Сказки заканчиваются, а чудовища остаются

У них большой и просторный дом на тихой, сонной улочке в пригороде Токио. Всего два этажа плюс мансарда, но много комнат, широкие коридоры, высокие французские окна, огромный сад и внушительный каменный забор, увитый виноградом — стиль больше европейский, чем японский. От крыльца к мощеной крупным булыжником подъездной дороге спускается лестница в три ступени и плавно изгибающийся пандус. Несмотря на небольшое количество этажей в доме есть лифт, а в лифте — множество кнопок. Увидев их, Сугуру долго недоумевал зачем, пока Сатору не сказал, что шутки ради и в честь того, что Сугуру слишком увлечен разными сверхъестественными штуками. Сатору вообще очень любит шутить на тему увлечений своего партнера, но никогда не язвит и не издевается. Он мог делать так, когда им было по шестнадцать, но не сейчас, в тридцать лет. Сейчас Сатору вообще очень внимательный и предупредительный, когда речь заходит о Сугуру. [сейчас — ключевое слово] В конце старшей школы, Сугуру Гэто хотел поступить в Токийский университет на кафедру литературы, чтобы в будущем специализироваться на мифах и легендах. Сатору Годжо из-за давления семьи собирался отправиться на факультет бизнеса и финансов в университет Киото. Они тогда впервые за все время своих отношений серьезно поссорились. Сатору насмехался над тем, что с подобной специализацией Сугуру никогда не добьется успеха в жизни, Сугуру злился и отвечал, что у Годжо просто нет возможности поступить туда, куда зовет сердце. Поступление в разные университеты означало необходимость строить дальнейшие отношения на расстоянии и сам факт этого уже доводил Сатору до психоза. Он становился злым и дерганным, совсем как в начале их знакомства. В первом классе старшей школы у Сатору была идеально короткая стрижка, идеальная форма и просто непередаваемая ненависть в сторону всего, что выбивалось из рамок так называемой «нормы» В список таких вещей попадал одноклассник Сугуру Гэто — со слишком длинными волосами, сережками-гвоздиками в ушах и с легким макияжем на лице… ну и за компанию в этот же список попадала собственная ориентация Сатору. Ему нравились парни, но наследнику древнего аристократического клана не положено интересоваться представителями собственного пола, какими бы красивыми те ни были. [а самым красивых из всех виденных Сатору парней был Сугуру] Злость превратилась в подколки и подъебы, Сугуру отвечал ехидством и острыми замечаниями. «Выглядишь, словно пидор с размалеванным лицом. Небось сосешь после школы всем желающим?» «Всего лишь гей, Сатору. Пидор тут только ты — потому что цепляешься ко мне. Между прочим, тот кто яростней всего наезжает на человека с другой ориентацией, чаще всего и сам оказывается латентным геем» Сугуру был весьма хорошо подкован в психологии людей и когда у Сатору заканчивались аргументы Годжо элементарно лез в драку. Стычки случались где угодно — в классе, в столовой, на крыше и на заднем дворе школы. А закончились болезненным поцелуем, искусанными губами и отчаянными попытками зажать друг друга в одной из многочисленных школьных кладовок. Рубеж отрицания себя оказался пройден, но, когда настала пора выпускного Годжо осознал, что не может потерять Сугуру из вида и позволить ему поступить в другой универ. Они оба понимали данный факт, но Годжо оказался до истерики не способен переступить через себя. Дело кончилось крупной ссорой, после которой Сатору, хлопнув дверью класса, отправился домой, а Сугуру отправился на вписку к одному из знакомых, чтобы как следует залить алкоголем все обидные слова, брошенные Годжо в порыве злости. Вписка закончилась полной темнотой в голове. Сугуру помнил, как опрокинул в себя черт знает сколько пива, потом шли уже более смутные воспоминания о том, как он блевал в крохотной ванне, затем кто-то предложил отвезти его домой… и все. Пробуждение произошло уже в больнице, несколько дней спустя. Машина попала в аварию — водитель тоже был пьян. Сугуру приложился головой о приборную панель, подушка безопасности просто не сработала, но его спас пристегнутый ремень. Перед авто оказался смят, ноги зажало и, чтобы достать Гэто, металл пришлось резать автогеном. Он не умер, не сгорел, не остался изуродован. Ему повезло. Пострадали только сухожилия ног — так, что ходить Сугуру больше не мог. Водителю повезло меньше — он отправился сразу в морг. Сатору извинялся за свое скотское поведение накануне и почти не отходил от постели Гэто, считая себя виноватым в том, что именно из-за их ссоры Сугуру вообще отправился на ту злосчастную вечеринку, ведь он никогда раньше не позволял себе выпить столько алкоголя. Сатору извинялся… и предлагал отправиться с ним в Киото, напирая на то, что Сугуру теперь понадобится внимание и помощь, а также дорогостоящее лечение и реабилитация — намного более дорогое в сравнении с тем, что могла себе позволить семья Гэто. Это оказалось настолько унизительно, насколько Сугуру никогда и никто не унижал, к тому же наложилось на посттравматическое расстройство и депрессию, превращаясь в гремучую смесь, буквально разъедающую парня изнутри. Это оказалось настолько унизительно, что перевесило даже ту любовь, которую Сугуру испытывал к Сатору. Именно поэтому, когда врачи сказали, что его можно выписывать, Сугуру позвонил не родителям, а старшему брату, давно уже живущему отдельно от семьи и приезжающему в Токио хорошо если раз в год. Кэндзяку молча выслушал, молча приехал и молча забрал Сугуру с собой — из больницы, из Токио и из жизни Сатору Годжо. Япония — довольно специфическое место. Большая часть жителей централизованно живет в нескольких больших городах, в которых может сложиться впечатление, что страна перенаселена. И в противовес мегаполису, по всем островам разбросаны сотни почти заброшенных деревень, где обитает лишь некоторое количество стариков. Часть из этих мест даже официально убрано с карт — туда не ходят автобусы, там больше нет никакого муниципального обслуживания. Заброшенные поселения, городки-призраки с потрескавшимся асфальтом, брошенными домами, оборванными линиями электропередач и полным отсутствием связи с внешним миром. Кэндзяку жил в подобном местечке. Собственная скважина, солнечные батареи, огромный генератор, большие теплицы, внедорожник, способный преодолеть даже абсолютное бездорожье, спутниковая антенна. Рай отшельника, куда он забрал с собой младшего брата. Сугуру требовалось лечение — даже не его телу, а его разуму. Всегда способный дать отпор любым обидчикам, спортивный, сильный, быстрый парень оказался ограничен со всех сторон и никак не мог с этим смириться. Теперь ему было доступно два вида передвижения — на инвалидном кресле или ползком, на руках. Потребовались годы истерик, горы антидепрессантов и сотни консультаций с психотерапевтом через онлайн-сессии, чтобы найти хоть какой-то подобие равновесия. Кэндзяку же умудрялся балансировать между работой в теплицах, научными опытами, написанием статей и заботой о младшем брате — за что Сугуру ему бесконечно благодарен. Разница в возрасте между Сугуру и Кеном исчислялась почти в двух десятилетиях, Сугуру был внезапным и поздним ребенком за которым родители уже просто не успевали смотреть, поэтому воспринимать Кэндзяку в качестве отца казалось легче и проще. Просто забавный факт — не смотря на впечатляющую разницу в возрасте, братья напоминали друг друга как копии из ксерокса. И по мере того, как Сугуру взрослел, сходство становилось все отчетливей, порой вызывая мурашки у неподготовленных людей. Единственные отличия состояли в разнице цвета их глаз и в стигмате Кэндзяку — широкий горизонтальный шрам, идущий через лоб, оставшийся от давней операции на мозге. Именно благодаря Кэндзяку Сугуру решил получать высшее образование заочно. Хоть он больше не мог бегать по городу в поисках материала для своих исследований, Сугуру научился находить всех нужных людей в сети. Форумы и социальные сети, приложения для знакомств и онлайн-встречи, удаленные звонки через спутниковую связь и бесконечные посылки с материалами для работы. Сугуру смог не сломался. Но, стоит честно признать, он думал о том, что находись в тот период времени рядом с Сатору и точно бы свихнулся. Потому что Сатору Годжо это большой ребенок, которому самому требовался взрослый. Он не просто хотел внимания — он требовал его, как любой ребенок, не привыкший получать отказа в своих хотелках. Здоровый Сугуру мог бы противостоять всему этому. Покалеченный Сугуру мог бы только злиться в ответ, ровно до тех пор, пока они не поругались окончательно. А ведь Сатору его искал. Об этом рассказали родители, с которыми связывался Кен. Об этом рассказывала Сёко — их бывшая одноклассница с которой Сугуру восстановил связь спустя какое-то время. Об этом рассказывал куратор из университета, которому Сугуру отправлял по электронной почте контрольные и проверочные работы, курсовики и диплом. «У твоего друга хватает настырности и денег, но не хватает влияния и связей» — как-то констатировал Кэндзяку. — «Он может тратить немалые средства, которые ему выдают в качестве карманных денег, может нанимать на них детективов и пытаться подкупить связанных с тобой людей. Но пока он не станет главой семьи, пытаться выйти на мой дом совершенно бесполезно. Для этого нужны связи, нужны люди с определёнными знаниями, способные отследить спутниковый сигнал. Учитывая все это, твой Сатору будет бегать кругами еще лет двадцать» «А потом?» — Сугуру знал, что его брат далеко не простой ученый-хиккикомори, учитывая немалые размеры его владений и лаборатории, оснащенные по последнему слову техники. «А потом тебе придется самому с ним справляться, потому что я не собираюсь позволять тебе сидеть на моей шее будучи сорокалетним лбом. Да и ты сам скоро взвоешь, если будешь изо дня в день лицезреть мое кислое лицо и при этом не иметь возможности элементарно выбраться в город» Кен был прав. Он всегда оказывался прав. Даже прикованный к инвалидному креслу, Сугуру ощущал, как тесно ему становится в условных «четырех стенах», вдали от цивилизации. Работа с психотерапевтом принесла свои плоды — мысль о том, что нужно выбраться в общество пугала уже не так сильно, хотя тот факт, что на него будут пялиться со стопроцентной вероятностью, ужасно раздражал. Вскоре после условного «выпускного» в университете, Кэндзяку помог ему собраться и добраться сначала до дома родителей, а потом до Токио, где у Сугуру намечалась первая в жизни презентация, посвященная его опять же первой книге «Современные городские легенды Токио» По сути, он написал книгу в качестве дипломной работы, а куратор предложил выпустить небольшой тираж, который неожиданно быстро разошелся. Спустя еще несколько допечаток появилась своя небольшая фанатская база — те самые подростки с горящими глазами, обожающие испытания на храбрость; девчонки, раскладывающие карты Таро; эпатажно одевающиеся молодые люди, называющие себя медиумами; женщины и мужчины, верящие в то, что у обыденного и скучного мира есть иная сторона. В отличие от Европы и Америки, сама суть азиатских стран вплоть до нынешнего времени пронизана множеством не потерявших силы обычаев и примет. «Люди рвутся изучать космос и мечтают о встрече с внеземными формами жизни, хотя до сих пор не изучили на все сто процентов ни собственную планету, ни возможности человеческого тела и разума…» — от волнения и нервного возбуждения у Сугуру подрагивали пальцы, а ладони становились противно-липкими, но в зале никто не смеялся, никто не пытался его перебить, как случалось в школе, когда он просто хотел поделиться тем, что его интересовало и будоражило. Под чужим пристальным вниманием Сугуру заставлял себя не сбиваться с мысли и не блеять, излагая заранее продуманный текст. «… я не биолог и не химик. Скажем так — эти области знакомы мне только теми основами, которые преподают в школе. Но мне не нужны эти знания, чтобы утверждать — мистика такая же часть человеческой жизни, как и точные науки. На самом деле она и есть часть тех самых наук. Просто вспомните то, что знакомо любому школьнику благодаря современной культуре. Аниме, дорамы, книги, устный фольклор — во многих из этих источников мы можем увидеть паттерны, связанные с мистикой. Для самого простого примера… жертвоприношение. Вы наверняка могли видеть постановки сцен или читать соответствующие эпизоды о том, как жители совершенно разных мест, сталкиваясь с буйством природы, — таким как не заканчивающийся дождь или, наоборот, долго длящаяся засуха, или нападки осмелевшего хищника, — приходили к выводу, что боги, либо духи, чем-то недовольны. И, что их остро необходимо задобрить. Это уже отсылает нас к такой науке, как психология» «Люди всегда искали объяснения, искали закономерности в мире вокруг них. Зная подоплеку происходящего, перестаешь бояться и знаешь, как действовать. Да, я не могу выяснить те научные закономерности и изобличить тонкие энергетические процессы, из-за которых возникают различные сверхответственные явления и поэтому оставлю данную работу на откуп серьезным ученым. Призраки, проклятые предметы, артефакты, мистические места — моя цель состоит в том, чтобы найти причины их возникновения, не сами процессы, но социальные действия, совокупность обстоятельств, что привели к возникновению определенных вещей. А также найти возможности с ними справиться — познакомиться с очевидцами, вывести хоть какую-то формулу, которая, при неожиданном столкновении со сверхъестественным, поможет людям выбраться с минимальными потерями…» Он сбился всего один раз — когда увидел в конце зала высокую фигуру, которую в полумраке можно было бы принять за какое-то существо из тех городских мифах, о которых Сугуру рассказывал. И, правда, зачем порядочному живому человеку нужны темные очки в итак слабо освещенном помещении? Не говоря уже об абсолютно белых волосах. Сатору Годжо ни прошел в зал и ни сел на один из стульев, предпочитая оставаться в тени высоких стеллажей книжного магазина, где проходила встреча с читателями. Он просто стоял и ждал, пока Сугуру подпишет последнюю книгу и все гости разойдутся. Только после этого отлепился от полок и двинулся вперед. Кажется, за те годы, что они не виделись, Сатору стал еще выше и неслабо раздался в плечах. Уже не долговязый, а просто высокий, с хорошо проработанной фигурой, двигающийся плавно и аккуратно. Одновременно и похожий, и не похожий на самого себя. Сугуру стоило смываться, еще когда он увидел, как это чудовище к нему приближается, но не смог сдвинуться с места. «Что, сесть в зале среди других читателей уже ниже твоего достоинства?» — да, Гэто не удержался. «Бей или беги» — базовый пакет реакций любого нормального человека. Бежать Сугуру не мог. Но на его попытку обдать оппонента волной яда, Сатору даже не отреагировал. «Думаю, если б я сел среди твоих читателей, то привлек слишком много ненужного внимания. Но ведь это встреча не для того, чтобы они пялились на меня, открыв рот, а для того, чтобы они слушали тебя» — Сатору подошел вплотную, тоже пропустив любые общепринятые приветствия, положенные после долгой разлуки. Его тень накрыла всего Сугуру… а потом Годжо вдруг опустился на колени, как в какой-то глупой дораме с обилием розовых соплей и сердечек, нарисованных дешевейшей компьютерной графикой. — «Я виноват. И я по тебе ужасно скучал, Сугуру» Гэто мог бы ожидать разозленного шипения, брошенных в лицо обвинений, криков или просто раздраженной беготни из угла в угол, но Сатору смотрел на него так, как никогда в жизни — серьезно и спокойно. А еще у Годжо оказались неимоверно огромные ладони, выросшие вместе со всем остальным его телом. Он сцепил их в замок на коленях Сугуру, чуть сжал. Как бы Гэто не тренировался, ноги все равно казались слишком худыми, к тому же были вечно холодными, вынуждая набрасывать на них плед, но ему пришлось оставить тот в арендованной на первое время квартире, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощно на людях. «Я… я тоже по тебе ужасно скучал» — вся тщательно выстроенная защита осыпалась отсыревшей штукатуркой, открывая болезненно пульсирующее живое мясо. — «… но я не мог с тобой остаться. У меня не было сил тащить даже себя, не говоря о том, что ты бы просто свихнулся, не получая привычного количества внимания» Ох уж эти причины «почему» Они звучат так логично, когда думаешь о них на приёме у психотерапевта или один на один со своей виной. А стоит предъявить подобное Сатору и звучит так, как оно и есть — просто жалкие оправдания собственной слабости. Пальцы Сатору чуть сжались, их жар бросал в дрожь, почти прожигая джинсы Сугуру и заставляя заткнуться. «Тебе больше не придется думать о моих слабостях. У меня было время для работы над ошибками. Просто разреши попробовать еще раз. Я тебя люблю Сугуру — слышишь? Я научился проговаривать это вслух» Лицо Сугуру в этот момент, наверное, выглядело невероятно удивленным. «Лучше бы уж ты меня проклял напоследок, Годжо. И что мне теперь с этим делать? Я ведь уже настроился на то, что ты должен меня ненавидеть за мой побег» Сугуру умел говорить «нет» В том числе он умел говорить «нет» Сатору, иначе тот просто сначала сел бы ему на шею, а потом потерял всякий интерес к вечно согласному влюбленному идиоту. Но в тот момент он просто не смог отречься от того, что казалось потерянным и уничтоженным очень и очень давно. Это было так глупо и так опрометчиво, так наивно и совсем не по-взрослому — просто согласиться уехать с Годжо тем же вечером. В машине Сатору было даже предусмотрено гребанное место для парковки инвалидной коляски. От одного этого факта по спине ползли сотни мурашек. Все, что Сатору мог узнать, это дату встречи Сугуру с читателями. Да и после стольких лет… машина выглядела ухоженной, но обжитой и совсем не новой — куча мелочей в бардачке и под лобовым стеклом, чуть потертая кожаная обивка… запах Сатору Годжо, пропитывающий все и вся внутри. Сугуру проглотил язык вместо того чтобы спросить «как долго?» Как долго Сатору надеялся на то, что сможет вернуть Сугуру в свою жизнь? Уже в машине Годжо проверил, как зацепились крепления, помог Сугуру пристегнуться и, перегнувшись к задним сидениям, взял оттуда свою кожаную куртку, чтобы набросить ее на чужие колени, а потом включил печку на самый мягкий обогрев — едва ощутимый и не выжигающий кислород из маленького закрытого пространства салона. Сатору не просто казался — он стал старше, как и Сугуру. И его забота, его приготовления, хоть и вызывал дрожь, но не унижали, как в прошлом. Надо было предложить заехать в кафе и купить какого-нибудь фастфуда, чтобы поесть на ходу, посмеяться, разрядить обстановку. Но Сугуру молчал всю дорогу от книжного магазина, до высокого многоквартирного дома, где в то время жил Сатору. У крыльца имелся пандус, а в лифте хватало пространства. Складывалось неловкое ощущение, что Сатору жил все эти годы, готовясь к возвращению Сугуру и тот украдкой косился в зеркальные стены, каждый раз ловя на себе чужой взгляд, заметный даже сквозь затемненные очки. Нет, все же не совсем черные, скорее хамелеоны. «У тебя все еще болят глаза от солнца?» — прозвучало максимально неловко. «Да, куда бы оно делось?» — Сатору усмехнулся, но взгляда не отвел, даже понимая, что его поймали за разглядыванием Сугуру. Гэто привык к тому, что его коляску мог везти куда-то только Кэндзяку. Ни родители, ни редактор из издательства, ни куратор из университета. Поэтому то, как Годжо сжимал резиновые навершия ручек казалось чем-то почти неприличным. Они ведь когда-то спали вместе, видели друг друга в самых разных позах, ситуациях и ракурсах… но именно данный факт был до ужаса похож на самые первые неловкие прикосновения, замаскированные под случайность. На одном уровне с шестнадцатилетним Сатору, дышащим ему в шею посреди очереди к раздаче в столовой. На одном уровне с осторожным прикосновением к его коленке, когда они впервые сели за одну парту и Годжо испытывал нервы Сугуру на прочность, притрагиваясь к нему под столешницей посреди набитого возможными свидетелями класса. Сугуру сохранил каждое из тех воспоминаний, тщательно полируя и бережно ухаживания за ними все годы выбранного им самим же одиночества. Замок входной двери тихо щелкнул от прикосновения магнитной карты к считывателю. Квартира оказалась большой, затемнённой и с металлическими поручнями вдоль стен. Такие же установил в своем доме Кэндзяку, чтобы Сугуру мог самостоятельно забраться обратно в кресло, если вдруг его занесет на повороте, и он упадет. «Чай, ванна, ужин?» — прозвучало… странно. Будь у Сугуру шерсть, и она бы встала дыбом от интонации Сатору. Он словно уточнял «тебе нужно срочно что-то из этих пунктов?» «Нет… ничего такого» — собственный голос Гэто прозвучал тихо, как замолкающий отголосок эха. В животе все стянуло узлом. «Прекрасно» — очки Сатору бросил на трюмо в прихожей так, что те жалобно звякнули и отлетели на самый край узкой полки. От кроссовок он избавился не менее быстро, отбросив в итоге назад, к двери и снова навис над Сугуру, словно хищник над добычей. Но не кинулся. Просто повел головой, вдыхая запах волос, едва ощутимо коснулся кончиком носа длинных гладких прядей. Руки Годжо прикоснулись не к плечам Сугуру, но к спинке кресла, скользнули вниз и, подцепив края собственной куртки Сатору, стащили ее, отбрасывая на пол. Длинные сильные пальцы почти погладили чужие щиколотки, цепляясь за края тканевой обуви. Сугуру не заморачивался, одевал что-то удобное и почти домашнее просто для приличия, а не из-за необходимости идти своими ногами. Нет, его ноги не потеряли чувствительности после аварии. Он полноценно ощущал их, даже с поврежденными сухожилиями, просто не мог нормально стоять или ходить. Однако Сугуру точно не знал, что шрамы, оставшиеся сзади, там, где хирурги сшивали поврежденные ткани, настолько чувствительны. По крайней мере когда он сам прикасался к ним, то не замечал ничего подобного. А пальцы Сатору оказались не только горячими и твердыми, но еще и безумно шершавыми, мозолистыми. Руки, каких не могло быть у Сатору-подростка, как бы тот не занимался спортом на уроках и в секциях. Для таких мозолей нужно стирать мясо в кровь — Сугуру знал, потому что сам тренировался до потери пульса, не желая превращаться в жалкий и хрупкий овощ в инвалидном кресле. «Не больно?» — в полумраке казалось будто глаза Годжо пульсируют неоном, ловя малейший свет. «Уже давно не больно» — в горле стало сухо и Сугуру замолк, судорожно сглатывая, когда его лодыжки обхватили сильнее, погладили открытую кожу, а затем потащили со ступней обувь вместе с тонкими и низкими спортивными носками. «Извини» — снова проговорил Сатору, стиснув чужие щиколотки сильнее, на мгновение утыкаясь лицо в колени Сугуру… и тут же отпустил, не дожидаясь ответа. Сугуру едва успел уцепиться за чужие плечи, когда его вздернули вверх. Впервые за столь долгие годы соприкоснувшись так близко с чужим телом, он словно обжегся, но только прижался плотнее, стиснул бедрами чужие бока, сожалея о невозможности зацепиться лодыжками. Но руки Сатору держали его под задницу и так легко удерживали на весу — тоже что-то новое и странное… и будоражащее. От губ Годжо пахло ментолом и жвачкой, и черт знает, чем еще сладким. Поцелуй был сладким, горячим, влажным и долгим. Сугуру заново учился целоваться, заново исследовал чужой рот, линию идеально ровных зубов ради которой Сатору всю среднюю школу и часть первого года старшей школы носил брекеты. Хотелось откусить чужой язык и оставить его у себя во рту навсегда. Они стукнулись зубами и одновременно рассмеялись — вот что действительно не изменилось. Потом язык Годжо полез в рот Гэто и мазнул по его клыкам. К сладко-ментоловому привкусу прибавилась нота меди. «Какие острые зубки ты отрастил. Стал вампиром, Сугуру?» — шепнул Сатору, вздергивая Гэто еще выше, так, чтобы черные волосы упали вокруг них густым гладким занавесом. «Да, и теперь я вечно молод. Так что, когда ты состаришься, мне придется искать кого-то на замену» — может быть именно острый язык Сугуру и следовало откусить, но Сатору лишь рыкнул, словно раздраженный огромный кот и стиснул чужую задницу так, что Гэто охнул. Синяки останутся стопроцентно, а Сатору даже не подумал останавливаться. Он мял и тискал, заставляя ощутить себя детской игрушкой в безжалостных руках. [заставляя ощутить себя живым] Сугуру не хватало воздуха. Он дышал и не мог надышаться чужим ароматом, впитывал тепло тела Сатору каждой клеточкой своего естества. Казалось они никогда и не были вместе, все предыдущие интимные моменты смазались и выглядели выцветшими от времени акварельными красками в сравнении с тем голодом, который они сейчас пытались удовлетворить. «Убедись в том, что хорошо меня держишь» — голос Сугуру охрип и превратился в тихий шепот. Он заставил себя отпустить чужие плечи, просто доверяя тому, что Годжо его не уронит и стянул джемпер через голову одним движением, даже не «стянул», а «сорвал», сбросил, как старую кожу. И не успел опустить руки, как ощутил на себе чужой язык — Сатору сильнее стиснул задницу Гэто, прижал к себе так, будто хотел впечатать его в себя и теперь жадно лизал гладкую кожу на груди, собирая вкус соли и возбуждения. [а казалось будто он облизывал болезненно сжимающееся и судорожно пульсирующее в груди сердце] «Хочешь меня съесть?» — вот и все, что Сугуру смог из себя выдавить. «О, я действительно тебя съем» — Сатору вскинул голову и усмехнулся так, что в животе на миг все скрутило от всплеска адреналина и не понять, чего в том было больше — возбуждения или страха. Сатору Годжо, которого Сугуру знал — он вообще умел когда-либо смотреть «т а к»? Сатору усмехнулся шире, а потом крутанулся вокруг своей оси от чего у Сугуру закружилась голова и он ощутил дезориентацию, как на опасной карусели. Когда вестибулярный аппарат справился с перегрузкой, они уже были в комнате — в спальне. Тяжелые и плотные шторы закрывали окна, здесь царила почти полная темнота, если не считать вечернего света слабо проникающего из-под края ткани и тускло мерцающего электронного будильника на тумбочке у изголовья. Солнце сядет через каких-то минуть двадцать-тридцать — в Японии всегда так. И тогда сюда не сможет пробраться ни малейшего лучика света — Сугуру знал это больше подсознательно, нежели мог определить логически. Сатору опустил его на постель и сам снял верх своей одежды, накидывая на электронное табло, сокращая, съедая последние крохи света. «Если ты вампир, то я просто монстр из-под кровати» — в голосе Годжо звучало приглушенное веселье, он рыкнул и упал на Сугуру сверху, кусая то за шею, то за плечо, оставляя болезненные метки и заставляя партнера смеяться от подобного шоу и охать от того, как кожа вспыхивала огнем под чужими зубами. «Вон оно что. Написал книгу о том, как выжить, столкнувшись со сверхъестественным, а сам оказался жертвой подкроватного монстра. Стыд мне и позор» — хоть Сугуру еще и мог смеяться, но его руки тряслись, как у наркомана в завязке, которому предложили новую дозу лучшего из возможных наркотиков. Мозги просто отказывали. «Ты можешь попытаться вырваться и спрятаться от меня под одеялом» — прорычали из густеющей темноты… и Сугуру вдруг пихнул Сатору в плечи, а потом резко перевернулся на живот и благодаря своим сильным рукам, а также не ожидавшему подобного Сатору, даже смог добраться до середины постели. «Помогите! Едят!» — только и успел словно идиот выдать Сугуру, когда на него сзади навалились уже совсем не шуточно, прижимая просто невероятным весом к мягкому покрывалу. -… или насилуют» — только и удалось сдавленно выдохнуть. Когда Годжо «нападал» в первый раз, то держал большую часть своей массы тела на весу, а сейчас, Сугуру в полной мере ощутил то, что его «бывший» уже совсем не щуплый подросток. Мало того, что дорос до двух метров, так и весит теперь никак не меньше сотни килограмм — и это одни лишь мышцы. «Мне нравится второй вариант» — голос Сатору стал таким низким, что отдавался вибрацией в костях. Сильные и ловкие руки протиснулись Сугуру под живот, почти вырывая с мясом кнопку и молнию ширинки. Он стащил джинсы вместе с бельем, разом оставляя Сугуру абсолютно голым и беззащитным, при том лишь на мгновение приподнимаясь, чтобы избавиться от лишней ткани. Это было почти физически больно, это действительно могло напоминать изнасилование — в той его игровой форме, о которой мечтают особо экзальтированные женщины, когда описывают свои самые непристойные фантазии и потом продают их таким же, оголодавшим читателям. Почти современная сказка. Оказаться в ее эпицентре и страшно, и возбуждающе. [наверное, Сугуру в будущем станет более терпимым, когда снова увидит подобную беллетристику] «Сатору» — чужое имя на выдохе прозвучало сдавленно. Годжо снова был сверху, доминировал и прижимал Сугуру к постели так, что невозможно было свободно дышать. Он словно боялся, что Сугуру вновь исчезнет — вдруг стремительно пронеслось в голове. — «Я здесь, Сатору. Я никуда не ухожу» Годжо замер. Сугуру мог ощущать, как вибрируют чужие мышцы, как Сатору будто хочет обнять его всем телом. «Мне теперь сложно в это поверить. Вдруг ты исчезнешь снова?» — в этом больше не было никаких шуток или поддразниваний. Только горячечный и больной шепот в затылок. Ладони Сатору сжимали плечи Сугуру, пока он утыкался лицом в массу теплых и гладких, длинных волос. — «Когда ты сбежал, мне показалось, что я сошел с ума. Мне хотелось рычать и метаться. Именно в тот момент, я как никогда ощутил рамки в которых жил не глупыми, но необходимыми условностями, а клеткой, чьи прутья можно было грызть пока зубы не скрошатся» Огромное и тяжелое сердце Сатору билось где-то меж лопаток Сугуру, толкалось в него с таким ритмом, словно хотело раздвинуть ребра и влезть в чужое нутро паразитом. «Ты прав…» — увы, но Сугуру не имел аргументов чтобы возразить. — «Ты жил в клетке… и хотел, чтобы я жил там с тобой. Только если ты мог со временем из нее выбраться, то я бы остался там навсегда — сгнивший и сломанный. Сатору… просто представь, как быстро тебе бы надоел слабый «я», постоянно срывающийся в истерики, не способный воспринять то, что теперь всю жизнь мне придется провести в качестве инвалида и иждивенца. Да, что уж там… я и сам себя ненавидел, даже когда жил с братом, а у него терпения хватило бы на десятерых. Я ненавидел свою беспомощность, ненавидел здоровых людей, ненавидел тебя с твоими предложениями, выглядящими, как подачки» Несмотря на весь жар, что переполнял Сугуру недавно, в тот момент он вдруг снова ощутил этот пожирающий его холод, вытравливающий из души все и вся. Даже возбуждение спа́ло, растворилось в снегу и морозе. «Мой мозг понимает, что так бы и было» — Сатору лишь сильнее сжал Сугуру у себя в руках. — «Но что-то внутри продолжает орать от обиды. Мы оба наворотили всего и я… я отличился особенно. Поэтому у меня нет прав выкатывать тебе какие-то претензии. Можно я просто буду радоваться тому, что ты вернулся?» — Годжо опустился чуть ниже, при этом отираясь всем телом о тело Сугуру, как кот, метящий своего человека «правильным» запахом. [а правильный запах — это свой собственный запах] От дыхания Сатору по плечам Сугуру начало расплываться озерцо возвращающегося тепла. Он вдруг понял, что каждая мышца в его теле была напряжена, натянута струной и когда он позволил этому напряжению выйти… то просто растаял под телом Сатору, ощущая себя бескостным, вялым, расслабленным. [хорошо, что темно] [в темноте не видно слез] Столько страха. Сугуру так накрутил себя, представляя их возможную встречу, представляя и переживая все обидные слова, которыми его мог ранить Сатору. Он годами буквально варился в котле собственных эмоций, даже несмотря на постоянную работу с психотерапевтом. И вдруг его страхи растаяли, как мороженное на которое плеснули горячим шоколадом. Сатору даже не нужно было слышать ответа на свой вопрос — он мог почувствовать его кончиками пальцев, водя по коже Сугуру и рисуя невидимые узоры. Солнце село окончательно и даже привыкшие к сумраку глаза не могли ничего различить. Темнота сожрала их обоих. Можно ли от такого защититься? Сатору чуть отстранился, но только ради того, чтобы избавиться от остатков собственной одежды. Сугуру мог определить это лишь по звукам, тоже почти украденным темнотой — звяканье пряжки ремня, скрип молнии, шорох ткани. Теплое дыхание осело меж лопаток Гэто, Сатору невесомо поцеловал кожу и двинулся ниже, прикасаясь к каждому позвонку по очереди, пока не остановился в треугольной выемке меж ягодиц. Мозолистые пальцы снова легли на задницу Сугуру, обхватывая, сжимая, разводя в стороны. Твердые зубы жадно сжали упругую плоть, вызывая болезненный ожог, заставляя затаившееся в предвкушении сердце Гэто вздрогнуть. Казалось, Сатору действительно его ел, жадно поглощая, кусая, кусая и кусая, не оставляя не единого участка кожи целым, пока не спустился еще нижу. Сугуру почти испуганно сглотнул, когда Сатору сжал меж клыками и втянул в свой наглый рот нежнейшую кожу, что находится прямо под яичками. Там всегда мягко, у любого мужчины. Очень чувствительная зона и там очень легко сделать больно. Но Сатору прошелся по кромке, по самому лезвию, балансируя меж «возбуждающе-больно» и «просто больно» До того момента Сугуру даже не думал, что можно поставить засос в подобном месте, но теперь понимал, что еще много-много-много дней будет ощущать, как пульсирует заживающая кожа и вспоминать что именно привело к «т а к о й» травме. «Сатору» — от теплого дыхания, коснувшегося ниже, яички поджались так, будто хотели вернуться обратно в тело. Сугуру невольно засмеялся от глупой ассоциации, но смех быстро перешел в стон, потому что Годжо втянул нежную плоть, обсасывая, как свое любимое мороженное, играя языком и перекатывая в поистине огромной пасти. Когда Годжо, наконец, отстранился, Сугуру ощутил и сожаление от того, что все закончилось и невольное облегчение. «Посмотрим, как ты посмеешься дальше» — хмыкнул голос чудовища из темноты. Сатору Годжо действительно подготовился. Начиная автомобилем и квартирой, заканчивая кучей полезных мелочей из специализированного магазина. Невольно вспомнилось, что в шестнадцать лет они заскочили в один такой и хихикали, словно ебнутые идиоты, тыкая пальцами и витрины — пока их не выгнали взашей, как несовершеннолетних. Смазку потом пришлось покупать в обычной аптеке, что тоже превратилось в одно сплошное приключение. Их воссоединение остро пахло химической клубникой и ванилью. Сугуру думал, что сойдет с ума от того, как медленно Сатору разминал его, как растягивал, как прибавлял по одному пальцу, заставляя поскуливать… [как замирал каждый раз, когда Сугуру почти доходил до точки кипения] «Ты начинаешь пульсировать и так обхватываешь мои пальцы, что сложно не понять насколько ты близок чтобы кончить» — шептало чудовище из темноты, замирая. Сугуру хватило бы малейшего трения, но Сатору оставался неподвижен, и волна отступала назад, так и не захлестнув с головой, оставляя Сугуру болезненно нуждающимся. В шестнадцать лет они бы в жизни не смогли вот так всё затянуть, превращая в растянутую во времени пытку. «Ты там сам еще не кончил втихую?» — удивительно, что Сугуру вообще был способен собрать свои мысли достаточно, чтобы ответить остро и колко. Хотя вряд ли бормотание звучало слишком уж остро. «Я сделаю это только и исключительно в тебя. И только тогда, когда ты начнешь выпрашивать, чтобы тебя наконец трахнули, словно суку в течку» — а вот это было действительно резко… Сугуру сам чуть не кончил от одних только похабных словечек Годжо и тот засмеялся у него за спиной. — «Боги, ты сейчас сам почти спустил — даже без стимуляции» Наверное, именно потому что Сугуру снова чуть не дошел до конца, белобрысый ублюдок продолжал выдерживать паузу, ожидая, пока возбуждение партнера пойдет на убыль. Четыре пальца. Сугуру не мог сообразить сколько времени прошло, просто он понял, что Сатору впихнул в него уже практически всю ладонь, не считая большого пальца и это даже не было больно, если не считать боли от неудовлетворенности. А потом Сатору впихнул в него сразу два пальца уже другой руки. Итого шесть. Он действительно хотел свести Сугуру с ума. У него это действительно получилось, потому что еще через какое-то время Гэто начал скулить, кусая простыню, а потом неимоверным усилием воли заставил собственное тело подчиняться и подтянул ноги, чтобы упереться коленями в постель, поднимая задницу вверх настолько приглашающе, насколько это вообще возможно. «Хочешь чего-то?» — невероятно невинным тоном спросила темнота за спиной. «Только твой гребаный член» — пробормотал Сугуру из последних сил, куда-то в мокрую от его же слюны постель. Он то закусывал ткань, то выпускал, чтобы ткнуться в нее лбом… уже не имело значения. Когда Сатору вынул пальцы, Гэто мысленно взвыл. Мгновенно стало пусто и холодно, края внешнего кольца мышц пульсировали, пытаясь сжаться. [пытаясь сжать] [сжать что-то, чего там уже не было] Сатору не спешил. Он вытер руку, судя по шорохам ткани. Потом зашуршала фольга, когда ее разорвали с влажным звуком. О, звуки стали осязаемым, заменяя бесполезное сейчас зрение и Сугуру, весь превратившийся в слух, мог представить, как Сатору раскатывает по члену тонкий латекс презерватива. Он не может представить, как изменился Сатору в этом месте, раз устроил такую долгую, мучительную, выматывающую подготовку. Зато он может почувствовать, когда чужое хозяйство с непристойным шлепком ударяется меж его ягодиц. Это… вообще… член? Огромный. Но возбуждение не позволяет испугаться. Сатору давит на вход головкой и медленно вдвигается в чужое тело. [на самом пределе] Если бы не подготовка… кажется, Сугуру рисковал был порванным в клочки. Когда кровь отливает от мозга и приливает к этому хрену, как вообще Сатору не теряет сознание? Мысли смазанные, неоформленные — они просто выплескиваются, когда горячая плоть медленно наполняет Сугуру до краев. Да, они почти животные в тот момент — Сугуру сжимает зубами покрывало, выгибаясь в спине ради максимально возможного проникновения. Он не выдержит долго. И Сатору не выдержит — не после такого мучительного воздержания. Им просто было нужно это — снова ощутить друг друга, соединиться воедино после того как они разбились на части много лет назад. [толчок] [скольжение такое медленное] [туда и обратно] [вперед чуть резче] [назад медленней] Смазки море, но кажется будто они ебутся насухую, так горит все внутри от этого давления, от растяжения и трения плоти о плоть. В голове отдельными всполохами мерцают какие-то подростковые словечки, осколки воспоминаний. Сугуру слепит неон голубых глаз, мерцающий прямо под его закрытыми веками. [еще чуть-чуть] [еще пара движений] [почти] [почти…] Сатору сдавленно рычит, что-то будто лопается. Внутри становится горячо, чужой член пульсирует, и сперма выходит толчками, заполняя Сугуру. Он кончает именно от этого жара, от этой скручивающей кишки пошлости. Презерватив. Лопнул. Они всласть посмеются над этим чуть позже. И крепко уснут до утра. Близость без привкуса беспомощности и ненависти к себе — то, о чем Сугуру даже мечтать себе запрещал. Насмешки Сатору над его увлечениями, ставшие такими беззлобными и безобидными. Жизнь вдвоем, под одной крышей, не имеющая ничего общего с надменностью. Помощь в быту? не пахнущая жалостью. Глупая свадебная церемония только для самых близких, с такой смешной и такой серьезной клятвой, взятой из сети. ~Я беру тебя в законные супруги вместе с твоим темпераментом, фантазиями, неврозами и запороленным телефоном. Клянусь не пытаться лишать тебя переделать, не лишать тебя личного пространства, не взламывать твои аккаунты в социальных сетях и не бросать, если наша страсть иссякнет~ Городская квартира, ставшая лишь временным пристанищем, когда нужно задержаться в городе и собственный дом за высоким забором, куда не попасть любопытным журналистам, превратившийся в общее гнездо. Годы и годы стабильности, похожие на рай. Такая прекрасная сказка. На этом ее можно было бы закончить — поставить точку, вычитать ошибки, отредактировать, подправить и отправить в печать, чтобы накормить позже ею множество изголодавшихся по теплой идиллии читателей. Но, если что-то похоже на сказку… лучше вспомнить, что все сказки заканчиваются. А персонажи продолжаю жить дальше, невидимые взгляду читателя. Тихий сонный день в середине недели. Сугуру, как профессиональная сова с напрочь сбитым режимом, работал за компьютером до четырех часов утра и, соответственно, восстал около трех часов дня, когда Сатору уже давным-давно был на работе. Годжо закончил факультет бизнеса, как того хотели родственники, но его бизнес ныне состоял в том, чтобы быть директором и преподавателем в собственном частном техникуме-интернате для особо одаренных подростков. Иногда он даже приглашал туда Сугуру — провести парочку лекций по психологии, истории или мифологии. Но в остальном Гэто работает дома или в их городской квартире. На смартфоне внезапно десяток пропущенных от Кэндзяку и несколько сообщений в разных мессенджерах. «Перезвони, как только сможешь» И все. Никаких пояснений срочности, что Сугуру уже заранее не нравится, точно так же, как ему не нравятся судорожные попытки старшего брата с ним связаться. Кэндзяку не тот, кто будет разводить панику на пустом месте, поэтому Сугуру, даже не позавтракав, перезванивает. Трубку снимают со второго гудка — легко представить, как Кэндзяку все это время смотрел на телефон, дожидаясь, когда же младший брат выйдет на связь. — Что такое, Кен? У тебя все в порядке? — он даже забывает о приветствии. Впрочем, с той стороны о них тоже не помнят. — Ты дома? Годжо сейчас рядом с тобой? — быстро и сухо интересуется старший брат. Точь-в-точь как в тот день, когда они планировали побег от всего мира и от Сатору. — Я дома, — в пригороде, — а Сатору на работе. У него сегодня пары почти до вечера. Кен, объясни, что за спешка, скрытность и тревожность? Потому что я пока могу представить лишь глупую сцену, в которой семью Годжо собираются вырезать из-за клановых разборок — и нас с Сатору в их числе. Он пытался — пытался шутить, пытался хоть как-то разрядить этот густой воздух, мешающий ему дышать. Если в прошлом Сугуру сам попросил о помощи в побеге, то сейчас, после многих лет спокойной жизни, любой намек на опасность заставлял затылок взрываться пульсирующим болезненным жаром. [как там говорит молодежь?] [жизнь бьет ключом] [разводным] [по голове] С той стороны связи медленно и предельно раздражённо втянули в себя воздух. Вообще не похоже на Кэндзяку, предпочитающего дразнить оппонента вместо того, чтобы дергаться самому. — Я в Токио. Прилетел по своим делам, в том числе, чтобы заключить контракты с некоторыми клиниками. Экспериментальные лекарства, тестовые группы и все такое — ты сам знаешь, чем я занимаюсь. В том числе, в списке клиник, куда я заезжал, была и та, где ты когда-то оказался после… аварии. В интонации старшего брата на последних словах стало столько яда, что у Сугуру пересохло во рту и он просто не смог заставить себя выдавить хоть какой-то вопрос или как-либо прокомментировать чужие слова, хотя Кэндзяку взял десятисекундную паузу — или чтобы дать Сугуру переварить, или чтобы тот мог что-то высказать. Но не услышав в ответ ровным счетом ничего, Кен просто продолжил, жестко проговаривая каждое слово — будто гвозди вбивал. — … когда главврач впервые увидел меня вживую, то побледнел, словно увидел приведение. Обратился ко мне твоим именем, спросил, как я восстановил подвижность, какую реабилитацию проходил. А ты ведь был не VIP-клиентом, Сугуру — ты просто пострадавший в ДТП пациент, которого хорошо если лечащий врач запомнит. Я не стал давить, просто сказал, что он спутал меня с тобой, но позвонил своим друзьям, чтобы они помогли восстановить картину событий заново. «Друзья» У Кэндзяку не было друзей. Те, кого он называл подобным образом, скорее уж хорошие знакомые для плохой ситуации. Кто-то мог покопаться в архивах разных учреждений, кто-то мог добыть пленки черт знает скольки летней давности, кто-то мог влезть в полицейскую базу данных, кто-то умел красть личные данные, кто-то имел возможности пробить транзакции по чужим счетам. Именно так сам Кен уничтожил всю лишнюю информацию о себе и оставался невидимкой, ускользая от крупных фармацевтических корпораций, которые с удовольствием прибрали бы к рукам его исследования. — Не было никакого серьезного ДТП. Так, крохотная авария, даже машина почти не пострадала. Не было умершего пьяного водителя. Был чуть выпивший парень, исчезнувший буквально через пару дней и всплывший уже в другом конце Японии с кучей налички на руках. Были родители этого парня, не только сумевшие оплатить твое лечение в больнице, но и резко улучшившие свое благосостояние чуть позже. Они, кстати, тоже уехали в другую префектуру. А еще было несколько врачей, включая главного в той больнице, куда ты попал. Они тоже резко обзавелись крупными суммами на своих счетах — за то, что провели совершенно ненужную операцию, в ходе которой тебя полностью лишили возможности передвигаться на своих двоих. А теперь вспомни у кого было достаточно денег для этого и кто был больше всего заинтересован в том, чтобы ты оказался совершенно беспомощным и разбитым. Сугуру казалось, что он задыхается. Слова… факты выжимали из него воздух, как медленно затягивающаяся на горле удавка. Сатору. Сатору. Сатору Годжо. Богатый наследник влиятельной семьи у которого только что и имелось очень-очень-очень много денег, но почти никакого влияния в то время. Но если иметь на руках баснословные суммы, то это уже достаточно много. Сугуру не хотел верить. Его мозг выдавал одну системную ошибку за другой, обрабатывая полученную информацию, делая выводы и при этом не желая их воспринимать. Просто потому что если мозг примет такую правду, то это разрушит всю нынешнюю жизнь Сугуру. Его брак. Его любовь. Его Сатору. Их дом, их теплое гнездо, их признания в любви, их шутки только для двоих, их секс, их тесные объятия, их поцелуи, их быт. Что из всего этого вообще было правдой? — Сугуру?! — кажется, Кен кричал. Но до Сугуру доносились лишь какие-то отдельные звуки. Он задыхался, он не чувствовал опоры под собой, не понимал где верх и где низ. Зачем-то подался вперед… и естественно упал на пол, растянувшись на паркете, как выброшенная на берег рыба. От соприкосновения с твердой поверхностью, телефон вылетел из руки и проскользил чуть дальше, голос Кэндзяку теперь вовсе был едва слышен. А сам Сугуру медленно повернул голову, глядя на себя — глядя на свои бесполезные, неподвижные ниже колена ноги, давно не способные быть его опорой. Шрамы на лодыжках сзади… такие аккуратные. Раньше ему казалось это потому, что Сатору доплатил врачам за максимально хорошую косметическую работу — Годжо сам так сказал. Теперь… теперь эта аккуратность сводила с ума. Домашние птицы. Красивые, здоровые, поющие, радующие хозяина и радующиеся хозяину. Просто не понимающие, что их лишили выбора, подрезав маховые перья и лишив даже призрачного шанса улететь. Страшная старинная сказка, где принц спас принцессу от злой ведьмы и увез в свой сияющий замок. Принц, молчащий о том, что изначально он сам и подкупил ту самую ведьму. Куда там Синей Бороде. — Сугуру, ты меня слышишь? — голос Кэндзяку вдалеке был едва ощутимым шепотом. — Мне очень жаль, Сугуру. Я должен был разобраться в этой яме с червями еще много лет назад. Но сейчас нам нужно бежать. Я заеду за тобой. Не вздумай связываться с Годжо. Даже не собирай вещи, не бери с собой никакой электроники по которой тебя можно отследить, просто жди меня. До Сугуру донеслись частые гудки, а потом стихли и они. Экран смартфона погас, словно умер. А сам Сугуру продолжал лежать на полу. Возможно, он и сам отчасти умер. Это состояние напоминало отупение, уже один раз испытанное им много лет назад, когда врач осторожно рассказал про травму ног после аварии. Авария, которой не было. Травма, которой тоже не было. Как так вообще возможно? Как именно в чужую голову может прийти идея травмировать другого человека, только бы удержать его рядом? Да, Сугуру знал — человечество далеко от идеала и некоторые его представители вовсе могут сойти за чудовищ в человеческой шкуре. Войны, убийства, издевательства, домашнее насилие… вокруг хватает дерьма. Но применять что-то подобное к своей собственной истории… немыслимо. Просто невозможно взять и сходу поверить, как кто-то близкий, родной и любимый мог воспользоваться столь грязными и отвратительными методами, просто чтобы удержать тебя рядом. Осторожно уперевшись руками в пол, Сугуру заставил себя хотя бы сесть, а не лежать на полу. Позвонить Сатору? Спросить у него правда ли все это? И? Если он действительно поступил так, как на это упирал Кен… сознается ли Годжо? Или будет отрицать? И можно ли ему верить? От этого становилось еще больнее. От того, что он теперь просто не знал верить ли самому любимому человеку, какой только был в его жизни. У Кэндзяку хотя бы не имелось повода для лжи. На свадьбе Сугуру брат выглядел искренне радостным. Да, отчасти злился на Годжо, в прошлом причинившего Сугуру боль, но все же нашел в себе силы прийти на праздник и поздравить, и никогда не отговаривал от отношений. Однако если у Кена нет никакого мотива кроме искреннего страха за брата, то значит он говорит правду. Значит Сатору лжет… значит Сатору лгал Сугуру все предыдущие годы. — Сугуру, — голос Годжо звучит от входа в кухню, как какая-то галлюцинация, заставляя Гэто вздрогнуть от неожиданности. Сатору Годжо, — во плоти, — стоит в дверях и смотрит на Сугуру с беспокойством. Но его не должно быть здесь и сейчас, хотя бы потому, что по расписанию у него сегодня много занятий и, добираясь до дома после всех этих занятий, Годжо неизбежно завяз бы в вечерних токийских пробках. — Сугуру, все в порядке? Почему ты на полу? — Сатору делает шаг вперед и Гэто непроизвольно подается назад, упираясь руками в паркет. Он просто не сможет, не успеет забраться в кресло… и убежать он тоже не может. Даже элементарно закрыть где-то в ванной, до приезда старшего брата. — Сугуру… — Годжо вытягивает вперед открытые ладони. — … что случилось? Сатору ведет себя с Сугуру, как с напуганным животным, в его голубых глазах, на скрытых очками, читается искреннее недоумение и растерянность чужой реакцией. — Сатору… это правда? — слова даются с таким трудом, словно Гэто просто разучился говорить за последние несколько десятков минут. Возможно именно так должен ощущать себя человек, переживший инсульт, нарушивший работу мозга. Ты потерян в содержимом своей собственной головы, знаешь так много информации и совсем забыл, как именно ей пользоваться. — Правда, «что»? — голос Сатору становится мягче, когда он пытается вытянуть из Сугуру подробности. Нет. Это на него не похоже — вдруг всплывает наверх четкая и болезненная мысль. Увидев, что Сугуру упал, Сатору тут же кинулся его поднимать. В обычной ситуации. — Это правда, что на самом деле ты заплатил врачам, чтобы лишить меня возможности ходить? — прозвучало достаточно жестко — наконец-то. Наконец-то злость пробилась сквозь толстый слой ваты шока, поджигая его по краям, заставляя медленно тлеть. Пока что тлеть, но до пожала просто рукой подать. — С чего ты взял? — лицо Сатору выглядит ошарашенным. Он делает всего два быстрых шага, но с его длинными ногами это достаточно, чтобы оказаться вплотную к Сугуру и опуститься рядом с ним на колени. Этот шок, считываемый Сугуру с мужа настолько неподдельный, настолько настоящий. — Мне позвонил Кэндзяку. И… — договорить Сугуру не успевает. Руки Сатору вдруг толкают его в грудь, заставляя упасть спиной назад и больно удариться головой о кафель. — Я знаю, дорогой, — чужие пальцы стальным капканом смыкаются на шее. Сатору не душит. Сатору давит на сонную артерию и Сугуру может лишь судорожно пытаться оторвать от себя его руки. Сугуру знает, насколько его партнер силен, но эта сила никогда не обращалась против него. Перед глазами все темнеет, мир кружится сумасшедшей каруселью, собственные пальцы немеют и соскальзывают с хватки Годжо. Под закрывшимися веками намертво отпечатывается жесткое и спокойное выражение лица Сатору. Выражение лица, какого Сугуру никогда у него не видел раньше. «Извини» — спокойный голос Годжо растворяется в сознании. Темнота кажется милосердной и спасительной, она стирает все — мысли, чувства, события, прошлое и будущее, растерянность и злость, боль и шок, любовь и предательство. В темноте во всем этом нет никакого смысла и Сугуру заворачивается в эту темноту, накрывается ею с головой так же, как накрывался одеялом в детстве, спасаясь от прячущихся в темноте чудовищ. Жаль лишь, что одеяло не спасет от настоящих монстров. Утро наступает внезапно и безжалостно — просто в какой-то миг Сугуру открывает глаза и приходит в себя… в медицинской палате? Белые стены и потолок, жалюзи на окнах, приборы и медикаменты, капельница, тянущаяся к катетеру, хищно впивающемуся в плоть сразу под ключицей. Это такое болезненное дежавю, что сердце сжимается, как в тисках — ребра сдавливают его, не давая биться. Остро пахнет медикаментами, руки и ноги не слушаются, шея болит, легкие отказываются дышать, сердце сходит с ума. Приборы сбоку тут же начинают пищать — не истошно, но достаточно неприятно. Открывается дверь и внутрь входит доктор в халате, быстро смотрит на показания, после чего тут же начинает звенеть склянками на приставном столике. … все заканчивается, когда врач вводит иглу в специальное ответвление трубки капельницы. Вену под ключицей на мгновение обжигает, а потом по телу разносится отвратительное искусственное спокойствие. Мышцы расслабляются против воли, в голове клубится туман, обволакивая сознание. Хорошо хоть снова не отключился. Несколько долгий минут Сугуру просто тупо смотрит в белый потолок, судорожно сглатывая слюну и привыкая к своему странному аномальному состоянию. Ему все же удается слабо пошевелить руками, и он понимает, что они не парализованы, а просто… прикованы к краям больничной койки. Не металлические наручники, но широкие кожаные ремни, какими привязывают особо буйных пациентов. Врач снова проверяет показания приборов и быстро уходит, ничего не говоря. Не информирует о ситуации, не задает вопросы, не пытается объяснить, как именно Сугуру сюда попал и что вообще случилось. А ведь в первые мгновения осознания, — когда в голове Сугуру всплыли воспоминания о точно таком же пробуждении в больнице и наложились на правду, раскрытую Кэндзяку, — он успел испугаться, что его окончательно лишили подвижности, подрезали сухожилия не только на ногах, но и на руках. Сугуру моргнул, пытаясь сдержать невольно навернувшиеся на глаза слезы. Все годы работы с психотерапевтом просто улетели в трубу. Внутри снова ощущалось оголенное мясо, саднящая болью рана. Тогда он тоже очень много плакал, даже когда уже устал от собственного разбитого состояния. В тот момент начала рождаться его ненависть к себе и к своей беспомощности. — Не плачь, — из-за чертового лекарства Сугуру снова пропустил появление Сатору рядом. Годжо возник в палате, как по волшебству, тут же оказался возле больничной койки и сел на край, буквально нависая сверху. Когда мужчина протянул руку, чтобы вытереть чужое лицо, Гэто дернулся, пытаясь отодвинуться, но ремни отнимали у него почти всю подвижность. — Тшшш… не надо меня бояться. Честное слово, я не хотел тебя пугать, — мозолистые крепкие пальцы все равно прикоснулись к лицу Сугуру, вытирая влагу. — Что… что за хрень ты творишь, Годжо? — даже фамилия супруга сейчас звучало словно ругательство. Сугуру едва удавалось шептать, он не мог напрягать не только тело, но и голосовые связки, лекарство превращало его в какую-то гребаную медузу. — Вот. Это. Что? — каждое слово пришлось отделять и проговаривать с нажимом. Сугуру хотел дернуть руками, демонстрируя кожаные ремни, но едва смог шевельнуть пальцами. Впрочем, Сатору все прекрасно понял. — Это для твоей же безопасности. Зная тебя, ты попытался бы просто уползти, оставь я тебе хоть малейшую лазейку. Ты ведь уже однажды сбежал от меня. Хотя, как мы уже говорили, в то время я бы не смог поддержать тебя по-настоящему. Эти годы многому меня научили. — Научили чему? Хорошо врать? Притворяться заботливым? Делать вид, что сожалеешь? — говорить было все тяжелее и тяжелее, ведь для этого Сугуру приходилось преодолевать сопротивление собственного тела. — Хорошо врать я умел всегда, — мягко улыбнулся Сатору. — С самого детства, когда понял, что людям вокруг нужен не я сам, а «наследник» клана Годжо. Картина, написанная по определённым правилам и имеющая четкий набор нужных клану черт. И я действительно сожалею о том, что пришлось сделать, чтобы заставить тебя остаться рядом. Но… я пошел бы на это еще много-много-много раз, если бы это потребовалось. Губы Сатору раздвинулись чуть шире, но эта улыбка… в ней не осталось ничего человеческого, точно так же, как и в неоново-голубых глазах. У Сугуру попросту пропал голос, он судорожно вжался в подушку, в простыни, он хотел бы оказаться на другом конце комнаты — только бы как можно дальше от существа, медленно вылезающего из человеческой кожи. — Знаешь, у нас в клане иногда рождаются дети с белыми волосами и голубыми глазами. Ген частичного альбинизма, который в древности считался знаком избранности. Если рождается мальчик, то его тут же усыновляет глава клана. Если рождается девочка… она становится или женой, или наложницей главы. Если беловолосая девочка рождается у самого главы, то чаще всего ее выдают замуж за брата — за будущего наследника. Плевать какая степень родства — всё ради того, чтобы закрепить этот ген именно в главной ветви. Когда я был ребенком, то понимал, что родился странным, не похожим на других людей… и дело не только во внешности. А когда подрос и начал изучать такую науку, как генетика, то узнал, что в близкородственных браках часто рождаются ущербные дети — физически или ментально ущербные, а порой и то и другое вместе. Понимаешь, Сугуру… я никогда ничего не чувствовал. Почти не кричал, не плакал и не смеялся в детстве, не понимал таких вещей как любовь, дружба… впрочем, такое для наследника клана и не нужно, так что никто не обратил внимания на странности. Все что мною двигало, это, пожалуй, интерес. Что-то настолько глубоко вшитое в человека, что-то на уровне инстинкта самосохранения, что-то позволившее обезьяне развиться и стать человеком. Сатору говорил тихо, спокойно, размеренно. Он будто рассказывал что-то обыденное и рутинно-привычное. — Я никогда не сопротивлялся желаниям семьи — не видел в этом никакого смысла. Легко следовал установленным правилам. Главными для меня были лишь две вещи — мой собственный интерес… и то, немногое, что вызывало во мне хоть какие-то эмоции. Некоторые книги, консольные игры… весьма скромный список. Я даже к тебе прицепился просто потому, что играл привычную роль, соответствовал тому, каким меня видел клан. И по всем правилам уже знакомого мне мира, мальчишка без роду и племени, не соответствующий даже минимальным требованиям школы к внешнему виду, должен был быстро стать изгоем в классе. Это нормально. Такие есть в любом коллективе. Где-то это больше выраженно, где-то меньше. Это просто паттерн человеческой жизни. Но ты никогда не соответствовала правилам. Взгляд Годжо гипнотизировал. Может дело было еще и в лекарствах, но Сугуру казалось, что он тонет в этих глазах, возвращаясь в прошлое, на которое теперь может смотреть через призму видения Сатору. Сугуру помнил, как в начале учебы в старшей школе, перед самым первым занятием, когда новые одноклассники знакомились друг с другом, явление Сатору Годжо вызвало невероятный ажиотаж. Высокий, голубоглазый, беловолосый, в дорогих фирменных очках. Сугуру уже сидел на своем месте, разложив канцелярию и учебники, спокойно игнорируя острые взгляды других подростков. Он прекрасно понимал как выделялся — слишком длинные волосы, проколы в ушах, — тогда он носил простые серьги-гвоздики и ждал пока проколы заживут, чтобы начать растягивать мочки под тоннели, — подведенные глаза, черный лак на ногтях. Они с Сатору казались двумя параллельными прямыми, которые никогда не должны встречаться и, тем более, пересекаться. Но они встретились. Взгляды пересеклись. — Ты ломал все паттерны. Ты шел против общества и при этом заставлял других людей тобой восхищаться. Горел своими интересами, гордился своей внешностью, не боялся отстаивать своё мнение. Сугуру… ты даже представить себе не можешь, насколько человек похожий на тебя аномален для нашего общества. И я сейчас не просто про все человечество. Я говорю конкретно про ряд азиатских стран, таких как Япония, Корея и Китай, где давление на человеческую личность не просто огромно, а колоссально. Тогда, в школе, Сугуру сразу заметил, как часто Сатору на него смотрит. Такой нарочито идеальный вид и такие внимательные взгляды. Да, Годжо к нему цеплялся, да они обменивались остротами, да, они дрались. Но были и другие моменты — когда Сугуру замечал, как за ним издали наблюдали, как смотрели совсем не ненавидящим взглядом. Тогда он счел это правлением симпатии — той самой из-за которой мальчишки дергают девчонок за косички. Ему казалось, раз во взгляде Сатору нет ненависти, значит там есть какое-то другое чувство и он опрометчиво предположил, что это может быть заинтересованность. Вот только теперь слова Сатору показывали насколько неправильно Гэто расставил акценты. — Я долго наблюдал — ты ведь замечал мои взгляды, — Сатору будто прочитал чужие мысли. Он подался вперед, заставляя постель просесть от тяжести, вытянувшись вдоль тела прикованного Сугуру. — Я пытался понять, что чувствую. Раздражение? Да, возможно и так. Я не понимал почему тебя никак не раздавит общественным мнением. Но был и интерес — море интереса. Желание понять человека, который жил в другом мире, в другой системе ценностей. Мне было интересно примерить твою кожу и узнать каково это — быть тобой. У Сугуру что-то сворачивалось и сжималось внутри. Он не узнавал Сатору, он не узнавал своего мужа. Вместо него он видел наконец-то выбравшееся из человеческой плоти странное существо, пришедшее из какого-то другого мира. — Обмениваться колкостями оказалось интересней, чем принимать чужое поклонение. Ты заставил меня понять, что большая часть людей — это просто обрезанные никчемные куски мяса, Сугуру. Я и до того думал над чем-то подобным, но когда смог сравнить их, себя самого и тебя, то понял — по-настоящему интересные личности — редкость. Интересные и сильные личности — редкость в квадрате. Интересные, сильные, красивые личности… почти исчезающе малый вид, редкие вкрапления золота в массиве серой скальной породы. Стало кристально понятно почему я никогда раньше не увлекался другими людьми, почему не испытывал влечения, даже не смотря на подростковые гормональные всплески. У человека ведь не может стоять на кусок мяса? Или на животное? — Люди не… — Сугуру пытался возражать, но ладонь Сатору тот же закрыла ему рот — не жестко, но с силой, легко подавляя и подчиняя. -… животные. Люди — животные. Стадо баранов, покорно идущих на заклание. И то, как они давят не похожих на себя — это тоже стадное поведение, — пальцы Годжо сжались чуть сильнее, а затем он ослабил хватку и осторожно погладил сухие губы Сугуру. — Хочешь пить? У тебя все губы обнесло от сухости, — смена темы дезориентировала, слишком быстрые движения смазывались, препараты в крови Сугуру делали его беспомощным и вялым. Он снова слабо дернул руками, отвернулся, когда Сатору поднес к его лицу стакан с трубочкой. Это так глупо и так по-детски, отказываться от того, что нужно ему самому, но Сугуру просто не мог выразить свой протест никак иначе. — Ты такой милый и такой капризный, — от тихого голоса Сатору по коже снова пробежали мурашки. Отвернувшись, Сугуру сам лишил себя возможности смотреть на Годжо и на то, что тот делал, он лишь слышал тихое позвякивание… … пока рука Сатору снова не обхватила нижнюю часть его лица, заставляя повернуться обратно, пальцы с силой надавили на челюсти, раскрывая их. Сатору навис прямо надо Сугуру, буквально в считанных сантиметрах над ним и из его рта в рот Сугуру полилась струйка теплой, смешанной со слюной, воды. Сугуру оставалось только глотать, чтобы не захлебнуться. — Капризы капризами, но не в ущерб твоему здоровью, — хватка сошла на нет. Сатору облизнул губы и погладил Сугуру по щеке, пока тот мелкими судорожными глотками пытался справиться с водой у себя во рту. — Это была увлекательная игра. Я хотел присвоить тебя себе, но не хотел ломать — ни тогда, ни сейчас. Возможно, я мог бы до конца твоей жизни быть самым любящим и нежным мужем… но твой старший братец сунул нос, куда не следовало. Кто же знал, что у него такие потрясающие связи. — Кэндзяку, — хрипло выдавил Сугуру. Старший брат собирался приехать к ним домой и забрать Сугуру с собой. Что с ним случилось? Он столкнулся с Сатору? Так много мыслей. Но все они, несмотря на скручивающий кишки узел, такие тягучие и медлительные. — Да-да-да, Кэндзяку, — чуть отстранившись, Сатору деланно-наигранно вздохнул. — Он жив. И цел. И заперт там, откуда ему будет очень трудно выбраться самостоятельно. Хорошо, что я прослушивал твой телефон и успел приехать до того, как он снова тебя увез бы. Годжо снова не удержал свою маску, но, сейчас ведь ему и не требовалось ее носить. Взгляд стал… странным. Сугуру не мог найти ему подходящего описания. Мерцающая синева, узкие точки зрачков, замершее лицо… наверное, так должен выглядеть хищник перед броском. — Он мог спрятать тебя. Извини, Сугуру, но твой братец вынудил меня разрушить нашу сказку. Он был весьма серьезно настроен докопаться до правды, даже если бы это сделало тебе больно. Я бы все равно уже не отмылся, но так я хотя бы успел тебя перехватить. — Ты меня… искалечил… и теперь говоришь… о том, что именно Кен… сделал бы мне больно? — злость вспыхнула углями, позволяя Сугуру буквально выплюнуть свои чувства в чужое лицо. — Тебе просто надо было согласиться поехать со мной, Сугуру, — на губах Сатору расцвела грустная улыбка, но вкупе со взглядом, Годжо стал выглядеть лишь еще более сумасшедшим. — Все эти годы в школе… я подсел, как наркоман. Даже просто общение с тобой, наши разговоры, пикировки, споры, драки. Впервые в жизни я общался с кем-то, кто был со мной на одном уровне. И как будто этого мало, ты всем своим видом, взглядами и телом заставил мои мысли уйти далеко от простого общения или дружбы. Ты ведь счел что я заинтересован в тебе намного раньше, чем я заинтересовался в «этом плане» на самом деле. И как будто мало было тебе постоянно острить о том, что я задираю тебя из-за своей подавляемой ориентации, ты и сам заинтересовался. Да, может и не специально, но твои взгляды, касания, запах. Ты сам вынудил меня, сам заставил прийти к единственному верному пониманию, как я могу получить максимум тебя. Черт, будь ты девчонкой, я бы не просто тебя трахал, а целенаправленно бы сделал все, чтобы ты залетел уже к выпускному и тогда точно никуда бы не делся. Это уже не лекарства — это просто дурнота. Сугуру казалось он и сам сходит с ума, переосмысливая и переоценивая. Он действительно считал, что Годжо доебывался до него с первого дня знакомства из-за скрытого интереса, отчего постоянно давил именно в это место. «Мог бы придумать причину полапать меня получше драки» «Годжо, будешь так долго на меня смотреть и все точно убедятся в твоей ориентации» «Сколько можно придумывать мне каких-то парней и фантазировать вслух о том, что я с ними делаю? Ты же откровенно представляешь самого себя на месте этих самых парней, значит фактически мастурбируешь на людях» «Если тебе не нравится мой макияж, разрешаю его слизать» «Хэй, это же максимально закрытая спортивная форма. И все равно ты умудряешься пялиться на мою задницу, Сатору Годжо!» Эта тварь права… он сам дразнил его, приписывая скрытое влечение… и сам же фантазировал о том, что Сатору Годжо хочет с ним сделать. Сам не понял, как влюбился, как в его поддразниваниях появился жар и вызов, почти предложение наконец-то пересечь черту. Просто Сугуру не знал какого зверя дразнил. Понял лишь сейчас, много-много-много лет спустя, и то, только когда ему разложили по полочка истинную подоплеку происходящего. — Я всегда думал о том, что и хочу, и не хочу, чтобы ты плакал, — Сатору снова придвинулся ближе. Кажется, Сугуру сам не заметил, как снова начал заливаться беззвучными слезами. Теплые дорожки стекали вниз, к вискам, теряясь в волосах из-за того, как низко Сугуру лежал. Щеку обдало теплом и длинный мягкий язык Сатору собрал соль с кожи. Годжо вылизывал лицо Гэто короткими медленными мазками, собирая влагу, как какое-то животное. Твердые горячие кончики пальцев огладили ключицы, обвели прикрепленный пластырем к коже подключичный катетер, дотянулись до пуговиц больничной пижамы и медленно, одна за другой, расстегнули. — Прошло так много лет. Я встретил множество настоящих цельных личностей, я думал, что смогу с этим справиться, но я не смог. Мне нужен только ты и никто больше. Если бы я мог вернуться в прошлое, то переиграл бы, нашел способ нам остаться вместе, не травмируя тебя. Но прошлого не изменить. Того, что сделал твой старший брат не изменить. И того, что я не смогу тебя отпустить — тоже не изменить. — И… что… теперь? — даже под лекарствами, сердце все равно ускорило свой бег, заходясь в тревожной истерике. — Где… где мы? Запрешь меня… в больнице? Как психа? — Это временная мера, Сугуру, — Сатору прижался лбом к его лбу. — Мне бы хотелось знать, что ты под надежным присмотром. Тебе понадобится время, чтобы разложить все по полочкам в голове. Понадобится помощь врачей, чтобы не упасть в депрессию. Может быть ты и сбежал в прошлый раз, но потом, когда я тебя нашел, то нашел и все контакты твоих врачей, а достать карточки уже было просто делом техники. Не только у твоего брата есть интересные и полезные связи. Расстройство пищевого поведения, суицидальные мысли, самоповреждения… нет, я не могу позволить тебе снова через это пройти, Сугуру. Ты будешь хорошо себя вести, будешь хорошо лечиться, принимать все положенные препараты, мы обсудим нашу с тобой новую жизнь… и в качестве положительного подкрепления я буду позволять тебе видеть братца. Мне не нужно запирать тебя в больнице, Сугуру. Ты сам никуда не убежишь, зная, что Кэндзяку останется у меня. Я даже не собираюсь угрожать ему увечьями или чем-то подобным. Достаточно того, что ты его любишь. — Чудовище… — только и смог вытолкнуть из себя Гэто. — Приму как комплимент, — Годжо улыбнулся в ответ и потерся кончиком носа о чужую щеку. — Наша сказка была прекрасна… но, знаешь… я счастлив перестать скрываться. Хочу, чтобы ты узнал настоящего меня. Ты ведь сам всегда говорил — отношения на лжи не построишь. Да, Сугуру говорил. В тот самый раз. «Отношения на лжи не построишь. Что ты от меня хочешь Годжо — сам-то определился? Ты вообще в курсе, что когда один парень бьет другого, то это чаще всего ради получения какой-то выгоды? Но тебе нахрен не надо выбивать из меня деньги! Ты не пытаешься заставить меня вести себя тише! Ты не требуешь постричь волосы, убрать пирсинг и стать нормальным! Ты вообще никаких условий не выдвигаешь, мать твою! Просто продолжаешь ругаться со мной, пока перебранка не перерастает в драку, потом мы деремся, пока не устанем, а затем, расплевавшись, расползаемся в стороны. Что за нахрен, Годжо?! Что за бесконечный процесс имитации ебли, если в результате никто не кончил?!» У Сугуру болели сбитые костяшки пальцев и размазалась косметика, у Годжо на скуле расплывался впечатляющих размеров синяк, и вся его белоснежная форменная рубашка оказалась заляпана кровью, капающей из разбитой губы. Это была крайняя точка кипения, тихая, но детская драка посреди одного из дальних коридоров. Сугуру просто уносил ненужные книги, которые учитель просил вернуть в библиотеку, а Годжо шел следом и, то и дело, предлагал «помочь» «Девочкам незачем носить тяжести. Ох, а ты точно девочка? А то не понять — вроде бы и красишься, и при этом в мужской туалет ходишь. Может стоит носить юбку, как положено всем девочкам?» «Говорят тебя видели в квартале со взрослыми мужиками — для них ты женскую школьную форму одеваешь?» Шуточки Годжо становились все более ядовитыми и все сильнее перетекали в плоскость пошлости. Заткнуть его удалось лишь кулаками, но надолго ли? Схема повторялась раз за разом, паттерн никак не менялся. «Просто признай, что у тебя на меня стои́т, Сатору Годжо!» «А что будет если признаю?» — может это и был вопрос, но Сугуру настолько устал от их не прекращавшихся стычек, настолько наглотался чужого тестостерона, что просто молча шагнул впредь, пихнул Сатору к стене и буквально укусил в рот. Годжо укусил в ответ, но его руки не отпихнули Гэто, а схватили, сжали капканом, притиснули ближе, так, что Сугуру не выбрался бы, даже если сильно попытался. «Еще один тупой подъеб, и я просто отобью тебе все хозяйство — ты меня понял?» — зло прошипел Сугуру прямо в чужой рот. Язык в поцелуе то и дело прикасался к брекетам Сатору. Смешанный вкус конфет и крови давил на мозги, точно так же, как смесь какого-то дорогого мужского парфюма и мускуса, идущая от кожи Годжо. «Посмотри еще хоть на одного парня так же, как в мою сторону и отгрызу тебе башку» — оказалось, Сатору тоже неплохо умел шипеть. Они целовались пока воздух не начал заканчиваться в легких. Сатору затащил в Сугуру в ближайшую кладовку, не разжимая рук и ногой захлопнул дверь. Вокруг было темно, тесно, пахло сыростью и пылью, но это не имело значения. У Сугуру был хоть какой-то опыт с парнями, пусть даже просто в области поцелуев, но Сатору, — этот образец правильного парня, — давил так, что в итоге инициатива оказалась полностью у него в руках. Сугуру честно мог признать — никто и никогда не пытался вот так сожрать его заживо. Сатору целовал, лизал и обсасывал, пробовал на вкус, проходился губами, зубами и языком. Он действительно слизал с Сугуру большую часть косметики и никак не мог оторваться, вжимая всем телом в стену. Более того, Годжо расстегнул чужую рубашку, переходя вниз, по шее, к оголившейся ключице, прихватывая ее зубами уже более чувствительно, пока его пальцы гладили и изучали грудь Сугуру. «Прекрати» — хоть у Сугуру у самого теперь каменно стояло, но он не собирался давать первому желающему в пыльной кладовке. Тем более, этот желающий… это же гребанный Сатору Годжо, еще недавно доканывавший Сугуру по поводу и без. Сугуру даже успел испугаться, что все может кончиться изнасилованием, учитывая, как много сил Сатору прикладывал, чтобы не дать ему отодвинуться… но Годжо замер, судорожно дыша. В итоге выпрямился, снова навалился всем корпусом, но теперь его руки просто гладили чужую кожу под рубашкой. Гэто даже слышал смешные звуки, с которыми Сатору обнюхивал его, будто впервые ощутив, как Сугуру пахнет. — Я думал, что сожру тебя в тот самый момент, когда мы впервые поцеловались, — в настоящем времени губы Сатору мягко коснулись виску Сугуру. — Я — тот, кто практически никогда ничего и никого не хотел. Запах твоих волос и кожи сводил с ума. Мне хотелось трогать тебя вечность, вытряхнуть тебя из одежды, стереть с тебя косметику, распустить твои волосы и изучать до тех пор, пока не найду все родимые пятна, родинки и шрамы. Рука Годжо легла на оголенную грудь Сугуру там, где Сатору сам расстегнул пуговицы больничной пижамы. Кончики пальцев скользнули под ткань, пока огромная кисть мужчины не устроилась ровно напротив чужого сердца, будто желая обхватить его. — А еще мне хотелось попробовать тебя на вкус — облизать снаружи и изнутри, увидеть все твои реакции, узнать «как» и «почему» ты смеешься или плачешь. Мне казалось, что если я это сделаю, то мне наскучит, что если я буду знать тебя досконально, то наконец-то потеряю всякий интерес, смогу смотреть на тебя чуть более трезво. Но это не помогало. Мне хотелось больше, как наркоману, хотя людей, употребляющих вещества я всегда презирал. Ты ведь помнишь, как меня скручивало? О, Сугуру помнил. Бесконечные кладовки и темные углы, тихие переулки, ключи от крыши, которые Годжо втихую скопировал, чтобы закрывать замок и отрезать Сугуру все возможности к бегству. Это казалось сумасшедшей влюбленностью. Наверно, можно было предположить, что Сатору Годжо просто играет и действительно охладеет, как только получит и распробует желаемое… но Сатору даже не пытался скрывать свое изменившееся отношение. Уже на следующий день после их первого поцелуя он перебрался к Сугуру за одну парту, буквально вжимая того в стену и отрезая от остальных одноклассников. Нагло обнимал Гэто на людях, постоянно ходил рядом, начал дерзить преподавателям, пытавшимся урезонить бывшего лучшего ученика и совсем не стеснялся брать за руку на переменах или после уроков. Сатору с удовольствием разделил увлечения самого Сугуру, тратя вечера или на игры в зале автоматов, или на беготню по городу в поисках очередной интересной страшной истории. И, хоть он всегда высмеивал подобное, но продолжал упрямо таскаться за Сугуру, используя каждый момент наедине, чтобы урвать еще немного близости. Иногда казалось, что между ними трещит, раскаляясь, воздух. Постоянные касания и поглаживания, обнюхивания, поцелуи… Сатору не стеснялся просто уткнуться в загривок Сугуру, пока они ехали в давке метро и вылизывать чувствительную кожу, то и дело прихватывая зубами. Теперь Сугуру и сам начинал думать о какой-нибудь кладовке, учитывая, что вряд ли его пустили бы домой к Сатору, а у него самого дома постоянно присутствовала хотя бы мать. Он постоянно забывал о том сколько у Сатору денег. «Звони. Скажи родителям, что останешься ночевать у одноклассника» — просто сказала Годжо и от его взгляда Сугуру обдало горячей волной. У них даже не спросили удостоверения личности, когда Сатору втащил Сугуру в один из love-отелей в центре Токио, где они гуляли. Более того, расплачиваться требовалось через узкую щель на ресепшене, а все остальное было закрыто не прозрачными щитами с рекламой местных номеров. Полная анонимность, максимум звукоизоляции и все нужное в снятой комнате. Сатору практически содрал с него одежду, даже не пустив в душ. — Если бы кто-то спросил в тот момент, я бы сказал, что ты был красивее любой девчонки, даже лежа на отвратительно-розовых простынях. И мое мнение не изменилось до сих пор. Сугуру зажмурился, больничная палата кружилась перед его глазами, а голос Сатору наматывался вокруг, как паутина вокруг глупого жучка, попавшего в чужую сеть. Но хуже всего было то, что даже зная теперь о настоящем виновнике своего состояния, Сугуру не мог не отзываться на знакомые низкие интонации — именно с такими Сатору Годжо предлагал сотворить очередную непристойность. — Когда мы встретились спустя годы, я извинялся вполне искренне, Сугуру. У меня было время, чтобы понять, как глупо я поступил… но не было сил отказаться от тебя. Это не наркотик. Это пожизненная зависимость. Не знаю почему так происходит, но… ты — лучшее, что могло случиться с моим холодным, понятным и насквозь рациональным миром. Тепло, цвет, звук — только ты делаешь эти вещи объемными для меня. До того, как ты ко мне прикоснулся, даже подростковые стояки казались чем-то унылым, приносящим максимум неудобств и минимум удовольствия по итогу. А ведь я пытался попробовать с другими — с парнями, с девчонками, с мужчинами, с женщинами. Но в итоге все, чего мне хотелось уже после первого прикосновения — закопать их максимально глубоко и отмыться до скрипа, в идеале срезав кожу там, где ко мне притронулись. Ты. Только ты. Никто кроме тебя. Тогда, много лет назад, Сатору выглядел так, будто готов изнасиловать Сугуру… но на самом деле он едва ли знал, что и как правильно делать. Сугуру просто отобрал у него смазку и заставил лечь рядом. «У тебя вряд ли что-то получится с первого раза, придурок» — буркнул он тогда, не смотря на то, как болезненно у них обоих стояло. Да и у самого Гэто не имелось опыта секса с проникновением, но он догадывался, что спешка может закончиться очень болезненными травмами. У Сатору было такой ошарашенное лицо, когда Сугуру согрел в ладони немного смазки и впервые погладил его член. Годжо тут же приклеился к Сугуру, будто огромный осьминог, обхватил его за плечи руками и ткнулся носом в макушку. Его действительно хватило ни на долго — буквально пара минут и одноклассник кончил Гэто на живот, тяжело дыша и всхлипывая. В тот момент Сугуру даже подумал, что возможно именно ему придется взять инициативу в свои руки… но Сатору быстро пришел в себя и, Гэто внезапно оказался лежащим носом в постель, с прижавшимся Годжо со спины. Кажется, у Сатору сбылась мечта идиота — он мог в волю кусать, лизать и обсасывать, одной рукой обхватив Сугуру поперек плеч, а второй, забравшись ему под живот и поглаживая чужой стояк. Гэто почти растаял в постель и тоже не продержался долго. Поняв, что им некуда спешить, Годжо чуть сбавил обороты, но уже не терял инициативы. Сугуру мог лишь давать Сатору некоторые ориентиры в том, что было приятно, а что не очень, в остальные моменты осознавая себя, то лежащим с крепко сжатыми бедрами, меж которыми Годжо терся своим членом, то с разведёнными до упора ногами, пока сам Сатору вылизывал все что было между. Для Сатору Годжо не имелось почти никаких табу и запретов, он не высказывал отвращения и, казалось, становился лишь тем голодней, чем больше Сугуру ему разрешал. И как можно было не разрешить тому, кто пытался сделать тебе максимально приятно? Это была самая сладкая сказка из всех возможных. Но сказки всегда заканчиваются. Все знают об этом, хоть и предпочитают не задумываться. [сказки заканчиваются] [а чудовища остаются] — Сугуру… — Годжо притирается к Гэто настолько близко, насколько это вообще возможно, мозолистые пальцы поглаживают кожу вокруг подключичного катетера. Ремни плотно обхватывают запястья. Рядом тихо гудят и попискивают приборы. Беззвучно капает физраствор в капельнице. Сатору едва ощутимо прикасается губами к уху Сугуру, шепчет что-то на самой грани слышимости — то, что подросток-Сугуру мог только мечтать услышать. — Лучше бы ты меня проклял напоследок, Годжо. Но, оказывается, любовь — это тоже проклятье.