Луна

— Ты же помнишь легенду об обратной стороне Луны? — слабый и тихий, его голос боле не похож на тот, который дарит покой и уверенность. Надломленным хрустом высохших веток колют язык последние слова, а протяжные вздохи надрывают судорожно сжимающуюся глотку. Больно не то что говорить — сама жизнь превращается в затянувшееся испытание. — Конечно… конечно помню, — Альфёдов глотает слёзы и пытается улыбаться — сломлено и совершенно неискренне. Совершенно не так, как улыбался ему ранее. Улыбка Ала была прекрасна — открытая и воздушная, будто бриз на каменном бережке журчащей речки. Она нежная и любовная, словно самый первый поцелуй. И Джаст хотел бы увидеть её ещё хоть раз, но сил на просьбы не осталось. — Тогда, — кашель вновь сотрясает его бледную грудь, ломает светлые брови и окрашивает в алый ткани, которыми укрыли его заботливые руки возлюбленного. Лишь на пару мгновений, Джаст ловит спасительный вздох и, превозмогая раздирающую боль, давит из себя слова. — Тогда я буду ждать тебя там. Это становится последним, что может дать этому миру Джаст, последним, что услышит от него Альфёдов — ни слова любви, ни запоздалых сожалений, лишь обещание длиною в вечность, которую им предстоит разделить. А в следующий миг растерзанная долгой болезнью грудь опадёт в последний раз и замрёт навсегда — точно также, как незаметно поблёкнет мутный взгляд тёмных глаз. И именно в этот самый момент Альфёдов действительно останется один — держа хладную ладонь и уже не сдерживая крики и мольбы, которые глотал подобно слезам. Джаста же будет ждать только прохладная тьма — бездонная и бесконечная. Он её не боится, даже на миг в нём не полнится запоздалое опасение или паника — спокойно он принимает и смерть и её последствия. «Дети Луны всегда возвращаются к звёздам» — так говорил его отец. И Джаст ему верит, всегда верил, а особенно в ту легенду, которую просил рассказывать вместо сказки. Хотя, верно, от той самой сказки она отличалась немногим. Вот только сам он верил в каждое слово, каждую витиеватую фразу. Легенда та передавалась из уст в уста в каждой семье их общины — все беловласые дети Луны знали, что их небесный родитель всегда наблюдает за ними. Оттуда и пошла молва о том, что когда-то давно, когда Луна ещё бродила в их мире, когда она жила среди своих детей и одаривала их своей мудростью — случилось ужасное. Молодая дева, совсем ещё юная и невинная, только-только прошедшая обряд Полной Луны и вкусившая плод нежной любви заболела страшной болезнью. И погибала она стремительно, болезненно и жестоко — её белоснежная кровь снегом ложилась на зелёные травы, а кристальные слёзы капелью разбивались об серые камни. И тогда, на последний день её мучений, пришла к ней Луна — сердце родителя разрывала тоска и жалость. Дева же не стала молить о жизни и выздоровлении, единственное, чего она пожелала от всей души и за что готова была отдать последний вздох — вечность, которую она разделит с возлюбленным. Срывая слёзы с бледных щёк, она молила Луну подарить им шанс отправиться к звёздам вместе, ведь, как-то было известно, небесные тропы позволяли пройтись по ним лишь единожды и только умершие вместе ступали на них одновременно. Луна услышала её последнее желание и решила подарить умирающей деве покой среди звёзд. В ту же ночь небесный родитель забрал покинувшее бренное и измученное тело душу и поднял её на небеса, но, вопреки порядкам мира, не повёл на звёздную тропу, а спрятал за своей тенью — там, где её не найдёт ни время, ни законы. Обратная сторона Луны стала её домом и убежищем, покуда земная любовь не отжила свои годы, да не встретилась с ней под светом родителя. И тогда они смогли уйти вместе — прямо туда, где и сейчас можно найти звёзды столь близкие, что они сливаются в одну. Джаст эти звёзды видел и часто за ними следил — вглядывался в неровные края и думал, много думал о том, как же милосерден их родитель, раз смог подарить столь прекрасную и ценную возможность остаться со своей половинкой навечно. Вот только, кто же мог догадаться, что он и сам вскоре будет молить восходящую Луну о повторении этого чуда — чтобы его душе спрятаться за родительской спиной, да дождаться, когда же и его половинка последует за ним на небесную тропу. Единственное, чего в болезненной слабости действительно боялся Джаст, так это больше никогда не увидеть Альфёдова. Наверно, именно поэтому, когда за беспроглядной тьмой он вновь смог увидеть яркий серебристый свет, то его сердце отпустили тиски сожаления. Открывая глаза, Джаст видит лишь бесконечную пустоту — всё соткано из серебра и звёзд, но вокруг ничего нет. Однако ж, самому Джасту ничего и не нужно — лишь чувствовать родительские объятья и понимать, что его самое заветное желание было исполнено. Теперь его тело вновь стало лёгким и подвижным, теперь он вновь может насладиться тишиной, которую не разрывает собственный кашель. Время в этом месте идёт совершенно иначе. Вернее, его и вовсе нет — Джаст не ощущает неумолимое течение этого неясного постоянства. Будто бы всё замерло и только он может двигаться и мыслить. Это ощущается странно, но если такова цена за сотворённое чудо, то он вытерпит его как лучшую награду. Всё же, серебряная пустота оказывается не столь бесконечной и безмерной, как казалось изначально. Когда-то Джаст находит озеро — обычное маленькое озеро размером в лужу. Оно притягивает взгляд и заставляет сердце трепетать — от предвкушения и неверия в такую благосклонность Луны. Неужели небесный родитель настолько мил со своими детьми, что даже на островке собственной воли позволит им наслаждаться дарованной вечностью? Джаст хочет в это верить и верит всей душой, ведь это единственное, что у него осталось. В серебристой глади он неожиданно видит образ — знакомый и такой родной. Ладонь сама собой тянется к непослушным вихрям белоснежных волос, однако лишь касается серебристой глади, создавая цикличные круги. Джаст ничего не чувствует, но разочарование пускает круги на его сознании, заставляя воду потерять покой. Теперь он не уверен, что это подарок, скорее, новое испытание, проверка сил и веры — не иначе. И всё же Джаст смотрит — вглядывается в картины новой жизни Ала. Он следит за тем, как тот проводит свои дни, как он разговаривает с его родителями и как теряет слёзы в меховых одеялах. И в такие моменты Джаст бы хотел утонуть — окунуться в эту призрачную гладь и утереть чужие слёзы. Однако его ладони лишь выводят круги на воде, да мешают разглядеть родные черты. Джаст всё больше верит в то, что это испытание. Альфёдову тяжело — это видно в медленных движениях, неторопливых словах и потухшем взгляде. Джасту не легче — впервые он мимолётно жалеет о том, что попросил о вечности, даже не зная её сути. Вот только вернувшиеся мысли о грядущей вечности на звёздном небе прогоняют эти моменты слабости. Он должен держаться — должен преодолеть незнакомую людям вечность, чтобы сотворить невозможное. Ведь именно этого он и желал. Иногда Ал приходит на места их памяти — сидит в одиночестве и смотрит в пустоту. Джаст тоже сидит рядом с озером и не смеет произнести и звука — в такие моменты ему кажется, будто бы болезнь вновь сжимает его грудь и разрывает внутренности. Вот только он умер и болезни больше нет. А боль есть. Ал любит гулять по лесу — отпрашивается по ягоды, однако зачастую лишь бесцельно бродит среди безмолвных сосен. Иногда он касается пальцами зелёных иголок — в такие моменты Джаст хочет по привычке напомнить ему об осторожности, однако вмиг осекается, отводя взгляд от призрачной глади. А Альфёдов будто и сам чувствует невысказанное предупреждение — резко одёргивает ладонь и смотрит на пальцы с сомнением и неверием. Джаст хотел бы верить, что это как-то связано, но лишь вновь напоминает себе о том, что здесь он не более чем далёкий зритель. Его задача — ждать. Проходит время — не для Джаста, для Альфёдова. Теперь он почти не плачет и иногда даже позволяет себе бледные улыбки — по праздникам, по особым поводам или веянию радости близких. Джаст смотрит на них будто жаждущий на воду — жадно и с трепетом. В такие моменты он особенно сильно желает оказаться рядом — приблизиться к всё также прекрасному и любимому Алу и обнять его так, как умеет только он. Вот только он всё ещё мёртв, а мёртвые не должны касаться живого. Первый праздник глубокого снега Ал проводит в одиночестве. Джаст не может не смотреть на одиноко украшенный двумя тарелками стол — одна полная еды, а вторая абсолютно пустая. Он знает, это для него — там привычными аккуратными кусочками нарезана оленина, а чуть поодаль, чтобы не смешались вкусы, лежит его любимый салат. Альфёдов сидит так до самой ночи — пока часы не пробили полночь и земной год не сменил другой. Лишь когда трясущаяся ладонь убирает полную тарелку со стола, Джаст впервые отворачивается от озера. Больно. И всё же, даже самые глубокие раны имеют свойство затягиваться. Именно это и происходит, когда Альфёдов впервые за долгое время общается с кем-то, кто не в ходит в круг его семьи и близких. Кажется, это их давние знакомые — те с большим трудом стараются вытащить погрязшего в собственных мыслях парня. Джаст им искренне благодарен, ведь только так в его душе вновь утихает боль. Счастливый Ал — это всё, что необходимо ему, чтобы даже в этой бесконечной серебристой пустоте чувствовать себя чуточку лучше. Однако, иногда Альфёдов будто бы вновь делает несколько шагов назад — он отдаляется от новых друзей и закрывается даже от самых близких ему людей. В такие моменты Джаст больше не может смотреть на бескрайнюю озёрную гладь — от одного только вида тех страданий, что переживает его любовь, становится плохо. Ещё никогда и никто не жалел о том, что просто-напросто существовал. Джаст, кажется, стал первым. Не имея возможность оказаться рядом, утешить и прошептать сотню глупых слов любви и обещаний он чувствует себя безмерно виноватым. За смерть, за жизнь и за любовь — Джаст искренне жалел и о том, что вообще подарил Альфёдову причину для медленной смерти вдали от остального мира. Ведь, если, думает он, не было бы их любви, не было бы той короткой, но наполненной чувствами истории, то Ал, возможно, сейчас бы не тратил собственную жизнь на бескрайние страдания, не окроплял рукава своих рубах горькими слезами. Вот только, стоило Алу вернуться в прежнее состояние и вновь открыться миру, как Джаст чувствовал себя ещё хуже — он корил себя даже за то, что он посмел так подумать о их любви. Ведь разве этого он желал, когда так молил лишь о возможности вечной близости с родной душой? Нет, совершенно не это. И именно поэтому Джаст отворачивается от озера и решает посвятить всего себя тому, ради чего здесь и оказался — ожиданию Альфёдова. Зачем травить душу бесполезными сомнениями и беспокойствами, если, в конце концов, всё померкнет, стоит ему увидеть, как здесь появится его любовь? И всё же, один лишь вид озера манил его бесконечно сильно — Джаст старался отвлечь себя всем, что было ему доступно. Самым надёжным средством, как не странно, оказались его собственные воспоминания — трепетные и ещё не потерявшие знакомое тепло из прошедшей жизни. В них он может как наяву обнять Альфёдова, почувствовать тепло его ладоней в ответ и ощутить прикосновения мягких губ на своих. В этих моментах они бесконечно счастливы, в них Джаст смотрит прямо в тёмные глаза и видит лишь любовь и нежность, которые совсем не похожи на боль и горечь, что он наблюдал ранее. В воспоминаниях Ал касается его загорелой щеки и улыбается открыто, ярко. Он плачет лишь от счастья и никогда — от горя. И Джаст счастлив вместе с ним — смеётся не своим голосом и кружит в замысловатом танце под традиционную музыку их общины. Он вновь надевает на тонкий и длинный палец неловкое колечко из зелёной травинки и вновь шепчет обещания о вечности. Альфёдов знакомо смеётся и кивает в знак согласия — он готов разделить с ним не то что вечность — целую бесконечность. Так действительно становится гораздо легче — не замечая течения времени и не различая смены года, Джаст может забыть о прошлых сомнениях. И всё же, даже несмотря на это, его душу всё ещё не покидают привычные желания — увидеть, услышать и почувствовать. Хотя бы на миг он мечтает уловить знакомую улыбку, игривый смех и блеск тёмных глаз. Несмотря на смерть, он всё ещё лишь слабый и влюблённый человек. Именно поэтому, спустя столько просмотренных воспоминаний он сдаётся — тянется к водной глади и с замиранием сердца заглядывает в неё. Он ожидает чего угодно — всё ещё несущего горе Ала, что вновь заперт от остального мира; счастливого и позволившего себе жить Ала, что хранит и также пересматривает ушедшие воспоминания; уже подошедшего к черте спокойной старости Ала, что с любовью и ожиданием просматривает их совместные вещи. Вот только судьба, кажется, вновь совершает тот же неожиданный виток, который сотворила и ранее, не позволив Джасту пережить слишком долгую зиму. Ал счастлив — смеётся почти как ожившая картина из памяти. Прикрывает ладонью бледные губы и жмурит чёрные глубокие глаза. Джаст очарован — вся его сущность тянется к этому сказочную образу и он готов утонуть в нём по-настоящему. Однако ж, теперь вместо его несуществующих ныне объятий Альфёдова заключают в другие — аккуратные и незнакомые ладони ложатся на плечи и притягивают к незнакомой груди. Джаст замирает — Ал смотрит своими сияющими глазами влюбленно, трепетно и искренне. Но не на него. Другой смотрит на того в ответ точно также, как когда-то смотрел на Альфёдова только Джаст — с бескрайней преданностью и желанием остаться вместе до тех пор, пока это позволит им судьба. Незнакомец касается губ Ала, но Джаст почти не видит этой картины — весь мир перед его взглядом бледнеет и поддёргивается мутной пеленой. Наверное, будь он жив, то обязательно бы ощутил нестерпимую боль. Вот только он мёртв, а мёртвые ничего не чувствуют. Ненастоящие слёзы скатываются по ненастоящим щекам. Весь Джаст — это лишь иллюзия. Да, его не должно быть здесь. Он не должен видеть то, что увидел прямо сейчас. Его истинный пункт назначения — бескрайнее звёздное небо, где он останется гореть до скончания времён. Он уже умер, так за что его продолжают мучить этими странными картинами? — Я люблю тебя, — это слова Альфёдова — они нежные, словно утренние поцелуи и прикосновения во время вечерних прогулок. Вот только говорит он их не Джасту — Джаста рядом нет, Джаст давно мёртв. — Не-е-ет, — борясь с собой за дыхание, сипло выдыхает Джаст, прикрывая уши ладонями. Вот только глупость — он услышит всё, что может наполнить это бесконечное серебро живым звуком. Даже закрыв глаза, он будет видеть все те же картины, которые не желает заставать. — Пожалуйста… — Моя душа, — наполненное любовью и искренностью обращение. Такое чужое и незнакомое — Джаст его не знает. Для Альфёдова он был всем — жизнью, нежностью и любовью, но никогда — душой. В этом ли заключалась главная мысль всего происходящего? — Пожалуйста, хватит! — его ненастоящее тело трясёт от рыданий и надрывного дыхания, однако Джаст попросту не может остановиться. Он отталкивается от тверди и раскачивается из стороны в сторону — будто бы это может облегчить его боль. Вот только холодное серебро осталось безмолвно к его просьбам и мольбам. Джаст всё также был заперт в этой бесконечности, всё также видел и слышал слова, которые не принадлежат ему. Даже не смотря на смерть он всё также чувствовал, как рушится мир внутри его хрупкой души. И никто, совершенно никто не придёт на хруст разбитого стекла. Разве он заслужил этого? Джаст опирается на колени и пытается отползти от злополучного озера, вот только лучше не становится — звуки полнятся и звенят прямо в его голове. Слова о любви, признания в верности и планы на будущее — всё то, чего у него больше не было теперь даровано другому. Альфёдов — весь он и вся его любовь теперь больше не для Джаста. Всё это для кого-то другого, для того, кто стал смыслом, построенном на пепелище сожжённого дома их ушедшего времени. Воспоминания, надежды и желания — какой во всём этом смысл, если прямо сейчас Джаст молил о том, чего так долго боялся? В пустоту бесстрастного серебра он шепчет слова о прощении и покое. Он даже не пытается перекричать обрывки чужих фраз — они для него превратились лишь в шум. Тёмными глазами он водит по невидимому небу и еле движет бледными губами. Он зовёт Луну, чтобы она, наконец, отвела его туда, где он и должен находиться, чтобы вернула его в течение потерянного времени. Но никто не приходит. Опираясь на твердь бесконечной тени он обводит невидящим взглядом свою клетку — в ней он словно сломленная птица, которая более не хочет летать. Джаст отказывается дышать — он мёртв. Джаст отказывается слышать — он мёртв. Джаст отказывается мыслить — он мёртв. Джаст отказывается… помнить… ведь он мёртв. Неизвестно, сколько проходит времени. Да и разве можно говорить о такой вещи в месте, где его никогда не существовало? Джаст не знает. Джаст даже не хочет думать об этом. Единственное, чего искренне желает Джаст — закрыть глаза и увидеть ту тьму, которая когда-то его отпустила. Возможно, он действительно согрешил? Всё же, в их приданиях также говорилось и о том, что грешные души, которые не смогли зажечь в своём сердце звёздный огонь будут отправлены в край, откуда уже никогда не смогут выбраться. Джаст считает, что именно это с ним и произошло — он был слишком самонадеян, слишком высокомерен и игнорировал всё, что не касалось его комфорта. Даже Алфёдова он обрёк на страдания по собственной глупости и жадности. Он ведь знал, что зима будет студёной, он знал, как слабо его здоровье, однако всё равно согласился гулять по ночному зимнему лесу. Да, всё именно так — он заслужил этого. И Алфёдов здесь совершенно не причём — этот светлый, добрый и нежный юноша открыл ему — чёрствому, подлому и жадному, — свою искреннюю душу, а он посмел опорочить её собственной смертью. Джаст обратил его лучшие годы жизни в страдания, наполненные бесконечными рыданиями и мыслями о звёздном небе, а теперь, когда Ал стал поистине счастливым, лишь пожинает плоды своих необъятных желаний. Всё именно так и никак иначе. Джаст мёртв и в этом его грех. И всё же, он искренне любил Альфёдова. Любил его улыбку, его смех, его ямочки на щеках, его кудрявые волосы и его прохладные ладони. Джаст любил целовать тонкие костяшки на пальцах, любил ощущать родные губы на своих губах. Он любил его тогда, когда называл странным, и он любил его тогда, когда называл единственным. Джаст клялся помнить его вечность и встретить на другой стороне — и прямо сейчас он находился здесь. Джаст отдал Альфёдову всего себя — и сердце и мысли и даже душу. В жизни и смерти Джаста не существовало боле места, где не было бы воспоминаний о их любви. Джаст был соткан из неё — он лишь подтверждение, что когда-то на белом свете двое подростков признались друг другу в чувствах, которые отрицали все остальные. Но где же всё это сейчас? И всё же, несмотря ни на что, Джасту не оставалось ничего, кроме бесконечного ожидания — без срока и конца. Из раза в раз он продолжал смотреть на холодное серебро, которое никогда не станет тем, что он так желал увидеть. И пусть времени тут не существовало, но Джасту казалось, будто бы он может ощутить то, как годы сменяют друг друга, как стихают голоса из озера, а трепетная и пылкая любовь перерастает в размеренный пламень чувств. Альфёдов уходит тихо, а вслед за ним и другой. Они точно успеют встать на одну тропу — Джаст знал это и без видимых доказательств. Они стали звёздами, которые будут так близки друг к другу, что, возможно, когда-то станут одним целым. И будут они гореть так долго и так ярко, что многие люди будут смотреть на небо и без труда находить островок их взаимной любви. Только Джаст никогда не воспылает на небе — он знал это ещё с момента, когда услышал чужие признания. Он ждёт того, кто никогда за ним не придёт. Ожидания Джаста никогда не окупятся, а жертвы так и останутся забытой историей его семьи. Единственное, что осталось от цельного и когда-то полноценного Джаста — это только звуки и несуществующие воспоминания. И вот, Джаст закрывает глаза. Впервые так, чтобы действительно перестать видеть серебро и то самое озеро. Теперь его встречает та же знакомая тьма — она всё ещё не пугает, ведь теперь Джаст действительно желает увидеть конец этой беспроглядной мглы. Звёзды на небе загораются только ночью, ведь при свете дня они никому не нужны. Звезда Джаста оказалась не нужна даже собственному создателю. Она тлела столь долго, что само её существование потеряло всякий смысл. Именно потому, когда Джаст вновь открывает глаза, он видит смутно знакомые очертания. Деревья. Сосны. Трава. Да, сомнений быть не может — это действительно оно. Реальный мир. Живой мир. И мёртвый Джаст. Сотканный из лунного света Джаст. Джаст, которому не нашлось места ни на небе, ни в бескрайней грешной мгле. Джаст, который ждал, но так и не встретил никого на той стороне. — Я буду ждать тебя там, — выдыхает в холод осеннего воздуха Джаст слова, которые ранее произносил столь часто, что, казалось, они отпечатались на его языке. — Я буду ждать, — вновь повторяет он то единственное, что осталось от его прошлого. — Буду ждать, — и пусть он даже не помнит того, кому это предназначалось. Воспоминания — лишь осколки. Прошлое — лишь рамка. И из этого никогда не собрать картину вновь. Он это знал… Кто… он?