Закулисье

Что речей только и об испытаниях, но что остается после?

      Смесь воска, пахучего ладана и чего-то слишком интимного — пота, усталости, невыговоренных слов. Сегодня запах был иной. В нем слышался привкус железа, настойчивый и тревожный, словно воздух хотел предупредить, но делал это слишком тихо. Тихое шуршанье одежды, шаги, томное дыхание, которое кто-то старался не выдать. Сгусток энергий после народа людей стоял дымом.       Рыжеволосая фигура сидела на мокрой траве в сумраке ночи, будто мир нарочно задерживал дыхание, не решаясь полностью погрузиться в глубокую тьму. Она казалась абсолютно спокойной, перед женщиной — узкий круг свечей, в центре которого лежали травы и кусок красной ткани. Нет бешенного взгляда, резких, настороженных движений, помутненного сознания. Пламя же дрожало на ветру, но не гасло, будто кто-то удерживал его силой, словно под невидимым куполом.       Виктория увидела ее случайно — или это само место вывело ее к ней, шаг за шагом, пока дорога не растворилась в ночи. Никого не осталось, все разошлись и осталась лишь тишина, ведьма знала, что это лишь обман, внутри шаманки всегда копошилась буря, горячая и опасная, готовая снести все за собой, не оставив и частички «Марьяны». Это сводило с ума и пугало.       Слишком много случайных взглядов, слишком много паузы, слишком тесное пространство за кулисами. Каждое столкновение, каждое молчаливое «привет» или случайный взгляд оставляли шрам на невидимой линии, которая связывала их.       Дым от свечей тянулся куда-то ввысь, растворяясь в этой ночи. Он складывался в тонкие линии, похожие на письма, написанные на незримой бумаге. Если Виктория — это ровный, выверенный почерк тёмными чернилами, строгий, с наклоном, то Марьяна — это строки, выведенные дымом: их буквы танцуют, текут, ломают форму, переплетаются, создавая живую картину. Искусство. Хаос. Жизнь.

Закулисье дышит чужим дыханием, дрожит

      Ладони огненной шаманки были испачканы чем-то темным, густым, как вино. Запах крови вплетался в сладость ладана, и от этого кружилась голова. Она текла тонкими ручьями из запястий, падала на землю, окрашивала траву. Марьяна не двигалась, только выводила ножом новые линии на коже, и каждая капля будто звенела громче, чем все звуки леса. Глаза прикрыты, словно она уже не здесь. Ночь утащила ее куда-то вглубь, туда, куда Вика не смогла бы дотянуться. — Черт… — сорвалось у нее шепотом. Но слова упали о землю и растворились в этой густой смеси запахов, страха и силы. Бесследно.       Виктория шагнула ближе. Воздух дрожал, свет гас, и с каждой каплей крови она чувствовала, как странное притяжение захватывает и её. Она ещё стояла, но ноги наливались тяжестью, дыхание стало чужим, будто оно синхронизировалось с дыханием Марьяны.       И тогда порезы начали множиться быстрее. Шаманка не поднимала ножа — они появлялись сами, как будто невидимая рука писала на её теле тайные знаки, которые можно лишь прочувствовать.       Холодная сдержанность и отстраненность Виктории сдавала. Плотный купол, выстроенный с опытом, трескался при виде этого умиротворенного лица, будто находящегося где-то далеко, на отдыхе, под теплым солнышком. Реальность же иная. Она находит ахиллесову пяту и с размахом ударяла острием правды. А правда в том, что Марьяна истекает кровью перед Викторией. Прямо сейчас. Прямо перед ней.       Хотела бы она знать о чем сейчас думает Марьяна, зачем она пошла на такой серьезный ритуал.       Слезы это не про Вику.

Слезы — это слабость, остающаяся за кулисами

      Но эти жгучие, колючие хрусталики воды катились по щекам, оставляя влажные следы.       Зачем? Зачем ты жертвуешь собой? Неужели нельзя быть нормальной? Неужели нельзя выбирать те магические практики, которые будут безопасны? Почему нужно идти на жертву?       Это Марьяна.

За кулисами боль, тщательно скрываемая на сцене

      Все за что она берется доводится и выкручивается на максимум. Словно испытывая эту жизнь, смакуя сильные потрясения она ныряет в эти ощущения с головой.       Если голодать, то не день, а десять.       Если помогать, то делать это с душой.       Если практиковаться, то достигать пиков ощущений.       Это не про Вику. Ее жизнь — это порядок, контроль, власть. Над собой в первую очередь. В графике, работе, четкие правила — везде. Над семьей, где муж и дети являются частью одной системы. И даже над книгой мертвых, где каждая страница строго предназначена для конкретной души. Вика, как черный кофе, который обладает определенным и характерным вкусом, он бодрящий, направляющий на выполнение задач, дающий настрой на день по определенному распорядку, где нет места молоку, воздушному, пенистому, растворяющему натуральный вкус в своей молочности, а значит чему-то что является его абсолютной противоположностью.       Тогда почему слезы текут? Почему? ПОЧЕМУ?       Иногда ей кажется, что она понимает Марьяну, но все же чаще она ее ставит в недоумение. Марьяна это когнитивный диссонанс в ее голове. Марьяна — это бурная среда. Марьяна — это одышка после долгого бега. Марьяна — это изощренный десерт, который приходится не всем по вкусу. Марьяна — это взъерошенные волосы после сна. Марьяна — это вопрос, не имеющий точного ответа. Марьяна — это дорогой парфюм, убивающий по началу своей резкостью, но раскрывающийся как самый приятнейший на свете запах. Марьяна — это мурашки по коже. Марьяна — это протекшие чернила на бумагу. Марьяна — это стопроцентный кортизол. Марьяна — это сорвавшийся голос. Марьяна — это узкая тропинка, которую не обойти.       Виктория опускается на колени перед ней.       Ветер сорвал последнюю свечу, и тьма сомкнулась вокруг круга. Марьяна сидела на земле, тело её дрожало, а кровь уже не капала — текла ручьями. Сердце колотилось так, что казалось, оно нарушит тишину. — Романова! — голос её дрогнул. Она ворвалась в круг, схватила её за руки. Горячая, липкая кровь залила пальцы, и в тот же миг боль врезалась в ладони, словно нож прошёл прямо сквозь кожу.       Она не отпустила. Даже когда на её собственной коже начали проступать порезы, даже когда грудь сдавило так, будто кто-то вырвал воздух. Виктория стиснула зубы и вцепилась крепче. — Вернись. Слышишь? Вернись!       Глаза Марьяны дёрнулись под веками, дыхание сбивалось, и Виктория почувствовала, как её собственная кровь смешивается с чужой. Мир вокруг колебался, сливался в дым и мрак, и вдруг стало ясно: она не спасает её — они идут вместе, в эту пропасть, деля каждую каплю боли.       Страх. Страх за эту безумную Романову, которая всегда идёт до конца, даже если этот конец — смерть. Словно петля на горле. Страх за эту женщину, которая могла позволить себе умереть — и сделать это красиво, так, как жила. Страх. Он разорвал грудь Виктории, ударил сильнее, чем все раны. Страх за эту чёртову Марьяну, которая всегда шла по лезвию, и сейчас могла уйти туда, куда она не дотянется. — Не смей… — выдохнула она, и в голосе впервые дрогнуло что-то сломанное. Шёпот, обращённый то ли к ней, то ли к самой себе, то ли к ночи, что молча смотрела на всё это.       И в тот миг Марьяна открыла глаза. Тёмные, бездонные, полные слёз — настоящих, горячих, прорывающихся сквозь силу, сквозь жертву. Она смотрела на Викторию так, как никто и никогда, голубые глаза были полны блеска, который мог быть и слезами, и отблеском огня, и последним отражением жизни. Она смотрела прямо на женщину, как в единственный якорь в этой трясине. Взгляд — глубокий, тёмный, полный горячих слёз, которые не должны были принадлежать такой женщине. Она смотрела так, будто мир исчез. — Зачем?.. — выдохнула она. Её голос был тенью, шорохом, но внутри Виктории он разорвался громом.       Слёзы жгли ей лицо. Она прижала Марьяну к себе, нарушив круг окончательно, и ночь будто рухнула — свечи погасли, ветер стих. Осталась только тишина и двое, связанные болью, но живые. — Потому что я держу тебя, — хрипло сказала Виктория. — И не отпущу.       В голосе не осталось ничего от её вечного контроля. Слова звучали сорвано, но в них было всё — страх, отчаяние и то самое «не смей», обращённое к смерти.              И Марьяна заплакала. Не за чужую судьбу, не за обряд, а за себя. Слёзы падали в кровь, сливались с ней, и эта страшная близость вдруг стала очищающей, как огонь, обжигающий, но дарящий свет.       Сквозь горячую пелену она смотрела на Викторию и поняла: та тоже не была той, кем казалась. Под холодным порядком пряталась бездна, острое и живое, рвущееся наружу. Маски трещали, и за ними проступала хрупкая, пульсирующая жизнь — как рана. Виктория — это нож, блестящий и безупречно острый, но слишком долго лежавший в ножнах. Виктория — это стальная нить, которая тянется и режет пальцы, стоит к ней прикоснуться. Виктория — это утренний кофе, горький и крепкий, и именно в этой горечи её сила. Виктория — это ровная линия, которую так и хочется искривить. Виктория — это звонкий выдох после сдержанного крика. Виктория — это пламя свечи, которое может и согреть, и обжечь.

И правда раскрывается в закулисье

Марьяна — развязавшийся узел, Виктория — туго натянутая струна. Марьяна — падение, Виктория — удерживающая рука. Марьяна — молния, Виктория — гроза, удерживающая ее в небе.

      Но вместе они — искры на мокрой земле: то, что не должно существовать, но вспыхивает вопреки