немерено

лолита — «раневская»

максим фадеев, наргиз — «с любимыми не расставайтесь»

лампабикт, элли на маковом поле — «немерено»

❀ ❀ ❀

«Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!» Антон захлопывает книгу, откидывая её на кровать, и накрывает ладонями глаза. Трёт до фейерверков перед глазами — не понимает, как убрать эту чёртову картинку — она вжигается в веки, как клеймо, стоит только на секунду расслабиться. В каждой мелочи он ищет его присутствие. Поднимается с кровати и бредёт на кухню. Прошло уже больше полугода, а он по-прежнему не взял себя в руки. Снова похудел, просто потому что нет сил поесть, в мешки под глазами можно навалить килограмм десять картошки, а кофе уже просто не помогает хотя бы немного чувствовать себя бодрым. В квартире слишком тихо. Это уже осточертело. Но телевизор он не включает принципиально да и в целом задумывается от него избавиться, а любимые подкасты на ютубе уже не приносят былого удовольствия. Остаётся не молчать лишь в своих мыслях — несмотря на то, что иногда они съедают заживо, — и изредка общаться с парнями, хоть сейчас у них и отпуск. Кузнецову он отправил на Мальдивы. Пусть отдыхает себе там, выкладывает свои невъебейше эстетические сторисы и снимает рилсы — ему всё равно. Его дело — оплатить. А ещё выложить какое-то примитивное фото пейзажа, которое пришлёт ему девушка, чтобы поддержать стандартную отчётность. Мятный чай немного, но успокаивает. Сегодня стоит снова съездить туда. Да. Определённо. Хоть Антону и сложно пересилить себя, для него всё это… слишком. Слишком больно. Не трудно, нет. Кому вообще это кажется трудным? Взять телефон, вызвать такси, доехать — что здесь сложного? Это морально тяжело. Он не может отпустить это, забыть всё произошедшее, закрыть глаза и просто поспать без ночных кошмаров. Без вида крови перед глазами — этот сладковато-металлический запах въелся в его память навсегда, и теперь он чудится ему каждую свободную минуту. Он снова и снова прокручивает тот день в мыслях, пытаясь найти точку, когда всё можно было повернуть иначе. Но плёнка зациклена. Она всегда заканчивается одним и тем же — оглушительным звоном в ушах и этой кровью, в каплях которой навсегда осталась часть его самого.

❀ ❀ ❀

Спектакль они отыгрывают прекрасно, и Арсу уже не терпится собрать все цветы и подарки фанатов, а потом убежать в гримёрку. Впервые они выступают на такой огромной сцене, да и ещё и в Москве. Аплодисменты катятся тяжёлыми, тёплыми волнами, бьются о стены и возвращаются эхом, оседая на коже мурашками. Хочется насладиться этим мигом подольше, вдохнуть его полной грудью, запомнить каждый блик софитов, каждое сияющее лицо в первом ряду, хоть у них и впереди предновогодняя премьера новой постановки, но даже это предвкушение сейчас отходит на второй план, затмеваемое сиюминутным, почти одурманивающим триумфом. После группового тройного поклона актёры начинают взаимодействовать со зрителями, собирая букеты, большая часть которых уходит Арсению, и тот с этой охапкой уже спешит скрыться за кулисами. Не успевает. Сначала — резкий, сухой хлопок, больше похожий на лопнувшую декорацию, чем на что-то реальное. Потом ещё один. И ещё. В зале раздаются выстрелы, после которых в ушах стоит звон от криков людей — и вот уже мир раскалывается на осколки. В панике все пытаются разбежаться в стороны, спрятаться за сиденьями и даже подняться на сцену, чтобы свернуть за кулисы, но не всем удаётся это сделать. Кто-то спотыкается, кто-то падает по другой причине — и по бархату кресел расползается тёмная, липкая жидкость. Прямо перед Арсением падает тело молодого парня, того самого, что в третьем ряду с таким восторгом смотрел на него всего минуту назад. Падает с глухим стуком, от которого содрогается деревянный настил, и изо рта его вытекает тонкая, алая струйка крови, а в стеклянных, внезапно потухших глазах застывает ужас. Цветы выпадают из рук, рассыпаясь по сцене. Белые, нежные, почти девственные розы один за другим окрашиваются багровым, впитывая тепло чужой жизни. Зависая на этом моменте, Арс теряет драгоценные секунды. Секунды собственной жизни. Он стоит, уставившись взглядом в эту алую лужу, ползущую по деревянному полу. Его сердце, только что ликовавшее от успеха, теперь замирает, а потом начинает биться с такой бешеной частотой, что в горле пересыхает. Он видит отражение собственного лица, перекошенного ужасом, в этой луже, и это отражение кричит ему беззвучно, но он не слышит — слышен только нарастающий гул, новые выстрелы, сухие и безжалостные, где-то совсем близко, и чьи-то рыдания. Сначала слышит очередной залп выстрелов — короткую, отрывистую очередь, от которой вздрагивает воздух, а потом чувствует резкую боль где-то в правом подреберье и что-то тёплое, вязкое на мгновенно прижатой к этому месту ладони. Решая не тратить время на оценку обстановки, он резко срывается за кулисы, затем выбегая в коридор. Где-то вдалеке, за поворотом, слышит тяжёлые, быстрые шаги, чёткие и несущие угрозу, из-за чего сворачивает в первое попавшееся помещение, беззвучно прикрывая дверь и поворачивая дрожащими пальцами хлипкую щеколду, а затем приваливаясь спиной к твёрдой стене, пытаясь слиться с ней, стать невидимкой. Туалет. Отлично. Лучшее место для того, чтобы укрыться от террористов. Ирония, горькая и циничная, комом встаёт в горле. Ещё днём он поправлял причёску перед эти самым зеркалом, любуясь своим отражением, теперь это же оно — бледное, испуганное, с расширенными зрачками — смотрит на него из темноты, как призрак. Влаги под пальцами становится всё больше, а времени всё меньше. Оно истекает из него вместе с этой тёплой, липкой жидкостью, капая на грязный кафель и отмеряя последние песчинки в часах его жизни. Он сбрасывает кожанку, та падает на пол с глухим шлепком, и снимает с головы шапку — пальцы плохо слушаются, движутся одеревеневше и медленно. Приподнимает футболку и смотрит на рану, оценивая масштабы. Как там всегда говорят? Прижать руку к ране, чтобы снизить скорость кровотечения? Он с силой вжимает ладонь в плоть, и по телу проносится волна тошнотворной, горячей боли. Да нихуя. — Течет ручей, мать твою! — голос Арсения истерически срывается звучит хрипло и чуждо в гробовой тишине крошечного помещения. Звук собственного крика пугает его. — Я не умру в туалете! — хочется кричать от бессилия, выть, рвать на себе волосы, но он понимает, что не может, что каждый лишний звук может стать последним, поэтому только бьёт кулаком стену, чувствуя, как кости отдают тупой болью, а в глазах темнеет. Запрокидывает голову назад, упираясь затылком в плитку, и смотрит в потолок, где мерцает жужжащая лампа, освещая это унизительное место его потенциальной гибели. Времени на раздумья нет. Времени, в принципе, нет. Оно кончилось там, на сцене, вместе с белыми розами, окрашенными в багровое. Он заставляет себя двигаться, превозмогая накатывающую слабость и головокружение. Припадает ухом к деревянной поверхности, пытаясь оценить уровень шума в коридоре. В ушах звенит от напряжения и потери крови, но сквозь этот звон он вслушивается в тишину. Не слыша ни одного шороха, аккуратно открывает дверь, еле слышно скрипя щеколдой в оглушительной тишине. Шаркает по пустому коридору, опираясь одной рукой о стену, оставляя на ней красноватый, размазанный след, а вторую продолжая с бессмысленным упорством прижимать к ране, надеясь хоть как-то продлить этим свои последние минуты. А глаза так и норовят закрыться. Веки наливаются свинцом, сами опускаются, обещая забвение, мрак, конец этой боли. Он борется с этим, заставляя себя моргать, смотреть вперед, в конец коридора, где виднеется какой-то тусклый свет. В очередной раз благодаря судьбу за везение — не встретить террориста в коридоре это определённо везение, — Арс заходит в гримёрку и прикрывает дверь. Тут же направляется к своим вещам, шатаясь, и только после, роясь дрожащими пальцами в кармане куртки, вспоминает, что телефон оставил на столике, у зеркала. Кидает взгляд в зеркало, в полутьме помещения различая лишь бледность лица. — Да-а, Арс, в гроб краше кладут… — хрипит он, и звук собственного сиплого голоса пугает его ещё больше. Шутка остаётся висеть в воздухе, горькая и неуместная. Отходит к противоположной стене, тут же падая на пол, сползая по ней, как тряпичная кукла. Находит в списке контактов нужный номер. Да и что, впрочем, находить, если он и так красуется в самом верху. «Антон». С ёмким красным сердечком. Так и не осмелился его убрать. Рука не поднималась. Даже после всех их ссор, после ледяного молчания, после тех слов, что повисли между ними тяжёлым, неподъёмным грузом. Стереть это сердечко — значило поставить точку. А он не был готов к этой точке. Теперь, кажется, эта точка ставится сама собой, без его согласия. Набирает номер, слышит монотонные гудки, что повторяются уже, наверное, в десятый раз. Неужели не ответит? Неужели их последним разговором навсегда останется эта дурацкая ссора? Неужели он так и не услышит его голос? Тот самый, что всегда действовал на него успокаивающе, даже когда они ругались. Он закрывает глаза, и в голове всплывает лицо Антона — не то сердитое, каким он видел его в последний раз, а улыбающееся, с лучиками морщинок вокруг глаз. Уже собираясь сбросить звонок и набрать заново, Арс слышит раздающийся в динамике шорох и какой-то шум на фоне, сливающийся с множеством голосов. — Арс, ты чего? Спектакль уже закончился, да? Помнит. Эта простая мысль вызывает такую сладкую, такую горькую боль где-то глубоко в груди, что Арс на секунду теряет дар речи. — Да… Закончился… — выдыхает он, и голос звучит странно, приглушённо, будто доносится из-под толщи воды.

там, где окончен спектакль

реальная начинается жизнь

— Что-то срочное? — слышно, как Антон прикрывает динамик рукой, отвечая кому-то, что подойдёт через пять минут. Что ж, у них есть пять минут. Арс надеется, что организм позволит ему продержаться хотя бы это ничтожно малое время. — Нет-нет, просто хотел с кем-то поговорить, а твой номер первый в списке. Вот палец и… дрогнул, — усмехается он, и эта усмешка оборачивается коротким, болезненным спазмом в ране. Одновременно пытаясь слегка приподняться и сесть ровнее, он откидывает голову назад, больно ударяясь ей о стену. — Чёрт… — шипит он, зажмуриваясь. — О чём это я… А, да, спектакль… Знаешь, я просто в такой… эйфории, — слово даётся с трудом, язык заплетается, становится ватным. — Мы впервые выступали на… большой сцене, — переводит дыхание. Он говорит, а сам слышит, как голос его слабеет, становится все более далёким. Слышит это и Антон. — Арс, всё в порядке? — в голосе Шастуна чувствуется обеспокоенность. — За тобой приехать? С чего бы это? — Не стоит. Я… такси вызову и к Серёге, как обычно, — слова звучат плоско, фальшиво, как плохо заученный текст. Он надеется, что тревога в голосе Антона — всего лишь его воображение, игра испуганного сознания.

остановились часы, в полночь не бьют

нет больше друзей, которые лгут

трагикомедия — выход на бис

занавес медленно падает вниз

Сейчас Арс действительно гордится своими актёрским способностями. Ну, это ведь действительно непросто — сохранять непринуждённость и самообладание, когда ты сидишь и буквально истекаешь кровью в свои последние минуты жизни, разговаривая с человеком, голос которого зарекался не слышать больше в телефонной трубке. Каждое слово даётся с усилием, сквозь туман, застилающий сознание, сквозь волны тошноты и леденящий ужас, сжимающий горло. Он играет свою последнюю, самую важную роль — роль человека, у которого всё в порядке. И играет блестяще. Оскар бы присудили. Посмертно. — Ну, ты звони, если что. Не переживай, от Стаса пиздюлей может и схлопочу, зато душа спокойна будет, — усмехается Антон, а на фоне снова слышатся чьи-то голоса, весёлые, оживлённые. Арс различает лишь голос Шеминова и еще один, женский, который не хотел бы слышать никогда больше. Да он и не услышит. Эта мысль уже не вызывает ни ярости, ни обиды. Только странное, ледяное спокойствие. Скоро все эти голоса, все эти чужие жизни, останутся там, по ту сторону. — Ночные съёмки да? — вопрос, за которым следует замешательство по ту сторону экрана. Антон прекрасно понял вопрос. — Арс, ты же понимаешь… — вздох. Этот вздох говорит больше, чем любые слова. В нём — и усталость, и раздражение, и та самая вина, которую Арсений ненавидит больше всего. Он понимает. Понимает, что даже если бы тогда они не поругались вновь из-за этой насущной темы — темы присутствия в жизни Антона Кузнецовой, — всё равно ничего не изменилось бы. Это постоянная переменная в их уравнении, неизменный фактор, с которым приходилось мириться. Только оно нихера не уравнивается. Одна чаша весов всегда перевешивает, и на ней — престиж, статус, удобная для всех картинка. Только в этот раз поругались они бесповоротно. Потому что не может Арс больше так. Не может делить его с кем-то ещё, быть тенью, секретом. Надоело. Лучше вообще никак, чем эти вечные шпионские игры, эти взгляды украдкой, это враньё самому себе и всем вокруг. Хочется нормальной жизни, а не украдкой. Прогулок за руку, завтраков вместе по утрам, возможности просто позвонить ему средь бела дня, не придумывая предлог. Хочется слишком многого, но не всему суждено сбыться. — Да, Шаст, понимаю… — тихо говорит он, поднимая взгляд в окно, замечая хлопья снега — они кружатся в свете уличных фонарей, как в сказке. Как в том самом фильме. — А помнишь, как мы с тобой «Иронию судьбы» первый раз посмотрели вместе? — улыбается он, и на мгновение боль отступает, сменяясь тёплым, щемящим воспоминанием. — С любимыми не расставайтесь… Всегда смотрели. Раньше. Одна из их небольших традиций — собраться за неделю до нового года, закутаться в плед и смотреть этот и другие советские фильмы, которые всегда крутят по телевизору весь день перед праздником. Но в этом году у судьбы на них совсем другие планы. Этот Новый год они вряд ли встретят, да и проведут, вместе. Ирония. — Бля, Арс, ну ты и вспомнил… — слышно, что он улыбается в ответ. В его голосе проскальзывает та самая ностальгическая нотка, которая заставляет сердце Арса сжаться — не от боли, а от чего-то более острого и щемящего — словно кто-то провёл по незажившей ране наждачной бумагой. — Ну, чего ты, давай, напрягай память, — не усмехается — смеётся. Искренне, по-настоящему, хотя смех даётся ценой невероятного усилия, забирает последние крохи воздуха из лёгких. Антон должен слышать именно это последним — его смех, а не рыдания. — Неужели за эти четыре месяца успел забыть? Четыре месяца. Он считал. Считал каждое утро, просыпаясь в холодной, пустой постели, и каждую ночь, засыпая под аккомпанемент собственных мыслей. Именно столько времени назад они расставили все точки. Арс расставил. Он всё ещё считает, что это сделал именно он. А Антон просто принял. Но это не ограничило их взаимодействия друг с другом. Съёмки, проекты и контракты никто не отменял, но Арс старался использовать свой актёрский ресурс на максимум, общаясь с Антоном лишь в пределах объективов камер, вне которых лишний раз даже не желал находиться с ним в одной комнате. Он выстраивал невидимую, но прочную стену, кирпичик за кирпичиком, и каждый из них — с болью, обидой и горькой решимостью. — Как больно, милый, как странно — раздваиваться под пилой, — отвлекшись на собственные мысли, Арс застаёт лишь последнюю фразу, понимая, что ему нужно продолжить. Нужно попрощаться в последний раз. Красиво. Тихо. Так, чтобы он ничего не понял. Так, чтобы это осталось их маленькой тайной до самого конца. — Не зарастёт на сердце рана, прольётся чистыми слезами, — произнося строчки, в очередной раз утопает в воспоминаниях. Вспоминает, как они впервые читали его друг другу вслух, попеременно, и как потом молчали, потому что слова оказались слишком точными, слишком про них. Это стало чем-то слишком личным — вот так иногда непроизвольно один из них начинает зачитывать строчки, а второй обязательно продолжает. Их фишка. Их способ сказать то, для чего не находилось обычных слов. — Пока жив, с тобой я буду — любовь и смерть всегда вдвоём, — Арс судорожно вздыхает и пытается проморгаться, чтобы разогнать пелену перед глазами — то ли от слёз, то ли из-за приближающейся потери сознания. Где-то в зале вновь слышатся выстрелы, и он специально закашливается, чтобы Антон этого не услышал, чтобы не спугнуть этот последний, хрупкий миг. Это их стихотворение. Их стихотворение на все случаи жизни. Их стихотворение с одной простой истиной… — С любимыми не расставайтесь… Всей кровью прорастайте в них. И он чувствует, как это происходит буквально. Как он прорастает. Кровью, что медленно растекается по полу, уходит в стены, в холодный воздух гримёрки. Он прорастает в этого человека на том конце провода, навсегда оставаясь в нём шрамом, тенью, незаживающей раной. Это не самое весёлое прощание, но другого у них нет. И не будет. — И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг… Каждый раз они действительно прощались. Прощались как в последний раз, не зная, что ждёт их дальше — с долгими объятиями у лифта, с взглядами, полными невысказанного, с тихими «береги себя», которые означали куда больше, чем простое «пока» — смогут ли они и дальше скрывать отношения без вреда для карьеры, окружающих и их жизни в целом? Выдержит ли их странный, хрупкий мир, построенный на полунамёках и украдкой подаренных взглядах, очередное столкновение с реальностью? Они не знали. Никто не знал. А потому свободное время вне съёмок, совместно проведённое, существовало будто бы в другом измерении, где нет никого — лишь они вдвоём, отгороженные от всего мира завесой из лжи и страха. — Но если мне укрыться нечем от холода и темноты? — судорожный вздох, с надрывом. — За расставаньем будет встреча, — голос Антона звучит приглушённо, будто он отвернулся от микрофона, и в нём слышится та самая, знакомая до слёз уязвимость, которую он так тщательно скрывает ото всех. — Не забывай меня, любимый… — резко вклинивается Арсений, не сдерживая порыв произнести именно эту строчку. — За расставаньем будет встреча, вернёмся оба — я и ты, — продолжает Антон, переходя на шёпот, и в этом слышится едва заметная, но такая тёплая улыбка. Он всегда улыбался на этой строчке. Ждал встреч, прощаясь. — Арс, точно всё в порядке? Я понимаю, мы с тобой в последний раз… — он замолкает, и в тишине на том конце провода слышно его сбивчивое дыхание. — Не так всё должно было закончиться. Не должно было закончиться в принципе. Я не понимаю, почему повёлся на ту твою речь про расставание и то, как безнадёжны наши отношения, ведь я так не считаю. Наверное подумал, что стоит просто дать тебе время. Нам нужно еще поговорить, обсудить всё, понимаешь? — Антон вздыхает. — Мы говорим, — голос Арсения срывается на хрип. Он чувствует, как к горлу подступает ком из чего-то липкого, заставляя закашляться, чтобы убрать это неприятное ощущение ещё хоть на минуту, чтобы просто иметь возможность сказать последнее: — Антон… Всё в порядке. Всё случилось правильно. Понимаешь? Он почти не слышит собственные слова. Они тонут в нарастающем гуле, в визге сирен за окном, в собственном тяжёлом, прерывистом дыхании. Но он должен это сказать. Должен оставить всё именно так. Без драм, без упрёков. С принятием. Внезапно он слышит раздающийся из динамика смех. Такой родной. Такой любимый, что аж сердце переворачивается в груди, словно пытаясь вырваться навстречу этому звуку. Как он по нему скучал все эти четыре месяца холодного молчания, выстроенного из принципов и горькой обиды. Этот смех обжигает душу сильнее, чем любая физическая боль. Жаль, это последний раз, когда он его слышит. — Арс, ты такой чудной. Не знаю, что придумал на этот раз, но в твоём стиле. Какой-то прикол? Сюрприз какой-то готовишь и решил меня проверить? — он замолкает, и в этой паузе Арсений чувствует, как по щеке скатывается предательская слеза, горячая и солёная. — Арс, я же прав? Арс?.. Сбрасывает звонок. Телефон выскальзывает из ослабевших, онемевших пальцев и падает на пол с глухим стуком, а рука Арсения безвольно опускается — сил совсем не осталось, даже чтобы просто дышать. Каждый вдох даётся с трудом, короткий и поверхностный, а выдох — долгий, свистящий. — Но если я безвестно кану за звёздный пояс, в млечный дым?.. — хрипит последние строчки, в пустоту, в холодный, равнодушный воздух гримёрки. Он скользит ладонью по своему животу. Футболка пропиталась кровью настолько, что кажется, будто из него вытекло всё. Тело стало чужим, холодным, пустым сосудом. Но он почему-то по-прежнему жив. Может, ещё есть шансы? Глупая, наивная надежда, вспыхивающая на мгновение, как последняя искра в потухающем костре. Чувствует правой рукой что-то вязкое на полу.

лежу в такой огромной луже

прости меня, моя любовь

Нет, шансов нет. Взгляд медленно потухает, как и угасает жизнь в его теле, как гаснет экран упавшего телефона в луже крови. Он больше не видит деталей — лишь размытые пятна, тени, пляшущие в полумраке. Крови на полу всё больше — она растекается тёмным, зловещим озером, а в его организме — всё меньше. Сердцу уже нечего перекачивать, оно постепенно замедляет свой ритм, норовя совсем остановиться и оставляя мозг без кислорода и способности разумно мыслить. Дверь резко распахивается. Удар о косяк, грохот, от которого вздрагивает воздух. В проёме — силуэт, чёрный, бесформенный, перекрывающий тусклый свет из коридора. — Твою ж мать! — в помещение заходит мужчина в балаклаве и с пистолетом в руке, направляясь в сторону Попова. — Чёрт, ты почему тут? — кричит он, и его глаза — единственное, что видно в прорези, — сверкают диким, нечеловеческим огнём. Арсений смотрит на него через полуприкрытые веки, перед глазами всё мутнеет, а конечности будто замерзают. Холодно. Ему очень холодно. Неожиданно появляется странная дрожь во всём теле — предсмертная, неконтролируемая, судорожная волна, проходящая от кончиков пальцев до самого затылка. Сил ещё меньше, они уходят вместе с этой дрожью. Вторая рука так же безвольно опускается, переставая давить на рану, хотя в последние несколько минут он будто и не делал этого вовсе — не заметил, как пальцы онемели и перестали слушаться. Террорист рядом начинает материться, замечая телефон в луже крови, на экране которого продолжают вспыхивать звонки. Снова и снова. — Вот сука! — с размаху ударяет ногой, разламывая напополам. А затем срывает свою злость на Арсении, вновь и вновь ударяя по лицу, не в силах сдерживать ярость. Костяшки ударяются о скулы, оставляя на них отметины, а затем кулак задевает глаз, врезаясь настолько сильно, что голова Арса дёргается и с глухим стуком ударяется о стену, не давая и так затуманенному сознанию проясниться и дать возможность осознать, что именно сейчас происходит. Мир гаснет не с криком, а с шёпотом, с глухим стуком чужого кулака о собственное лицо. И последнее, что он чувствует, — это не боль, а всепоглощающий, леденящий холод. — Сука! Террорист поднимает тяжёлый пистолет дрожащей рукой, нацеливая его на Попова и продолжая материться, изливая поток грязных, бессвязных слов, в которых тонут последние проблески человеческого. Холод металла на коже. Его рука слишком сильно трясётся, пальцы нервно дёргаются на курке, и от этого абсурдного зрелища Арс лишь усмехается — беззвучно, одними уголками губ, и сплёвывает кровь на пол, яркую алую каплю, которая добавляется к огромному бурому пятну, но в этом нет смысла — она снова наполняет рот железным привкусом. Держится до последнего. До последнего вздоха, который больше похож на хрип. Террорист напротив лишь продолжает материться и снимает пистолет с предохранителя. Щелчок. — Опоздал… Шепчет последнее слово с улыбкой на губах, проваливаясь во тьму, перед этим будто почувствовав последний удар собственного сердца. Тело обмякает, медленно съезжая по стене вбок. Душа покидает тело, и в этот самый миг, где-то в бескрайних просторах Вселенной, зажигается ещё одна сверхновая. Опоздал. Он не сказал Антону самого главного — что любит его. Всегда любил. Любил даже в те минуты, когда ненавидел. Любил сквозь обиды и молчание. Не успел или не хотел — никто уже не узнает. Так умирает Арсений Попов — известный комик и актёр. Умирает в театре. Не на сцене под аплодисменты, а в небольшой гримёрке, лёжа в луже собственной крови. А в противоположной части Москвы продолжают набирать его номер в слепой, отчаянной надежде дозвониться.

❀ ❀ ❀

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». — Чёрт, Арс… Что ж такое… Да возьми ты трубку! — в очередной раз выслушивая безразличные, монотонные гудки, переходящие в голос автоответчика, нервничает Шастун, с безумной, отчаянной надеждой смотря на экран телефона. — Шаст! — с противоположного конца коридора доносится встревоженный крик Шеминова. — Стас, я сейчас приду, — почти машинально отвечает он, даже не замечая, что продюсер приближается к нему крупными, нервными шагами, с беспокойным выражением лица и телефоном в руке. Мир вокруг Антона сужается до размеров экрана, до этого одного-единственного контакта, который теперь не отвечает. — Шаст! Ты новости видел? — Стас хватает его за локоть, и от этого прикосновения Антон вздрагивает, будто обжёгшись. — Ты о чём? — его голос звучит глухо, отрешённо. Шеминов поворачивает к нему телефон, на котором крупными буквами виднеется заголовок: «Срочные новости! Теракт в известном Московском театре. Количество пострадавших и погибших не установлено. Мотивы террористов неизвестны». — Шаст, скажи, Арсений же в этом театре выступал сегодня? — голос Шеминова доносится будто сквозь толстое стекло, приглушённо и далеко. — Д-да… — выдыхает Антон, и он уже не контролирует свой голос, который срывается на шёпот, становится чужим. И он не может контролировать слёзы, которые, предательски горячие, начинают медленно, одна за другой, катиться по щекам, оставляя солёные дорожки. — Стас, мне он позвонил несколько минут назад, мы… поговорили, и я заподозрил что-то странное, но не придал значения. А сейчас трубку не берёт… — он замолкает, и в тишине между ними повисает самое страшное — догадка, перерастающая в уверенность. — Пошли к остальным, в кабинет, будем следить в прямом эфире, они сейчас по всем каналам. Если будет что-то известно о пострадавших — сразу сообщат. Даже не думай ехать туда. — Да, ты прав, не стоит… — автоматически повторяет Антон, но его взгляд пустой, устремлённый в никуда. Он уже не здесь. Он в той гримёрке, в том разговоре, вчитывается в каждую интонацию, в каждый вздох, в ту самую, прощальную строчку стихотворения, которая звучала как предсмертный шёпот. И он понимает. Понимает всё. Но слишком поздно.

❀ ❀ ❀

И сейчас Антон вновь прокручивает в голове тот день, тот роковой звонок, думая, а как всё случилось бы, сорвись он туда. Он мысленно стирает всё, что было после: не идёт в кабинет смотреть новости, не слушает Стаса. Он выбегает на улицу, садится в свою машину, мчится сквозь огни ночной Москвы, давя на газ, нарушая все правила, лишь бы успеть. Врывается в тот театр, отшвыривая в сторону какого-нибудь растерянного полицейского, пробивается через хаос и панику, находит ту самую дверь… Смог бы он? Смог бы он сделать хоть что-то? Но понимает, что этого он не узнает никогда. Эта альтернативная реальность навсегда останется лишь горькой фантазией, несбыточным сном. Больше они не смогут вновь воссоединиться после расставания, утонуть в объятиях друг друга, забывая об остальном мире. Он ушёл не на миг. Он ушёл навсегда. А Антон понимает, что так и не сказал ему во время этого разговора самые важные слова — три простых слова, которые вертелись на языке, жгли губы, но так и остались невысказанными — посчитав, что тот после этого лишь бросит трубку, перед этим не забыв напомнить, что они вообще-то расстались и назад дороги нет. Он испугался быть отвергнутым. Испугался показаться слабым. Предпочёл сохранить остатки гордости. Расстались. Это слово теперь звучит как насмешка. Назад дороги нет. И теперь эта фраза обретает свой подлинный, чудовищный смысл. Дороги нет. Ни назад, ни вперёд. Есть только настоящее, в котором нет Арсения. И будущее, в котором его тоже не будет. Только бесконечное «сейчас», растянувшееся в вечность, где он обречён вновь и вновь слушать тот самый звонок и свой собственный голос, спрашивающий с фальшивой лёгкостью: «Арс, точно всё в порядке?» «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит».

я любовь эту буду теплить и вынашивать так

чтоб она разрослась во мне деревом

чтобы кончики пальцев стали ею окрашены

и чтобы её во мне немерено