Дар Фуриозы

Ей снилось, что она летит. Ветер обнимает её, гладит крылья.  Она ножом рассекает его плоть — спиралью, точно яблочную кожуру, нарезает воздух.  Тело хочет сложить крылья и падать. Но ей страшно. Она удерживает его — как неопытный всадник норовистого, ловкого коня, которому хочется испытать скорость и силу. Тело подчиняется, потому что инстинктивно знает: вскоре всадник оставит его в покое и даст волю.  Они смотрят вниз. Птица знает, что там, внизу, бежит тёплая сладкая тварь, покрытая рыжим мехом. Она же видит далеко внизу — так далеко, что дух захватывает — лощину, залитую молочным туманом, живым, вьющимся, как пламя. Туман впитывается в лес — карминовый, малахитовый, медовый, винный, охряный, оливковый, терракотовый. Ей хочется видеть это вечно: чтобы умирание, горение осени никогда не заканчивалось, и полёт не останавливался.  Там, внизу, в тумане — её дом. Как корабль, убаюканный штилем. Пусть он спит вечно. Пусть, как замок из сказки, зарастает шиповником. Пусть губит каждого, кто хочет нарушить его мирный сон…  Птица больше не может ждать — мир переворачивается; голод, желание, инстинкт стирают пейзаж, нарисованный её человеческим, непрактичным разумом. Всадник не выдерживает скорости и оставляет своего коня.  Марта лежит в постели. Она не слышит, но знает, что девочка уже выскользнула из комнаты — юркая и бесшумная, как ласка. Пусть идёт. А она будет снова и снова проматывать в памяти полёт. — Это всё ты, старая тварь! Ты всё подстроила! — Пётр не стал тратить время на прелюдии и с порога кинулся в атаку, даже не заметив присутствия на кухне Якуба. Можана посмотрела на него как родитель, уставший от истерик трёхлетки. Якуб продолжал жевать ломоть хлеба со смальцем и даже не сбился с ритма. — Пётр, что ты имеешь в виду? Прошу тебя выражаться конкретнее. — Ты подстроила всю эту историю. Может быть, ты с ними сговорилась… Можана ничего не ответила. Пётр почувствовал восхищение её артистизмом, смешанное с раздражением — его без слов назвали непроходимым тупицей. Старуха направилась к кладовой, а Якуб наконец закончил жевать. — Хватит. Ты сам понимаешь: с ними кончать нужно. Каждый день рискуем, что они кого-нибудь сожрут и опять нам хуем помашут. Пани Можана дело предложила. — Но зачем провоцировать нападение? Накрыть их логово — и дело с концом! Девочки могут пострадать, вы об этом вообще подумали? — Пётр, и я, и пан Якуб рассматривали разные варианты, — Мо села за стол и поставила рядом со старым ведьмаком глиняную бутыль, а сама вернулась к своей фарфоровой чашке с чаем. Вендрович удовлетворённо хмыкнул и отлил себе в чашку неведомой жижи. — И ловля на живца подходит больше всего, — неторопливо заключил он. — Да с какой стати?! — Пётр почувствовал горький привкус предательства: эти двое оказались заодно. Событие небывалое. Но он всё равно не сдастся. — Потому что мы точно не знаем, сколько их там. Мы даже на сто процентов не уверены, что это те самые. К тому же есть ещё одно щекотливое обстоятельство, — глаза Вендровича запылали огнём паранойи. — Кто-то сверху может быть заинтересован. Это нужно брать в расчёт. Если мы их просто ликвидируем, то это будет акт необоснованной агрессии. Нас легко возьмут за жабры министерские. «Ведьма и ведьмак резню устроили!» А вот если они нападут первыми — пани Можана будет иметь полное право пустить их на сувениры. Якуб пригубил жижу и с шумом втянул воздух: кажется, жидкость была крепка даже для его лужёной глотки. Пётр, как маятник часов, ходил от стены до стены, сложив руки за спиной. Якуб всегда замечал закономерности там, где другие видели лишь совпадения. Теперь вот уверовал, что убивает не шайка бродяг, а какая-то преступная организация под прикрытием больших шишек. Что за бред! — Марта в курсе ваших планов? — внезапно его осенило, что не всё потеряно. — Я ей сказала, что всё под контролем, — равнодушно ответила Мо, потягивая чай. Пётр хотел бы быть факиром, который распилит эту женщину пополам, а потом забудет, как склеить обратно. — Ты ей сказала или нет? — В подробностях — нет, конечно. У девочки и так много проблем. Не хочется добавлять ей моральных терзаний ещё и по этому поводу. — Что ж, я ей сам всё расскажу и посмотрим, что она ответит. Старуха пожала плечами — в разрезе кимоно поднялись и опустились белые, как кость, ключицы. Казалось, что на теле их удерживает только складка кожи. — Ты волен поступать, как считаешь нужным, дорогой. Хочешь чаю? Пётр хотел было отказаться, однако вовремя осознал: сам он к ведьминой утвари приближаться не станет. Если он откажется — придётся голодать, пока не вернётся в город. Выбор был унизительный. К счастью, дверь приоткрылась, и на кухне появилась ещё не до конца проснувшаяся Марта. — Доброе утро, — протянула она, ничуть не удивившись собранию. — Вы не видели нашу Маугли? — Она осматривает дом. За ней приглядывают, не волнуйся. Чай или кофе? — воркующий голос Мо будто провоцировал Петра поскорее обличить подлость старухи. Он набрал в грудь воздух. — Здравствуйте, пан Якуб, — Тишь опустилась на стул. — Пап, ты что-то хочешь мне сказать? — Да, — в голове Ковальского звучали фанфары. — Кое-что выяснилось сегодня утром. — Да ну! — Ковальский пропустил её иронию мимо ушей. — Знаешь, почему на этот сарай решили напасть? — Пётр, — прервала его Мо, — в этом, как ты выражаешься, «сарае» есть множество вещей, значение которых ты понять не способен. А ещё это наш дом — мой, Марты, а теперь и нашей милой Ванды. Так что воздержись, пожалуйста, от обесценивания. — Это не имеет значения. Важно то, что у твоей бабушки возникла гениальная идея — спровоцировать шайку на прямой конфликт, чтобы их можно было без сожаления сожрать. В повисшей тишине Якуб довольно крякнул после нового глотка высокоградусной жижи. — Что ж, я так и думала. Спасибо, папа. Пан Якуб, полагаю, без вас тут не обошлось? — Тишь говорила так буднично, так смиренно, будто обсуждалась необходимость вызова сантехника. — Вы меня хорошо знаете, пани Марта. Если ваша бабушка или даже вы сами будете злоупотреблять своей властью, мне придётся вами заняться. Ничего личного — ремесло обязывает. Но в такой ситуации я готов объединиться даже с идеологическими противниками. — В какой такой ситуации? Якуб выпрямился. Его изборожденное глубокими морщинами, обветренное как у моряка лицо выражало высшую степень настороженности. — Горы — место нервное. Всегда так было. Да и граница близко — всякая дрянь туда-сюда шатается, — начал он медленно и издалека. — Пять лет назад кто-то порешил в поле местного дурачка. Как тряпку разодрал. И велосипед вместе с ним — в щепки. Я сразу понял — у нас гости. Но добраться до них не успел: они той же ночью в Чехословакию утекли, собаки. На следующий год сгорел хутор в Совиных горах, на самой границе — это уже была не моя территория, но мы с вашим отцом, пани Марта, не поленились туда наведаться. То, что эти сволочи не доели, мы потом долго по лесу собирали. Далеко от фермы. — Они ели людей?! — А что вы так глаза вытаращили? Для ведьмы-то это вроде не новость. Но ладно, слушайте дальше. Хутор был на отшибе, еле выяснили, сколько там народу жило. Восемь — пятеро взрослых, трое детей. Нашли шесть трупов: пятерых и младенца. Двое старших — как сквозь землю провалились. С тех пор у этих тварей словно крышу снесло — гонят людей, как зайцев, жрут гурьбой. И делают ноги за кордон. — Сколько всего человек они убили? — За пять лет? Больше дюжины. И это только то, что нам известно. — А дети? Сколько их пропало? Якуб нахмурился. Его брови сдвинулись, как тектонические плиты. — Кроме тех двоих? Ещё как минимум двое — похожим образом убили охотника и пастуха. Оба были с сыновьями, которых мы так и не нашли. Но точно не знает никто. — Зачем им дети? Что они с ними делают? — Я не знаю. А вот девчушка ваша скорее всего может кое-что рассказать. Или, пани Марта, вы сами это выясните. Пётр напряжённо ждал реакции дочери. История приобрела иной оттенок, и Ковальский чувствовал себя идиотом, которого спровоцировали свои способности продемонстрировать. Он спрашивал себя, почему Якуб ничего ему не рассказал об этом хитром плане. Но в душе догадывался: тот понимал, что Ковальский встанет на дыбы и будет против. — Да, это многое объясняет, — вздохнула Марта. — Можана, налей мне, пожалуйста, кофе. А она… Можана, Пётр и даже Вендрович смотрели на Марту, будто она должна была огласить судебный приговор. Но девушка смотрела в чашку и была погружена в свои мысли. — Мы не хотели тебя беспокоить, милая. Это ведь не твоя война, — наконец прервала молчание Мо. И Пётр почувствовал в этом явную ложь. Нет — она как раз хотела её беспокоить! Она хотела вернуть его дочь себе. — Теперь, похоже, всё-таки моя. Но вы пытались сделать что-то… эээ… официальным путём? У нас же есть какое-то там бюро безопасности? — Это полное дерьмо, а не бюро. — Долбоебы мундирные. — Бессмысленная трата времени. Все трое заговорили одновременно. — Понятно. У вас есть расхождения по поводу серийных убийств, но в отношении бюрократов все выступают единым фронтом. Но я попробую с ними связаться. Это будет правильно хотя бы с формальной точки зрения. А если не сработает… Мо, им ведь туда можно как-то позвонить? — Да, дорогая, пойдем, я тебе покажу. Тишь прихватила с собой недопитый кофе, и женщины ушли звонить в министерство. — Вижу, длительное общение с нормальными людьми на неё сильно повлияло. Всё-таки с волками жить — по-волчьи выть, — протянул Якуб, пристраивая поверх очередного бутерброда кусок солёного огурца. От дверей кухни Мо повела Тишь на второй этаж. Когда они отошли достаточно далеко от любопытных ушей, Тишь тяжело и громко выдохнула. — Почему ты мне сразу всё не рассказала? — в голосе не было обиды, только усталость. День едва начался, а ей уже хотелось снова оказаться под одеялом. — Милая, разве это могло что-то изменить? Они двигались по чёрно-белой плитке коридора с черепашьей скоростью. — Ничего, — услышала Тишь отчётливую реплику Кали. — У меня хотя бы было бы ощущение, что кто-то контролирует ситуацию, — да, наверное именно это ей и было нужно. — Кажется, вчера мы именно об этом и говорили. Но ты всё ещё сомневаешься. — Мартиша, — Мо остановилась, её руки легли внучке на плечи, — я не знала, насколько ты готова снова связать жизнь с этим местом. Ты ведь привыкла к законам простаков. А здесь всё иначе. — Это же какое-то средневековье — охота на волколаков!.. Полный бред! — простонала молодая ведьма. — Так не должно быть! — Да, бред и средневековье, — кивнула Мо. — Хочешь ли ты жить в средневековье? — Нет. Не хочу. Но я не могу иначе. — Ты не должна. Мы справимся. Даже этот идиот Пётр справится — с помощью Якуба, конечно. — Дело не в этом. Вчера я поняла, как мне всего этого не хватало. Мне страшно. Но не настолько, чтобы снова сбежать. Она чувствовала, как старая ведьма умело, почти незаметно, подталкивает её к выбору. Подсказки Кали тут были ни к чему. — Здесь всё не то, чем кажется, и никто никогда не говорит всей правды. Но мне будет легче, если я смогу рассчитывать, что ты не плетёшь заговоров за моей спиной. — Ты же меня знаешь, — усмехнулась старуха. — Это слишком большое искушение. Ну вот и всё. Ловушка сработала. Тишь даже показалось, что она почувствовала упругий щелчок пружины. Она только что сама сказала, что остаётся. Что хочет остаться — несмотря ни на что. — Нашу девочку зовут Ванда, — Можана сообщила это торжественным шёпотом, будто сегодня утром у неё родилась долгожданная правнучка. — Ванда? — Марта невольно улыбнулась этому обычному имени, которое так мало подходило необычному ребёнку. Хотя, если вспомнить дочь Крака*, то выбор казался не случайным. — Ладно, Ванда так Ванда. * Ванда, дочь Крака — персонаж древней польской легенды, относящейся к дохристианской эпохе. Она — мифическая принцесса, дочь Крака (Кракуса), легендарного основателя Кракова. основные версии легенды о ней: 1. Хроника Кадлубка (XII–XIII вв.) Ванда — мудрая и целомудренная правительница, дочь Крака. Германский князь хочет взять её в жёны, но она отказывает. Воины противника, поражённые её добродетелью, отказываются воевать, а князь кончает с собой. 2. Хроника Длугоша (XV в.) Германский князь Ритигер требует руки Ванды. Она отказывает, и он идёт войной. Чтобы избежать кровопролития, Ванда бросается в Вислу и погибает. 3. Версия Бельского (XVI в.) Ванда собирает войско, побеждает германцев, но после победы кончает с собой — из благодарности богам или из усталости. Ну вы понимаете - женщина заебалась.