Терпкий вкус карамели

Лекторский голос, ровный и бесстрастный, как шум дождя за окном, тек сквозь полупустую аудиторию, наполненную легким послеобеденным сном. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокое пыльное окно, выхватывали из полумрака медленно танцующие частички пыли и освещали затылки студентов, склонившихся над тетрадями. Воздух был густым и спертым, пахло старыми книгами, дешевым кофе из автомата в коридоре и едва уловимой смесью чужих феромонов, которую Лололошка давно перестал замечать. Он сидел, откинувшись на спинку неудобного пластикового стула, и бесцельно водил взглядом по потолку, испещренному трещинами, что складывались в причудливые, ни на что не похожие узоры. В ушах у него затихла музыка - наушники разрядились еще в начале пары, и теперь его единственным развлечением было это импровизированное гадание на потолочных трещинах. В тетради перед ним красовалась одна-единственная строчка, с которой началась лекция по основам социологии, а дальше - чистота, нарушаемая лишь парой ленивых каракуль на полях. Его темные, чуть лохматые волосы спадали на лоб, и он время от времени нетерпеливо откидывал их назад, чувствуя, как по коже под ними расходится непривычный жар. Было не по-настоящему плохо, но и комфортным это состояние назвать было нельзя. Точно кто-то невидимый прибавил температуру его тела на пару градусов. Изнутри подкатывала легкая тошнота, неострая, но навязчивая, как далекий шум стройки. Ло провел ладонью по лицу, пытаясь стереть это ощущение, и украдкой взглянул на своего соседа. Дилан, его друг-бета, сидел, полностью погруженный в экран своего телефона. Его пальцы быстро и четко тапали по стеклу, из динамика доносилось приглушенное шипение и взрывы какой-то мобильной игры. Он казался островком спокойствия и концентрации в этом море академической скуки. Его собственный, нейтральный и ни к чему не обязывающий запах, легкая нота свежескошенной травы, была для Ло чем-то вроде успокаивающего фона. Внезапно Дилан оторвался от экрана, почувствовав на себе взгляд. Его глаза, привыкшие к яркой картинке, медленно сфокусировались на Ло. - Ты как? - тихо спросил он, нахмурив брови. - На вид никакой. Позеленел весь. Ло моргнул, на секунду возвращаясь в реальность из своего полусонного бдения. Он заставил себя улыбнуться, легкой, ничего не значащей ухмылкой. - Да нормально все, - буркнул он, отводя взгляд к окну, где беззаботно проплывали облака. - Магнитные бури, наверное. Давление скачет. Он и сам почти поверил в это простое объяснение. Дилан сканировал его еще мгновение, его взгляд, обычно рассеянный, сейчас был острым и оценивающим. Он видел легкую испарину на лбу Лололошки, необычную бледность и то, как тот бессознательно сжал кулаки на коленях, будто сдерживая дрожь. Но Ло говорил «нормально», а Дилан не был из тех, кто любит копаться в чужих состояниях. Он лишь слегка хмыкнул, скептически поджав губы, и снова погрузился в виртуальную баталию, отключившись от затянувшегося монотонного бормотания лектора. Ло почувствовал слабый укол облегчения. Он ненавидел, когда о нем слишком много беспокоятся. Его мир был прост: минимум усилий, минимум обязательств, плыть по течению, пока оно само не вынесет тебя к нужному берегу. Сейчас же это течение стало каким-то горячим и вязким. Наконец, прозвенел долгожданный звонок, резкий и пронзительный, будто булавкой лопнули натянутую тишину. Аудитория мгновенно ожила, загромыхали стулья, зашелестели страницы, зазвучали голоса. Ло медленно, будто сквозь воду, поднялся с места, чувствуя, как голова слегка кружится от резкой смены положения. - Ладно, выжил, - проворчал он себе под нос, сунув в рюкзак нетронутую тетрадь и убитые наушники. Он повернулся к Дилану, который уже упаковал телефон в карман рюкзака и потягивался, с хрустом расправляя плечи. - Что у нас дальше? - лениво поинтересовался Ло, накидывая рюкзак на одно плечо. - Математический анализ, - Дилан скривился, будто от горькой пилюли. - На другом конце света, в новом корпусе. Придется нестись, как угорелым. Ло страдальчески вздохнул, и этот вздох был настолько глубоким и искренним, что, казалось, исходил из самых глубин его внезапно разгоряченной души. Он представил себе эту пробежку под почти летним солнцем, духоту другой аудитории, голос другого преподавателя - и его внутренний барометр, и без того показывавший бурю, окончательно зашел за красную черту. - Ну, я, наверное... домой, - произнес он, и в его голосе прозвучала не просто усталость, а настоящая, неподдельная апатия. Решение созрело мгновенно и бесповоротно, как спелый плод, падающий с ветки. Дилан тут же нахмурился, его скептический взгляд вернулся на свое место, став еще более выраженным. - Ло, опять? - заметил он, поправляя лямку рюкзака. - Еще одна пара - и тебя, наверное, отчислят по факту твоего отсутствия. Тебя вообще в деканате-то помнят? Но Ло уже все решил. Мысль о его собственной комнате, пусть и заваленной хламом, о прохладной подушке и возможности растянуться на кровати, стала навязчивой идеей, манившим оазисом. Он лишь безнадежно махнул рукой, отмахиваясь от слов друга, как от назойливой мухи. - Переживу как-нибудь, - пробормотал он, уже мысленно находясь за дверью аудитории. - Ладно, я пошел. Удачи с анализом. И не дожидаясь дальнейших возражений, он развернулся и поплелся к выходу, оставляя за спиной гул голосов и обеспокоенный взгляд Дилана, который так и остался стоять, глядя ему вслед. Решение было принято. Течение уносило его прочь от университета, и Ло даже не пытался ему сопротивляться. Дверь университета закрылась за ним с мягким щелчком, отсекая гулкую жизнь коридоров и оставляя снаружи в объятиях непривычно яркого для учебного дня солнца. Первый же глоток свежего, уже по-летнему теплого воздуха принес облегчение, но странное внутреннее состояние никуда не делось, лишь слегка притихло, затаившись в глубине грудной клетки. Ло потянулся, с хрустом расправляя спину, и его взгляд автоматически устремился в сторону их съемной квартиры. И тут же, словно холодная капля, упала на разгоряченное сознание мысль о Джоне. Да, Джон. Его сосед. Альфа. Второкурсник-математик, чей препод, если верить вчерашним бурчаниям за ужином, слег с какой-то сезонной хворью, оставив Джона на день без пар. А значит, высока вероятность, что он дома. Эта мысль вызвала у Ло сложную гамму чувств - легкую досаду, привычное раздражение и смутную надежду. «Только бы спал еще», - почти помолился он про себя, медленно бредя по тротуару, щурясь от солнца. Он представил себе Джона, разбуженного звуком его ключа, появляющегося на пороге своей комнаты с лицом, помятым сном и вечным недовольством. И сразу же последует неизменная, заезженная пластинка: «Лололошка, опять крошки на всем столе!», «Неужели так сложно повесить полотенце?». И это было абсолютно непостижимо. У них были раздельные комнаты. Каждая клетка Ло восставала против этой логики. Что, черт возьми, происходило в его, Ло, комнате - был там адский хаос или царила стерильная чистота палаты интенсивной терапии - не должно было волновать Джона ровным счетом никак. Дверь-то закрывалась. Можно было просто не смотреть. Но нет, Джон, казалось, обладал каким-то радаром, улавливающим малейшее отклонение от его личных, строжайших представлений о порядке, даже сквозь стену. Это было одной из великих загадок мироздания, наравне с теорией струн и вопросом, куда девается второй носок. С этим невеселым размышлением он окончательно оставил университет позади и погрузился в ритм улицы. Погода и впрямь была обманчиво-летней. Солнце припекало макушку так, что вот-вот запекутся мысли, а легкий ветерок, игравший с его непослушными прядями, лишь подчеркивал приятную теплоту. Воздух пах асфальтом, прогретым за день, и едва уловимыми нотами цветущих где-то деревьев. Идиллия, если бы не этот назойливый внутренний жар, делавший окружающее тепло чуть ли не удушающим. Из подъезда напротив вышли две девушки. Симпатичные, нарядные, со смехом что-то обсуждающие. Их взгляды скользнули по Ло, задержались, и они тут же склонились друг к другу, зашушукались, пряча улыбки. Обычно Ло лишь бы отмахнулся, прошел мимо, но сейчас, словно на автомате, его губы сами растянулись в легкую, дружелюбную ухмылку - чисто рефлекторный жест, социальная условность, не более того. И в тот же миг волна их запаха накрыла его с головой. Сладкого. Приторного. Как переспевшие фрукты, залитые сиропом. Аромат омег. Обычно нейтральный, просто фоновая нота города, сегодня она ударила в нос с такой силой, что у Ло на секунду потемнело в глазах и подкатила настоящая, физическая тошнота. Он едва сдержал гримасу отвращения, инстинктивно задержав дыхание. Его вообще никогда не интересовали отношения. Ни с омегами, ни с бетами, ни, уж тем более, с альфами. Вся эта возня с свиданиями, ревностью, обязательствами казалась ему невероятно утомительной и бессмысленной. Он был словно лодка, предоставленная воле течения. Может быть, когда-нибудь, в каком-то далеком и туманном будущем, это течение вынесет его к какой-нибудь тихой, спокойной омеге, с которой будет не против продолжить род. Общественная норма, давление семьи - все это где-то там, на заднем плане. А может, и не вынесет. И в этом тоже не было трагедии. Жизнь не обязана была складываться по шаблону. Пройдя мимо девушек, он с облегчением вдохнул полной грудью, стараясь очистить легкие от того навязчивого сладкого шлейфа. Голова отозвалась на эту маленькую бурю новой пульсацией, и Ло снова почувствовал себя разбитым. Но тут его взгляд упал на знакомую вывеску небольшого продуктового магазина на углу. И в памяти, как вспышка, возник образ пустой солонки на их кухне и коробки для яиц, в которой утром он с трудом отыскал последнее, треснувшее яйцо. Мысль была простой и понятной: нужно зайти. Купить. Сделать что-то обыденное, хозяйственное. Это придавало его бегству домой хоть какую-то видимость продуктивности. Дверь магазина отворилась с мелодичным звонком, обдав его прохладой кондиционированного воздуха. Он провел здесь всего минут пять, двигаясь на автопилоте: взял дешевую соль в синей пачке, десяток яиц, аккуратно уложив их в корзинку. И уже на выходе, у кассы, его взгляд упал на стойку со сладостями. И там, среди прочей мишуры, лежал он - его любимый чупа-чупс, ванильно-карамельный. Без всяких раздумий, почти как ребенок, тянущийся за игрушкой, Ло взял и его. Расплатившись, он вышел на улицу, держа в руках небольшой пластиковый пакет с его скромными покупками. Настроение, вопреки всему, слегка улучшилось. Было что-то успокаивающее в этой простой, бытовой миссии. Он сунул пакет под мышку, быстрым движением снял яркую обертку с конфеты и засунул длинную леденцовую палочку в рот. Сладкий, насыщенный вкус ванили и карамели мгновенно расплылся по языку, на секунду перебив и странную внутреннюю жару, и легкую тошноту, и даже назойливую головную боль. Он закрыл глаза, с наслаждением рассасывая леденец. На его губах появилось подобие улыбки. Пусть Джон дома. Пусть ворчит. Сейчас, с этим сладким комком за щекой и ощущением выполненного, хоть и маленького, долга, все казалось не таким уж и плохим. Он сделал последний решительный глоток прохладного воздуха, все еще отдававший сладостью карамели, и зашагал быстрее, до дома оставалось совсем немного. Последние метры до своего подъезда Ло преодолевал с ощущением, будто поднимается на эшафот. Голова, на которую сладкий леденец действовал как жаропонижающее, снова начала ныть, но теперь боль была глуше, уступив место другому, более изнурительному чувству - всепроникающему жару, который, казалось, исходил не от солнца, а изнутри, из самого его ядра. Он остановился, запрокинул голову и, щурясь от яркого света, принялся высматривать знакомый оконный проем на четвертом этаже. Его взгляд скользнул по балконам, заставленным ящиками с прошлогодней рассадой, по спутниковым тарелкам, по бельевым веревкам, на которых безжизненно висели чужие простыни. Вот он, их дом. Кирпичная коробка, хранящая в себе тысячи таких же, как у него, студенческих и семейных драм. И вот, наконец, окно Джона. Стекло отражало безоблачное небо, но главное - шторы, те самые, темно-синие, плотные, которые Джон всегда зашторивал, когда ложился спать, были сомкнуты. Вроде бы. На секунду в груди Ло вспыхнула слабая, но упрямая надежда. «Спит, - подумал он с почти суеверным рвением. - Обязательно спит. Проспал до обеда, как сурок». Эта мысль придала ему немного сил, чтобы ввести пароль подъездной двери. Металл был горячим от солнца. Подъем на четвертый этаж показался ему настоящей сизифовой работой. Каждая ступенька отзывалась тяжестью в ногах, а рюкзак за спиной будто набили свинцом. Он остановился на площадке между третьим и четвертым этажами, прислонившись лбом к прохладной стене, и несколько секунд просто стоял, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. «Просто жара, - думал он. - Так устал». Наконец, он стоял перед своей дверью. Ключ с брелком-черепом, подаренным Диланом, с тихим щелчком вошел в замочную скважину. Ло замер, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни музыки, ни новостей, которые Джон иногда включал. Облегченно выдохнув, он надавил на ручку и, как опытный вор, начал входить в квартиру. Дверь он закрывал с поистине ювелирной осторожностью, придерживая ее, чтобы не захлопнулась, и медленно, миллиметр за миллиметром, поворачивая ключ, пока замок не вернулся в исходное положение с едва слышным, шелковым щелчком. Он затаил дыхание, превратившись в один большой слух. Тишина. Или почти тишина. Откуда-то из глубины, с кухни, доносился едва уловимый, ритмичный стук. Металлический, отрывистый. Ло нахмурился, пытаясь опознать звук. И тут же его мозг, отстав на долю секунды, обработал другую информацию - в воздухе, помимо привычных запахов старого линолеума и пыли, висел едва уловимый, но отчетливый шлейф. Соленая карамель. Феромоны Джона. Они не были агрессивными или доминирующими, просто... присутствовали. Как визитная карточка. И прежде, чем он успел что-либо сообразить, из кухни раздался голос. Тот самый, которого он так надеялся избежать. Голос, в котором привычное раздражение боролось с усталостью, и оба этих чувства были направлены в одну точку - в него. «Лололошка!» Это прозвучало не как крик, а как констатация. Как приговор. Усталый выдох вырвался из груди Ло, беззвучный, полный обреченности. Надежда испарилась, словно ее и не было. Не спит. Скинув рюкзак в коридоре у двери, он с видом приговоренного поплелся на кухню. Джон стоял у стола, спиной к нему, но обернулся на его шаги. В его руке был нож, которым он, судя по всему, что-то нарезал на разделочной доске. А на краю стола, выставленная как вещественное доказательство на суде, стояла небольшая мисочка. В ней лежало сливочное масло, его края уже подтаявшие, пожелтевшие, бесформенные. - Объяснишь? - Джон ткнул ножом в сторону масла, его взгляд из-за стекол очков был тяжелым и укоризненным. - Утром оставил. Без крышки. Оно же протухнет, и весь холодильник пропахнет. Ло почувствовал, как по его щекам разливается краска. Он не смотрел на масло, он смотрел на Джона, и его тело сработало на опережение мысли. Его губы сами собой растянулись в виноватую, немного глуповатую улыбку, а глаза, эти предательские глаза, стали широкими, влажными и по-щенячьи умоляющими. Сработавший на полную катушку защитный механизм. - А, черт, правда, забыл, - выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беззаботно и раскаивающе. - Прости, Джон. Честно, в следующий раз не забуду. Он даже головой покачал для убедительности, и прядь темных волос упала ему на лоб, завершая образ непутевого, но милого проказника. Джон задержал на нем взгляд. Его лицо, обычно напряженное, дрогнуло. Прошла секунда, другая. Он тяжело, с шумом выдохнул, словно выпуская из себя весь пар недовольства, и просто махнул рукой - мол, отстань, надоел. Раздражение сменилось привычным фатализмом. Бороться с ветряными мельницами Лололошки было бесполезно. - Ладно. Иди уже, - буркнул он, снова повернувшись к доске. Ло, чувствуя, как с плеч свалилась тонна груза, поспешил к холодильнику. Он вытащил из пакета соль и яйца, стараясь разложить все максимально аккуратно, по полочкам, как любил Джон. Каждое яйцо он помещал в пластиковый контейнер с заторможенной тщательностью, словно от этого зависела его дальнейшая жизнь. Потом его взгляд упал на аптечку, стоявшую на верхней полке шкафчика. Жар внутри снова напомнил о себе. Он открыл белую пластиковую крышку, и среди аккуратно разложенных пузырьков и упаковок с пластырями быстро нашел знакомый блистер с таблетками от мигрени. Выдавив одну белую пилюлю, он подошел к раковине, набрал в стакан воды из-под крана и запил. Вода была прохладной и божественной. Он почувствовал, как Джон на секунду остановился и быстрым, оценивающим взглядом окинул его со спины - сгорбленную фигуру у раковины, его осунувшееся лицо в отражении окна. Но ничего не сказал. Просто снова принялся за свое, методично шинкуя зелень, и в воздухе снова повис лишь стук ножа о разделочную доску. Ло больше не было сил стоять. Сделав последний глоток воды, он, не глядя на Джона, пробормотал: - Ну, я... отдохнуть. И, не дожидаясь ответа, побрел прочь, в спасительный хаос своей комнаты. Дверь в его комнату закрылась с глухим щелчком, окончательно отсекая внешний мир и оставляя его наедине с навалившейся тяжестью. Последние капли сил истрепались в коридоре и на кухне. Ло даже не взглянул на этот привычный хаос. Он не раздевался, не умывался. Единственной его целью была кровать. Он рухнул на нее лицом вниз, в мягкие складки простыни, которые пахли им самим - сладковатой голубикой с сахарной пудрой, но теперь этот запах казался гуще, навязчивее. Голова, которую таблетка лишь на время приглушила, снова заныла с новой силой, будто внутри черепа медленно раскачивался тяжелый колокол. Но боль была уже не главной. Ее затмевал жар. Он поднимался откуда-то из глубины тела, волнами, с каждой из которых лоб и виски покрывались испариной, а под одеждой кожа становилась липкой и горячей. Веки сомкнулись сами собой, тяжелые, как свинцовые ставни, и его почти мгновенно вынесло в черные, беспокойные воды забытья. Сон был не отдыхом, а пыткой. Он был рваным, прерывистым, как плохой монтаж в старом фильме. Один обрывок сменял другой, не связанные логикой, полные тревожных образов и давящей бессмысленности. Он просыпался то от собственного стонущего вздоха, то от того, что ему было то жарко, то холодно, и он сбрасывал, а потом натягивал обратно скомканное одеяло. Тело ломило, будто его переехал каток. В один из таких моментов полусознания, когда разум на секунду прояснился, его осенила простая, почти гениальная мысль: «Плохо сплю, потому что не переоделся. В джинсах же неудобно». С трудом поднявшись, он, шатаясь, дошел до стула, на котором вечно лежала гора чистого и не очень белья. Нащупав на ощупь старые, мягкие спортивные штаны и футболку с выцветшим принтом, он с трудом стянул с себя дневную одежду. Каждое движение требовало усилий, будто он двигался в густом сиропе. Прикосновение прохладной хлопковой ткани к горячей коже на мгновение показалось блаженством. Он снова рухнул на кровать, на этот раз накрывшись одеялом с головой, создав себе темную, душную берлогу. И на этот раз сон пришел иным - не таким черным, не таким тревожным. Он погрузился в глубокий, бездонный колодец, где не было ни мыслей, ни образов, только тяжелое, почти животное забытье. Когда он открыл глаза, в комнате уже сгущались сумерки. Солнечный луч, прежде игравший на стене, погас. Он провалялся в отключке, как потом показали часы, около пяти часов. Но пробуждение не принесло облегчения. Комната плыла перед глазами, очертания тумбочки и стула расплывались, как в дымке. Головная боль, его верный спутник последних часов, наконец отступила, но это была сомнительная победа. Ее место полностью занял жар. Она была уже не просто повышенной температурой, а всепоглощающим внутренним пламенем, которое пульсировало в висках, струилось по венам, сосредоточилось тяжелым, тлеющим углем в низу живота. Именно оттуда, из паха, исходило новое, настойчивое и неприятное ощущение - саднящая, ноющая пустота, назойливое щемление. Член, болезненно напряженный и твердый, упирался в ткань штанов, и каждое неудачное движение, каждое биение сердца отзывалось в нем резкой, требовательной волной. Ло сглотнул, и горло у него было сухим и шершавым. И тогда он осознал. Он не просто болел. Воздух в комнате был густым, тяжелым, сладким до приторности. Это были его феромоны. Они вырывались наружу против его воли, как пар из перегретого котла, насыщая пространство вокруг него запахом спелой, почти забродившей голубики и сахарной пудры - соблазнительным и безотказным сигналом, который он не мог заглушить. Паника, острая и холодная, наконец пробилась сквозь горячий туман в голове. Он все понял. Гон. Не просто недомогание, не магнитные бури. Настоящий, полноценный гон. Волна отчаяния накатила на него. Это было не вовремя. Совершенно не вовремя! По всем его подсчетам, по его собственному, обычно четкому циклу, это должно было случиться через пару недель, на каникулах, когда он успел бы подготовиться, запереться дома, переждать самую острую фазу с помощью подавителей. «Подавители...» - мысль пронеслась, как спасательный круг. И тут же он вспомнил. Пустая пачка, выброшенная пару месяцев назад. Он же собирался купить новые. Собирался. И, разумеется, забыл. Проклятая, беспросветная лень! Что делать? Паника начала сживать его внутренности холодными щупальцами. Нужны таблетки. Срочно. Дилан? Его друг-бета, конечно, помог бы. Но Дилан жил на другом конце города. Звонить ему, умолять бросить все и мчаться сюда, через весь город, с одной пачкой таблеток? Мысль показалась ему эгоистичной и невыносимой. Нет. Тогда... Джон? Мысль о соседе заставила его сжаться внутри. Джон, который уже и так был им недоволен. Джон, для которого любое отклонение от плана было личным оскорблением. Джон, который наверняка сейчас занимается, погруженный в свои математические формулы. Прийти к нему, к этому образцу ответственности и порядка, и признаться, что он, Лололошка, настолько безответственный, что забыл подготовиться к собственному гону? Выслушать его укоризненный взгляд, его вздох, полный раздражения? А что, если... Что, если его феромоны, эти непроизвольные выбросы, уже доносятся до Джона? Ведь он альфа. Другой альфа. По всем законам жанра, они должны были бы лишь раздражать друг друга в такой ситуации, вызывать соперничество. Мысль о том, чтобы показаться перед Джоном в таком состоянии - влажным, дрожащим, издающим сладкий запах желания, - была унизительной. Он лежал, парализованный страхом и нерешительностью, слушая, как его собственное сердце колотится в такт пульсации в паху. Пламя гона разгоралось все сильнее, сжигая последние остатки ясности мысли. А до круглосуточной аптеки было так далеко, идти туда в таком состоянии казалось подвигом, на который у него не было сил. Он застрял в ловушке собственного тела, и единственный выход из нее виделся через унижение. Мысль о том, чтобы самостоятельно добраться до аптеки, была подобна решению в одиночку штурмовать неприступную крепость. Каждая клетка его тела восставала против этой идеи. Ноги были ватными, в висках стучало, а низ живота пылал таким огнем, что сама идея вертикального положения казалась издевательством. Но другого выхода не было. Унижение перед Джоном было страшнее перспективы рухнуть без сил по дороге за таблетками. Собрав всю свою волю в кулак, Ло с тихим стоном приподнялся на локтях. Простыня под ним была влажной от пота. Он медленно, как глубокий старец, перекинул ноги через край кровати, и его босые ступни коснулись прохладного пола. Этот контакт на секунду принес иллюзию облегчения. Он сидел, раскачиваясь, пытаясь побороть головокружение и найти точку равновесия в этом плывущем мире. Еще один рывок - и он встанет. Еще одно нечеловеческое усилие... И в этот самый миг, словно в ответ на его отчаянный замысел, раздался стук. Негромкий, но отчетливый. Сухой удар костяшками пальцев о дерево его двери. Ло замер, его разум, затуманенный жаром, с запозданием обработал звук. Он медленно, будто с огромным трудом, повернул голову к источнику шума. Его взгляд, мутный и неспособный к фокусировке, уставился на прямоугольник двери. Он не видел ее, он ощущал ее - как барьер, как границу между его приватным адом и внешним миром. Ему казалось, что если он будет смотреть достаточно пристально, то сможет увидеть сквозь нее, разглядеть тень за порогом, почувствовать исходящее оттуда напряжение. За дверью воцарилась пауза, тяжелая и многозначительная. И ее нарушил голос. Голос Джона. Но не раздраженный, не укоряющий. Напряженный. Настороженный. - Лололошка? - произнес он, и его голос прозвучал чуть ближе, будто он наклонился к щели. - Ты там... в порядке? Вопрос повис в воздухе. Ло не ответил. У него не было слов. Все его существо было сконцентрировано на внутренней буре, не оставлявшей места для социальных условностей. Вместо ответа он, цепляясь рукой за край матраса, поднялся на дрожащих ногах. Движение было чисто инстинктивным, подчиненным какой-то глубинной, животной программе. Он сделал несколько неуверенных шагов к двери, его рука, горячая и влажная, протянулась к ручке. Щелчок замка прозвучал невероятно громко в тишине комнаты. Дверь отворилась, и в проеме, залитом светом из коридора, возникла фигура Джона. Он стоял, слегка склонив голову, его каштановые волосы, как обычно, были взъерошены, но сейчас это выглядело не как небрежность, а как результат того, что он в задумчивости проводил по ним рукой. В его руке он сжимал какой-то лист с конспектами - видимо, учил что-то. Но все это Ло заметил краем сознания. Главным был запах. Тот самый, едва уловимый, что он чуял на кухне, но теперь он был... ближе. Явственнее. Джон сощурился, его нос непроизвольно дрогнул. Волна сладкого, густого, почти удушающего аромата спелой голубики и сахарной пудры накатила на него из темноты комнаты, ударив в обонятельные рецепторы с физической силой. Воздух в коридоре стал тяжелым и приторным. - Что за... - начал Джон, но не закончил. В этот момент взгляд Ло, медленный и томный, пополз по его фигуре. Он скользнул по простой серой футболке, обтягивавшей торс, по темным спортивным штанам, и на секунду задержался в области паха, прежде чем подняться вверх, к лицу. Ло смотрел на Джона не как на соседа, а как на некий объект, внезапно обретший гипнотическую притягательность. Джон нахмурил брови, его собственный запах - легкая, едва уловимая до этого момента соленая карамель - вдруг усилился, вырвался наружу непроизвольным, крошечным выбросом. Это была неосознанная реакция альфы на вызов, на мощный сигнал, который его мозг отказывался интерпретировать правильно. - У тебя... гон? - выдавил он наконец, и в его голосе прозвучало не столько осуждение, сколько ошеломление. Но Ло уже не слышал слов. Он поймал этот новый, усилившийся оттенок в воздухе - карамель, подернутую дымкой какой-то острой, возбуждающей приторности. Его веки дрогнули и прикрылись. Он глубоко, с наслаждением вдохнул, втягивая в себя этот противоречивый, но невероятно манящий аромат. Его собственное тело, обессиленное и пылающее, отозвалось на него волной такого мощного, такого всепоглощающего облегчения, что ноги окончательно подкосились. Он не упал. Он почти бесшумно, с тихим выдохом, рухнул вперед, его лоб и лицо уткнулись в твердое, теплое плечо Джона. Руки беспомощно повисли по бокам. И он снова, уже жадно вдохнул. Запах кожи, стирального порошка на ткани футболки и эти божественные, пьянящие феромоны - это был единственный якорь в море его страданий. Джон инстинктивно схватил его, его руки обхватили торс Ло, не давая им обоим рухнуть на пол. Он почувствовал, как горячее, прерывистое дыхание Ло обжигает кожу на его шее. Мурашки побежали по спине. А потом... потом он почувствовал прикосновение. Мягкое, влажное. Короткий, почти невесомый поцелуй в ту самую, уязвимую заднюю часть шеи, туда, где у альф обычно находилась железа. Жест интимный и инстинктивный. Джон застыл на мгновение, его мозг отказывался верить в происходящее. Затем его глаза, за стеклами очков, расширились до предела, в них читался настоящий шок. Сработал какой-то внутренний предохранитель. Его руки, только что державшие Ло, резко сжались, впиваясь пальцами в его плечи. И он оттолкнул. Не грубо, но твердо, создав между ними несколько сантиметров пространства, которое в данных обстоятельствах казалось непреодолимой пропастью. Ло, отодвинутый, стоял, пошатываясь. Его взгляд был затуманенным, неосознанным. Слегка приоткрытый рот, на губах - влажный блеск. А его язык, кончик языка, остался высунутым из рта, будто хотел облизнуть шею, попробовать тот самый вкус - вкус кожи Джона, смешанный с карамелью и чем-то неуловимо своим, горьковатым и таким желанным. Пространство между ними, это всего несколько десятков сантиметров, казалось, вибрировало от напряжения, насыщенное смесью их феромонов - густой, сладкой ягодной бури Ло и внезапно проступившей, жгучей карамели Джона. Отодвинутый, Ло не пытался сразу же сократить дистанцию. Его тело обмякло, лишенное воли, но его взгляд... Его взгляд был живым и тяжелым, как расплавленный свинец. Он замер, уставившись на шею Джона. Ту самую, которую только что коснулся губами. Кожа там, на этом уязвимом участке, казалась особенно бледной и тонкой, он почти видел пульсацию крови под ней. Его собственное дыхание застряло в горле, а пальцы непроизвольно дрогнули, будто жаждая снова ощутить ее текстуру, впитать ее тепло. Это был гипнотический, животный фокус на источнике того запаха, который сводил его с ума. Джон почувствовал этот взгляд как физическое прикосновение. По его щекам разлился горячий, предательский румянец, который он отчаянно надеялся скрыть в полумраке коридора. Его сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм. Он попытался вернуть ситуацию в хоть какие-то рамки приличия, в рамки здравого смысла, который сейчас разлетался в прах. - Что ты делаешь? - его голос прозвучал хрипло, почти сипло, сдавленный смесью шока и чего-то еще, чего он боялся признать. Но Ло не слышал упрека. Вопрос Джона отскакивал от его сознания как горох от стенки. Внутри него бушевала лишь одна, простая и детская в своей непосредственности обида. Его губы, влажные и припухшие, дрогнули. Он поднял на Джона взгляд, полный неподдельного, животного страдания. - Почему? - выдохнул он жалобно, и в этом одном слове звучала вся боль от непонимания, от физического дискомфорта и от этой внезапной дистанции, которую Джон установил между ними. Джон замер в растерянности. Его собственный разум, обычно такой острый и логичный, отказывался работать. - Что... «почему»? - переспросил он, и его брови поползли вверх, скрываясь под непослушной прядью волос. - О чем ты? Ло не стал объяснять. Он не мог. Как объяснить инстинкт? Как объяснить, что отдаление от источника этого божественного, успокаивающего запаха причиняло ему почти физическую боль? Он просто опустил голову, его темные пряди упали на лоб, скрывая выражение лица. Это был жест капризного, обиженного ребенка, но в контексте происходящего он был полон такой первобытной чувственности, что у Джона перехватило дыхание. И тогда взгляд Джона, следуя за его опущенной головой, самопроизвольно скользнул вниз. Мимо его собственной футболки, мимо серых, мягких спортивных штанов Ло... и замер. Там, на ткани, четко вырисовывался твердый, напряженный бугорок. Лололошка, почувствовав на себе этот взгляд, медленно поднял глаза. Его взгляд снова пополз по телу Джона, на этот раз целенаправленно, опускаясь ниже, ниже... и останавливаясь на аналогичном, столь же явном выступе на темных штанах его соседа. - У тебя... - голос Ло был тихим, но невероятно четким в гробовой тишине коридора. В нем не было ни злорадства, ни удивления. Была лишь простая, безжалостная констатация факта. - У тебя тоже встал. Слова повисли в воздухе, как нож, занесенный для удара. Для Джона они сработали как спусковой крючок. Он вздрогнул, словно его ошпарили кипятком, и резко, почти прыжком, отпрянул назад, врезаясь спиной в косяк противоположной двери. Его руки, как по команде, сомкнулись в защитном жесте, прикрывая паховую область, пытаясь спрятать, отрицать очевидное. - Что ты несешь?! - его голос сорвался на фальцет, в нем зазвенела паническая ложь. - Тебе показалось! Ничего... ничего такого у меня нет! Но Ло уже не слушал. Его взгляд, прилипший к тому самому месту, был упорным, как у голодного хищника. Он сделал шаг вперед. Один. Неуверенный, но неотвратимый. Его рука, горячая и влажная, поднялась. Он не был грубым, его движение скорее напоминало жест рассеянного ребенка, убирающего мешающий предмет. Его пальцы обхватили запястье Джона и мягко, но неумолимо отвели его защищающую руку в сторону, обнажая снова бугорок, который теперь, без прикрытия, казался еще более очевидным и постыдным. - Да нет, - тихо, почти навязчиво пробормотал Ло, его глаза снова поднялись на Джона. - Не показалось. Джон почувствовал, как горит все его лицо. Он был загнан в угол, приперт к стене собственной физиологией. И в отчаянии он схватился за последнее, что приходило в голову, за логику, за правила их мира. - Ну конечно! - выпалил он, пытаясь вложить в голос привычное раздражение, но вышло лишь нервное, сдавленное визжание. - Конечно, ты... ты испускаешь эти свои феромоны по всему дому! Не мудрено, что... что организм реагирует! Но Ло, чье сознание было затуманено горем, на этот раз сработал с пугающей скоростью. Он перебил его, и его голос прозвучал на удивление ясно, обнажая абсурдность ситуации. - Но ты же альфа, - произнес Ло, и в его глазах мелькнула искра какого-то смутного, инстинктивного понимания. - Альфа не должен так реагировать на феромоны другого альфы. Тишина. Слова Ло повисли в воздухе, звонкие и неумолимые, как приговор. Они разрубали все оправдания, всю ложь, всю защиту. Джон замер, его рот приоткрылся для ответа, но ни один звук не последовал. Не было логичного объяснения. Не было рациональной причины. Была лишь правда, которую он годами прятал от самого себя, и которая теперь вышла наружу, воплощенная в его же собственном предательском теле. Джон не нашел, что сказать. Он не мог. Его взгляд, полый от осознания собственной разоблаченной тайны, метнулся в сторону, прочь от этого пронзительного, невинного и такого разоблачающего взгляда Лололошки. Он просто закрыл рот, сглотнув ком унижения и страха, и уставился в стену, чувствуя, как под его кожей пылает огонь стыда. Его тайна, такая тщательно охраняемая, была вытащена на свет и выставлена напоказ самым нелепым и неопровержимым образом. Тишина, последовавшая за разоблачением, была густой, тягучей и звенящей. Она была наполнена невысказанным, пульсирующей правдой, которая висела между ними, как заряженная молнией туча. Джон стоял, пригвожденный к месту собственным стыдом, не в силах встретиться с взглядом Ло, не в силах отрицать то, что так явно проступало сквозь ткань его штанов. Его мир, выстроенный на логике, контроле и порядке, рушился с оглушительным треском. И в этот самый момент хрупкое равновесие было нарушено. Ло, для которого логика и условности давно перестали существовать, уступив место всепоглощающему инстинкту, действовал. Его рука, которая только что мягко отвела руку Джона, теперь резко, почти грубо, рванулась вперед. Пальцы впились в тонкую ткань футболки на талии Джона, цепко обхватывая ее, притягивая его к себе. Не было ни нежности, ни вопроса в этом движении - лишь сильная потребность сократить дистанцию. В следующий миг Джон оказался в объятиях. Вернее, его втянули в них. Руки Ло, горячие и влажные, с неожиданной силой обвили его талию, сплелись на его пояснице, прижимая их тела друг к другу. Джон ахнул от неожиданности, его собственные руки оставались беспомощно поднятыми в воздухе, застыв в нелепой позе человека, которого застали врасплох во время какого-то странного ритуала. И тогда Ло снова уткнулся лицом в его шею. Но на этот раз это был не обессиленный обвал, а целенаправленное, жадное действие. Он вдохнул. Глубоко, с протяжным, почти стонущим звуком, который вышел из самой глубины его пылающей груди. Его глаза закатились под веками, и на его лице, искаженном до этого гримасой страдания, расцвело выражение блаженства, такого чистого и безудержного. - Почему... - прошептал он губами по коже Джона, и его голос был низким, хриплым от наслаждения, - почему я раньше не замечал?.. Он снова вдохнул, будто пытался втянуть в себя саму сущность Джона. - ...что у тебя такие... аппетитные феромоны. Слово «аппетитные» повисло в воздухе, влажное, тяжелое, полное примитивного смысла. Оно не описывало просто приятный запах. Оно описывало голод. Потребность поглотить, вобрать в себя, съесть. Ло продолжал говорить, его слова текли томным, сбивчивым потоком, обращенные больше к самому себе, чем к Джону. - Сегодня... омеги... - он поморщился, и его тело непроизвольно содрогнулось от отвращения, - такие тошнотворные... сладкие... аж тошнило... А твои... Он не договорил, снова зарывшись лицом в шею, в основание его челюсти, втираясь в него, как кот, просящий ласки. Джон молчал. Он был парализован. Его разум отчаянно сигналил о нарушении всех возможных границ, кричал о том, что это неправильно, ненормально, что это альфа, его сосед, что так не должно быть. Но его тело... его тело предательски реагировало на каждое прикосновение. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки, как живот сжимается от спазма, в котором смешались паника и то самое, постыдное возбуждение, которое он тщетно пытался скрыть. И тогда он почувствовал это еще отчетливее. Ло, все крепче прижимаясь к нему, начал медленно, почти незаметно двигать бедрами. Тот самый твердый, напряженный бугорок в серых спортивных штанах с настойчивой, неумолимой силой прижимался к его собственному возбуждению. Тепло, исходившее от Ло, было почти обжигающим, а ритмичное, легкое трение через несколько слоев ткани было одновременно пыткой и самым сладостным кощунством, которое он когда-либо испытывал. Задыхаясь, Джон попытался вернуть себе хоть тень контроля. Он прочистил горло, и звук вышел сдавленным, разбитым. - Тебе... - он снова попытался, чувствуя, как губы немеют, - тебе не нужна помощь? Вопрос был слабым, почти риторическим. Последней попыткой натянуть тряпку на бушующее пламя. Помощь? Какая помощь могла быть сейчас, когда они стояли, с двумя очевидными свидетельствами взаимного - пусть и иррационального - возбуждения? Ло в ответ лишь сонно, лениво покачал головой, не отрываясь от его шеи. Его мягкие, слегка вьющиеся волосы скользили по коже Джона, вызывая щекотку, которая заставляла его вздрагивать. Каждое такое прикосновение было иглой, вонзающейся в его защиту. И тогда, словно решив, что одного объятия и вдыхания его запаха недостаточно, Ло снова поник губами к его шее. На этот раз это был не просто мимолетный поцелуй. Это был медленный, влажный, открытый поцелуй, после которого тут же последовало теплое, шершавое прикосновение языка. Он провел им по тому же месту, облизывая кожу, будто пробуя ее на вкус, соленую от легкой испарины, с неповторимой примесью своих собственных феромонов. Джон вздрогнул всем телом. Мурашки побежали уже не только по спине, а по всему телу, от затылка до пят. Ноги на мгновение ослабели. Он издал тихий, непроизвольный звук, нечто среднее между стоном и подавленным всхлипом. И вот тут, в этот момент полной потери почвы под ногами, Джон нашел в себе остатки здравомыслия, чтобы попытаться донести мысль. Не упрекая, не отрицая, а констатируя факт, который должен был вернуть Ло в реальность. - Ло... - его голос дрожал. - Тебе нужны таблетки-подавители. Но... - он запнулся, чувствуя, как по его щекам пылает огонь, - уже ночь. Все аптеки закрыты. А круглосуточная... она очень далеко. В его словах, в самом их подтексте, висел прозрачный, отчаянный намек. Намек на то, что ждать помощи извне бесполезно. Намек на то, что выход из этой ситуации только один. Единственный, немыслимый, запретный. Он смотрел на затылок Ло, на его смуглую кожу под прядями волос, и ждал. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Но Ло, его сознание, затуманенное гоном, схватилось за первую, самую буквальную часть его фразы. Он снова, с той же детской обидой, покачал головой, бормоча что-то невнятное прямо в его кожу. Он услышал лишь «таблетки» и «нельзя достать». Логическая цепочка, которая должна была привести его к пониманию предложения Джона, оборвалась, так и не начавшись. Он просто продолжал жаться к нему, как к единственному источнику спасения, даже не подозревая, какое именно спасение тот в отчаянии предлагал. Тишина, последовавшая за словами Джона о недоступности аптек, была густой, тягучей, наполненной лишь прерывистым дыханием Ло и оглушительным стуком собственного сердца Джона. Казалось, сам воздух в коридоре застыл, ожидая, куда качнется хрупкий маятник этой безумной ситуации. Ло что-то буркнул. Не слово, а скорее сдавленный, нечленораздельный звук, рожденный где-то на стыке разочарования, отчаяния и физической муки. Звук утонул в ткани футболки Джона, впитался в его кожу. Но затем, будто найдя последние крохи сил для ясности, Ло медленно, с трудом оторвал голову от его плеча. Он откинулся назад, всего на несколько сантиметров, ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. Его глаза, затуманенные жаром, были невероятно близко. Зрачки, широкие и темные, плавали в радужках, словно пытаясь поймать фокус на лице Джона. В них читалась не детская обида, а настоящая, взрослая растерянность и вопрошающая надежда. - А твои... - прошептал он, и его голос был хриплым, обожженным внутренним огнем. - Твои таблетки? Вопрос повис в воздухе, наивный и в своей наивности - убийственный. Это была последняя соломинка, за которую цеплялось его сознание. Логика была простой: если у него, Ло, нет, значит, у Джона, этого образца предусмотрительности, они должны быть. Джон почувствовал, как под этим взглядом по его спине пробежал холодок. Он невольно отвел глаза, его рука поднялась, и пальцы вцепились в собственные каштановые волосы на затылке, с силой почесывая кожу, будто пытаясь выцарапать оттуда правильный ответ. Ложь далась ему трудно, голос прозвучал неестественно глухо. - Я... свои... - он сглотнул, - оставил дома. В другом городе. Когда ездил. Он не смотрел на Ло, чувствуя жгучий стыд за эту ложь. Подавители лежали в его ящике с лекарствами, в двух метрах от них, за дверью его комнаты. Но признаться в этом сейчас значило обречь их обоих на продолжение этой пытки неопределенности. А может, наоборот - прекратить ее. Он и сам уже не понимал, чего хочет. Ло не усомнился. Не было в нем ни капли подозрительности. Его вера в слова Джона была абсолютной. И когда последняя надежда рухнула, его тело отреагировало мгновенно. Вся остаточная сила покинула его. Он не просто опустил голову - он обмяк, его шея согнулась, и лоб с глухим стуком снова упал на плечо Джона. Это было движение полной капитуляции. - Что делать тогда... - это был даже не вопрос, а тихий, отчаянный выдох, полный такой безысходности, что у Джона сжалось сердце. И в этот миг что-то в Джоне переключилось. Осторожность, страх, стыд - все это было сметено внезапной, острой волной чего-то иного. Жалости? Желания? Желания положить конец этим мучениям? Или, наконец, признать то, что он так долго подавлял? Он невольно затаил дыхание, и несколько секунд в коридоре стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами Ло. - Есть... - начал Джон, и его голос прозвучал чужим, низким и непривычно грубым. Он сделал паузу, собираясь с духом, чувствуя, как горит каждое слово. - Есть другой способ. Прямая... помощь. Он не сказал «секс». Слово было слишком грубым, слишком откровенным. Но оно висело в воздухе, огромное и неумолимое, как скала. Ло замер. Абсолютно. Прекратилось даже его тяжелое дыхание. Казалось, его тело, его разум, все его существо на секунду отключилось, пытаясь обработать эту информацию. Прямая помощь. Эти слова, произнесенные хриплым шепотом Джона, медленно доходили до его сознания, пробиваясь сквозь туман гона. И тогда, без предупреждения, его тело снова выдало инстинктивную реакцию. Он слегка прикусил кожу на шее Джона. Не укусил до боли, нет. Это было скорее нервное, нетерпеливое сжатие челюстей. Жест одобрения? Нетерпения? Животное подтверждение того, что предложение принято? Словно щенок, который, не зная, как выразить согласие, покусывает руку хозяина. Джон тихо выдохнул, и этот выдох превратился в сдавленный, прерывистый стон. Это прикосновение, эта легкая, влажная боль стала последней каплей, переполнившей чашу его самообладания. Его пальцы, лежавшие на плечах Ло, сжались. Уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, чтобы зафиксировать этот момент, эту точку невозврата. Он снова отодвинул Ло, но на этот раз лишь на расстояние вытянутой руки. Его взгляд, за стеклами очков, был серьезным, темным, полным решимости и какого-то безумия. Он видел перед собой не просто соседа, а человека, охваченного горем, человека, который смотрел на него сквозь пелену инстинкта, с доверием и ожиданием. Джон медленно, давая Ло время отпрянуть, если он захочет, поднес одну руку к его лицу. Пальцы коснулись виска, скользнули в его темные, влажные от пота волосы. Он притянул его лицо к своему. Их губы столкнулись. Столкнулись - это было именно то слово. Губы Джона были сухими и напряженными, губы Ло - обжигающе горячими, мягкими, влажными. Ло не сразу закрыл глаза. Он смотрел. Смотрел на сдвинутые брови Джона, на его закрытые веки, на блики света на стеклах очков, на его размытые черты с такого невероятно близкого расстояния. В его взгляде читался не испуг, а глубокая, животная концентрация, будто он пытался понять, что происходит, через призму этого физического контакта. А потом волна феромонов Джона, теперь уже ничем не сдерживаемых, обрушилась на него с новой, сокрушительной силой. Соленая карамель теперь была пряной, острой, дурманящей. Этот запах, вперемешку с вкусом Джона - кофе, который он пил утром, - ударил Ло в голову, как удар хлыста. В его и без того плывущем мире начался настоящий шторм. Голова закружилась с такой силой, что он инстинктивно вцепился пальцами в футболку Джона, чтобы не упасть. Темнота затягивала его, но на этот раз это была не беспомощность, а сладкое, всепоглощающее головокружение, обещавшее полное забвение. Он, наконец, закрыл глаза, и его тело, все еще напряженное, на мгновение обмякло в этом грязном, отчаянном, запретном поцелуе, который пах одновременно спасением и гибелью. И тогда поцелуй изменился. Из столкновения он превратился в нечто иное - медленное, но неумолимое слияние. Джон, словно отбросив последние сомнения, ответил ему с той же яростной самоотдачей. Его губы разомкнулись, приглашая, и язык Ло робко, почти несмело, скользнул внутрь, навстречу его собственному. Вкус, который он там нашел, был сложным и пьянящим: кофе, легкая металлическая нотка стресса и та самая, манящая терпкость карамели, которая теперь ощущалась не только в запахе, а на языке, настоящая, осязаемая. Джон, в свою очередь, словно пытаясь доказать что-то - себе, Ло, всему миру, - впился в его нижнюю губу. Не укусил, а зажал ее между зубов и с легким, влажным усилием оттянул на себя, заставляя Ло коротко и прерывисто вздохнуть прямо в его рот. Это было одновременно и наказание, и ласка, жест, от которого по спине пробежали мурашки. Феромоны Джона, казалось, проникали глубже, чем физический контакт. Они текли в горло Ло густым, пряным сиропом, заполняя каждую клетку, опьяняя сильнее любого наркотика. Ло глотал этот воздух, этот вкус, эти запахи, и ему казалось, что он тонет в самом Джоне, растворяясь в его сути, и это было единственным спасением от собственного пылающего тела. Это был уже не просто поцелуй, а нечто большее - влажное, жадное слияние, в котором терялись границы, стыд и сама реальность. Руки Ло, до этого момента просто обнимавшие талию Джона, пришли в движение. Они скользнули вниз, тяжелые и требовательные, и впились в плотную мускулатуру его ягодиц. Пальцы с силой вжались в ткань штанов, почти болезненно сминая мышцы под ней, притягивая, прижимая Джона еще ближе, еще плотнее к своему пылающему паху. Джон не ожидал такой внезапной, почти грубой решительности. Из его горла вырвался глухой, сдавленный стон, который тут же был поглощен их слюнявым, беспорядочным поцелуем. Это был не протест, а нечто прямо противоположное - звук глубочайшей, шокировавшей его самого капитуляции. Его собственные руки судорожно сжали складки на футболке Ло на его спине, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. Но Ло на этом не остановился. Его пальцы, все такие же горячие и нетерпеливые, нашли резинку спортивных штанов Джона. Они залезли под нее, скользнули вниз по горячей коже поясницы, и наконец, коснулись обнаженных, упругих ягодиц. Непосредственное прикосновение к обнаженной коже, лишенное какой бы то ни было преграды, заставило обоих вздрогнуть. Это было точкой невозврата, молчаливым соглашением на все, что последует дальше. Ло на секунду приоткрыл глаза, и его взгляд упал на лицо Джона. Оно было неузнаваемым. Щеки пылали густым румянцем, губы запеклись, дыхание сбилось. Брови были сведены не в привычной раздраженной гримасе, а в выражении интенсивной, почти болезненной концентрации и того самого желания, которое он так долго скрывал. И это лицо, это искаженное страстью и потерей контроля лицо застенчивого отличника, показалось Ло настолько привлекательным, что у него перехватило дыхание. Он оторвался от его губ, оставив их влажными и опустошенными, и переместился к уху. Его губы коснулись горячей мочки уха. - Выпускай... - прошептал он, и его голос был густым, как патока, пропитанный горем и властью. - Выпускай их... свои феромоны... почаще... Каждое слово сопровождалось новым поцелуем, новым обжигающим прикосновением языка к чувствительной коже. Его пальцы на ягодицах Джона не просто лежали - они начали раздвигать их, медленно, целенаправленно, обнажая сокровенное, защищенное место. И в ответ он услышал то, что заставило его собственное тело содрогнуться от торжества: тихий, еле слышный, прерывистый стон, сорвавшийся с губ Джона. Непроизвольный, чистый, лишенный каких-либо условностей звук удовольствия. И тут Ло совершил неожиданное движение. Он вырвался из объятий, заставив Джона на мгновение замереть в растерянности, и сделав полшага назад, оказался в проеме собственной открытой комнаты. Его взгляд сразу же упал на невысокий комод, стоящий рядом с дверью. Даже в полумраке и через пелену накатившего желания он безошибочно потянулся к самой верхней полке, где среди разного хлама лежал знакомый тюбик смазки. Он всегда был здесь, на виду и под рукой, свидетель одиноких ночных ритуалов самого Ло. С тюбиком в руке он шагнул обратно, в коридор, к Джону, который стоял, прислонившись к косяку двери, с разгоряченным лицом и темным, полным ожидания взглядом. Он не сказал ни слова. Просто протянул руку, схватил Ло за затылок и снова втянул его в поцелуй - на этот раз более уверенный, почти отчаянный. И вот, все еще в поцелуе, Ло действовал с той же небрежной, инстинктивной эффективностью. Одной рукой он стащил с Джона его спортивные штаны и боксеры, сковывавшие движения. Ткань грубо сползла на пол. Другой рукой он щелкнул крышкой тюбика, выдавил большое, обильное количество прозрачной, холодной смазки прямо себе на пальцы, а сам тюбик отбросил куда-то в сторону, на пол коридора, с тихим шлепком. Он не стал тратить время на то, чтобы согреть ее. Охваченный гоном и слепым инстинктом, он поднес смазанные холодные пальцы к сжатому, почти болезненно напряженному анальному отверстию Джона и одним решительным, без предупреждения, движением проник внутрь одним пальцем. Эффект был мгновенным и шокирующим. Тело Джона вздрогнуло всем своим существом, как от удара током. Его член, до этого момента твердый и пульсирующий, отшатнулся, дернулся от шока и внезапного, ледяного вторжения. Из его горла вырвался обрывающийся, задыхающийся звук - не стон удовольствия, а хриплый возглас, в котором смешались боль, непривычное ощущение и шокирующее осознание того, что это действительно происходит. Холод смазки был лишь кратковременным шоком на фоне жара, разливавшегося изнутри, но он на секунду вернул его в реальность, столь же резкую и неумолимую, как это проникновение. Мысль пронеслась в раскаленном сознании Ло, словно крошечная искра в кромешной тьме его инстинкта. Быстрая, почти неосознанная: «А ему... а ему будет приятно?» Но она тут же утонула в накатывающей волне собственной, невыносимой потребности. Его тело горело, и единственным спасением было движение, углубление, обладание. И он начал двигать пальцем. Медленно, почти нерешительно поначалу. Неглубокие, осторожные толчки в тугую, сопротивляющуюся горячую плоть. Это было не лаской, а скорее зондированием, грубым и непосредственным изучением незнакомой территории. Джон резко оторвался от поцелуя, его легкие с жадностью вдохнули воздух, которого им так не хватало. Но ровно дышать не получалось. Дыхание сбивалось, становилось прерывистым, рваным - и виной тому были не только долгие поцелуи, но и эти чуждые, навязчивые движения внутри него. Он не выдержал, опустил лоб на плечо Ло, и его тело на мгновение обмякло, отдаваясь этому странному, болезненно-интимному процессу. Пальцы впились в спину Ло, цепляясь за нее, как за якорь. Ло почувствовал, как сопротивление ослабевает. Один палец скользил уже свободнее, встречая меньше барьеров. И этого было достаточно. Без предупреждения, с той же животной прямолинейностью, он протолкнул внутрь второй. Джон вздрогнул всем телом, и его сдавленный стон был поглощен тканью футболки Ло. Он сильнее вжался в его плечо, почти пригнув голову, его объятия вокруг плеч Ло стали почти болезненно тесными, будто он пытался слиться с ним воедино, чтобы избежать этого проникновения или, наоборот, погрузиться в него с головой. Его собственное возбуждение, притихшее на секунду от шока, снова заявило о себе горячей пульсацией между их тел. Прошло еще несколько минут, наполненных тяжелым дыханием, скрипом половиц под их ногами и влажными звуками смазки. Ло, движимый слепым инстинктом и нарастающим нетерпением, добавил третий палец. Это было уже серьезным, недвусмысленным вторжением, растягивающим, заполняющим, подчиняющим. Джон не выдержал. Он откинул голову назад, его подбородок лег на плечо Ло, и его рот оказался в опасной близости от его уха. И стоны, которые он больше не мог сдерживать, полились наружу - тихие, прерывистые, похожие на всхлипы. Они были не криками боли, а звуками глубокой, шокирующей капитуляции, звуками тела, откликающегося на насильственное, но почему-то желанное расширение. Каждый его стон был горячим шепотом прямо в ухо Ло, подливая масла в огонь его гона. А Ло между делом, не прекращая работы пальцев, целовал его. Его губы блуждали по горячей коже: они обжигали мочку уха, скользили по резкой линии челюсти, задерживались на шепчущем рту, поднимались выше, туда, где начинались непослушные каштановые волосы. Он зарывался лицом в его шевелюру, вдыхая запах шампуня, смешанный с его собственными, теперь яростными феромонами. Это был хаотичный, жадный маршрут, проложенный инстинктом. И вот терпение Ло лопнуло. Острая, саднящая пустота в его собственном паху стала невыносимой. Подготовка, какой бы грубой и быстрой она ни была, казалась ему уже бессмысленной тратой времени. Он не искал никакой простаты - его мир сузился до одной, единственной потребности: войти. Наполнить. Покончить с этим мучением. Он резко, почти грубо, вынул пальцы. Джон сдавленно выдохнул, его тело дрогнуло от внезапной пустоты, и он на мгновение замер, дезориентированный и ошеломленный. Он не успел опомниться, не успел понять, что будет дальше. В следующее мгновение сильные руки Ло развернули его, и его грудь с глухим стуком прижалась к прохладной стене коридора. Шероховатая поверхность обоев впилась в его щеку. Он был обездвижен, зажат между неумолимой стеной и пылающим телом Лололошки, прижавшимся к нему сзади. Воздух вырвался из его легких коротким, перехваченным стоном. Предчувствие того, что сейчас произойдет, пронзило его, ледяное и обжигающее одновременно. Сначала Ло лишь прижался к нему. Напряженный, твердый член, все еще скрытый влажной тканью спортивных штанов, уткнулся в сведенные, напряженные ягодицы Джона. Это было одновременно и обещание, и угроза. - Я больше не могу... - прошептал Ло прямо в его ухо, и его голос был сдавленным, хриплым от нетерпения и боли. - Мне кажется... он сейчас взорвется... от твоих стонов. Слова, горячие и влажные, обожгли ушную раковину. Джон инстинктивно повернул голову набок, пытаясь поймать воздух, и этим движением еще больше обнажил свою шею. И в тот же миг он почувствовал новое прикосновение. Ткань, наконец, исчезла. Горячая, пульсирующая кожа члена Ло легла в ложбинку между его ягодиц и принялась медленно, с невыносимым натягом тереться о них. Каждое движение было грубым, но в то же время невероятно чувственным предвкушением, от которого по телу Джона бежали мурашки, а в низу живота закручивался тугой, горячий клубок. Ло не стал затягивать. Его рука скользнула вниз, ладонь легла на упругую мышцу, и он сильным, уверенным движением отодвинул одну ягодицу в сторону, обнажая сжатое, все еще влажное от смазки и пальцев колечко мышц. Другой рукой он направил свой член, нащупав головкой неровный, сопротивляющийся вход. И тогда, прежде чем войти, он сделал нечто неожиданное. Его руки, только что такие грубые и требовательные, вдруг сменили тактику. Они залезли под мятую футболку Джона, прошлись по горячей, влажной от пота коже спины. Пальцы медленно, почти с нежностью, провели по выступающим позвонкам, от копчика вверх, следуя изгибу позвоночника. Джон вздрогнул. Мурашки, на этот раз рожденные не болью или страхом, а этим внезапным, неподобающим ласковым прикосновением, побежали по всему его телу. Он издал тихий, сдавленный звук, не стон, а скорее изумленный выдох. Это была последняя капля, разрушившая остатки его защиты. И в этот момент Ло вошел. Не постепенно, не давая привыкнуть по сантиметрам, а одним мощным, решающим движением. Почти сразу же всей своей длиной он проник в него, заполняя, растягивая, занимая все пространство одним болезненно-интимным вторжением. Джон вскрикнул. Резко, громко, не сдерживаясь. Это был крик, вырванный наружу смесью шока, боли и шокирующего ощущения полноты. Его тело напряглось в дуге, пальцы впились в обои, а в уголках его закрытых глаз проступили и покатились по вискам две крупные, горячие слезы. Боль была острой, реальной. Но Ло не начал двигаться. Он замер. Его собственное тело трепетало от усилия сдержаться, от этого сокрушительного, обжигающе тесного объятия. Он чувствовал, как судорожно сжимаются мышцы Джона вокруг него, чувствовал его дрожь. И сквозь туман гона до его сознания донеслось что-то важное. Слышимое прерывистое дыхание. Влажность на щеках Джона. Медленно, будто сквозь силу, Ло наклонился вперед, не разрывая их чудовищной связи. Его губы коснулись виска Джона, его закрытых век. Он почувствовал на языке соленый вкус слез. И тихо, так тихо, что это было скорее движением губ по коже, чем звуком, прошептал: - Прости... Это было не просто слово. Это была искра осознания в кромешном царстве инстинкта. Мгновенная, хрупкая, но настоящая человечность, пробившаяся сквозь животную потребность. Он оставался неподвижным, давая Джону время, давая его телу возможность принять его, даже через боль, даже через шок. И в этой неподвижности была странная, извращенная нежность, куда более мощная, чем любое страстное движение. Этот момент тишины и неподвижности, пронизанный болью и извинением, длился всего несколько секунд. Но для Джона они показались вечностью, в которой его тело, предательски, начало привыкать к чудовищному вторжению. Острая боль стала рассеиваться, превращаясь в глубокое, давящее, незнакомое ощущение полноты. И тогда Лололошка начал двигаться. Первые толчки были осторожными, неглубокими, будто он и сам прислушивался к реакции тела под собой. Но затем, в одном из движений, головка его члена скользнула под определенным углом и наткнулась на небольшой, плотный узелок внутри Джона. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Тело Джона будто пробило разрядом электричества. Он дико выгнулся, его спина натянулась, как тетива лука, а из горла вырвался не крик, а какой-то надорванный, хриплый стон, полный такого шокирующего, животного удовольствия, что его собственный член, прижатый к стене, дернулся и проступил влагой. Для Ло это стало зеленым светом. Он почувствовал, как тело Джона не просто приняло его, а отозвалось - судорожным сжатием, этим диким стоном, дрожью. С этого момента всякая осторожность была отброшена. Его движения стали грубее, увереннее, быстрее. Стенки Джона, уже не такие тугие, а податливые и влажные, судорожно сжимались вокруг него с каждым толчком, но уже не от боли, а от нарастающей волны ощущений. Его руки отпустили бедра Джона и переместились выше, на его талию, крепко удерживая его, чтобы толчки были глубже, сильнее. А голова Ло склонилась к его шее. Губы, а потом и зубы, обжигали кожу. Он не просто целовал - он помечал, оставляя на бледной коже темно-багровые засосы, которые завтра будут напоминать о этом падении. Каждый укус, каждый влажный поцелуй заставлял Джона вздрагивать и издавать новый, потерянный стон. Слезы, что текли от боли, давно высохли. Но теперь, когда Ло установил свой ритм - мощный, неумолимый, бьющий точно в ту самую точку снова и снова, - на глаза Джона снова навернулась влага. Совсем иная. Горячая, соленая, рожденная от переизбытка чувств, от наслаждения, которое было слишком интенсивным, слишком унизительным и слишком реальным, чтобы его сдержать. Они текли по его вискам беззвучно, смешиваясь с потом на коже. Коридор наполнился симфонией их соития. Громкие, влажные хлопки кожи о кожу в такт яростным толчкам Ло. Громкие, открытые, почти рыдающие стоны Джона, в которых не осталось ни стыда, ни сопротивления, только чистая отдача. Тихие, прерывистые, хриплые вздохи самого Ло, терявшиеся в шее Джона. И навязчивое, смущающее хлюпанье смазки, вытесняемой его членом при каждом глубоком проникновении. Джон чувствовал все. Каждый сантиметр, каждую пульсацию вены на члене Ло внутри себя. Но больше всего - эту толстую, упругую головку, которая с каждым мощным толчком с размаху врезалась в его простату, заставляя его глаза закатываться, а сознание уплывать в белое, звуковое ничто, где не было ни вчера, ни завтра, только это всепоглощающее, разрушающее личность удовольствие. Он был больше не Джон, отличник-математик. Он был просто телом, вздрагивающим на острие чужого, но такого желанного члена. Спустя долгие, изматывающие движения, когда ритм Ло стал почти неистовым, тело Джона внезапно натянулось в тугую, дрожащую струну. Его пальцы с такой силой впились в обои, что бумага затрещала. Из горла вырвался не стон, а высокий, обрывающийся крик, чистый и бездыханный. По спине пробежала судорога, и он кончил, горячими, обильными толчками, прямо на стену перед собой. Его член пульсировал в воздухе, даже не тронутый рукой, - оргазм, вырванный одним только безжалостным, точным стимулом изнутри. Лололошка почувствовал это - сокрушительное, судорожное сжатие вокруг своего члена, и это едва не свело его с ума. Он замедлил движения, почти остановился, подавляя собственную волну, которая уже подкатывала к краю. Он тяжело дышал, прислонившись лбом к мокрой от пота спине Джона, чувствуя, как то тело, что только что содрогалось в экстазе, теперь обмякло и безвольно висело на его руках, дрожа мелкими судорогами. Джон, отдышавшись, пытаясь вернуть сознание в свое разбитое тело, с тупым удивлением осознал странную пустоту и тишину позади себя. Дрожь все еще пробегала по его коже, мышцы сладко ныли, но острая, влажная связь оборвалась. Мысль, медленная и тяжелая, просочилась в его затуманенное сознание: «Он что, до сих пор не кончил?» Это осознание не вызвало вины, лишь смутное, почти оторопелое удивление, смешанное с чем-то тяжелым и темным - с ожиданием, которое заставило его затаить дыхание. И в следующее мгновение ожидание оправдалось. Ло, отдышавшись всего пару секунд, снова пришел в движение. На этот раз его толчки были еще грубее, еще более требовательными, будто первая волна лишь разожгла в нем аппетит. Он что-то говорил, бормотал ему в спину хриплым, проваливающимся голосом - обрывки слов, то ли ругательства, то ли похвалы, слипшиеся в нечленораздельную, влажную молитву. Джон застонал снова, но теперь это были совсем другие звуки. Он был сверхчувствительным, разгоряченным, и каждое движение Ло внутри него отзывалось уже не просто удовольствием, а почти болью - острой, обжигающей, граничащей с новой, невероятной вершиной. Ноги его подкосились, и он инстинктивно откинулся назад, облокотившись спиной на грудь Ло, ища опоры в его теле, позволяя тому полностью принять его вес и полностью его контролировать. Его голова упала ему на плечо, глаза снова закатились, и он просто существовал, как сосуд, наполняемый чужим желанием. Спустя еще несколько минут яростных толчков Ло наконец достиг своего предела. Его тело сжалось в один огромный, болезненный спазм. Он издал протяжный, низкий стон, полный такого глубокого, животного облегчения, что, казалось, он исходил из самых глубин его существа. Он впился пальцами в бедра Джона, прижимая его к себе, и Джон ощутил, как глубоко внутри него выплескивается теплая, жидкая волна. Заполняя его. И в тот же миг, вместе с семенем, на него обрушился шквал феромонов Ло - уже не просто сладких, а гордых, насыщенных, триумфальных, пьянящих запахом голубики, сахарной пудры и полного, абсолютного удовлетворения. Ло с тихим, влажным звуком вытащил свой все еще набухший, чувствительный член и, все еще тяжело дыша, сильными руками развернул Джона лицом к себе. Тот был беспомощен, его лицо было залито слезами и потом, губы запеклись, а в глазах стояла пустота, смешанная с отблеском только что пережитого катарсиса. Он не сопротивлялся, позволив Ло притянуть его к себе, прижать к своей такой же мокрой, горячей груди. Они стояли, тяжело дыша, в коридоре, залитом их запахами, а на стене медленно стекала вниз белая, липкая струйка - немое свидетельство того, что все изменилось навсегда. Этот поцелуй не был ни нежным, ни вопрошающим. Грубое, влажное, безраздельное завладение. Ло, все еще опьяненный оргазмом и гоном, впился в губы Джона с такой силой, что их зубы стукнулись. В тот же миг его руки скользнули вниз, он подхватил под колено одну из дрожащих, ослабевших ног Джона и, не разрывая поцелуя, закинул ее себе на поясницу, безжалостно раскрывая его еще сильнее. И, не давая опомниться, одним резким, уверенным движением он снова вошел в него. Глубоко. До самого основания. Джон громко, приглушенно промычал прямо в его рот. Его крик был поглощен этим жестоким поцелуем. Он чувствовал, как его переполненное тело не может сдержать жидкость, и теплая, скользкая смесь смазки и спермы Ло вытекала из него, заливая его внутреннюю поверхность обнаженных бедер и капая с тихими хлюпающими звуками на пол между их ногами. Этот непристойный звук, казалось, лишь распалял Ло еще сильнее. Он оторвался от поцелуя, его дыхание было горячим и прерывистым. Одним резким движением он схватил свою мокрую от пота футболку за ворот и стащил ее через голову, швырнув куда-то в темноту коридора. Затем его пальцы впились в футболку Джона. Он стянул и его, сковывавший движения, обнажив бледную, покрытую испариной кожу груди и тонкие ключицы. Ло припал к ним губами. Это был жадный, влажный, открытый поцелуй голодного человека, перемежающийся легкими укусами. Он впивался в выступающие косточки ключиц, словно пытался вдохнуть саму его суть, оставить на коже не только синяки, но и часть своего пылающего безумия. Оторвавшись, он выдохнул прямо на мокрую кожу, и его голос был низким, хриплым, пропитанным горем и физическим истощением: - Как же... жарко... Эти слова висели в воздухе, пока он снова начинал двигаться. Теперь, без преград одежды, их тела слились в еще более тесном, почти болезненном контакте. Кожа к коже, пот к поту. Движения Ло стали ритмичными, неумолимыми, будто нащупавшими ту самую, совершенную частоту, которая сводила с ума их обоих. Джон, уже не в силах стоять, полностью повис на нем, его закинутая нога обвила его поясницу, а руки впились в его голые, напряженные плечи. Их дыхание сплелось в единый, стонущий клубок. Стон Ло, низкий и прерывистый, смешивался с высокими, задыхающимися всхлипами Джона. Они уже не принадлежали сами себе, их существа растворились в этом вихре взаимного разрушения и познания. Ритм, заданный Ло, был неумолимым и грубым, каждый толчок отзывался глухим стуком тела о тело. Но эта сила была заключена в обжигающую, влажную тесноту, которая обволакивала его, сжималась с каждым движением, не отпуская, а лишь усиливая трение до почти нестерпимого, сладостного предела. От нарастающего напряжения, от этого неостанавливающегося, сокрушающего напора, из головки члена Джона, иногда покачивавшемуся вслед толчкам, снова начала сочиться прозрачная, липкая жидкость, медленно стекая по напряженному стволу и смешиваясь с потом на их животах. Казалось, его собственное тело, уже доведенное до края, плакало от переизбытка ощущений, не в силах сдержать новую волну возбуждения. И когда финальная волна накатила, она настигла их одновременно. Ло вогнал в него свой член с последним, сокрушающим толчком, а его горло вырвал тот самый, протяжный, хриплый стон полного освобождения. Джон, пронзенный насквозь, кончил беззвучно, его тело вздрагивало в немом крике, между их животами растекалась горячая жидкость. Их губы снова встретились в этот самый миг - в соленом, влажном, бесконечном поцелуе, который стал печатью на их падении. Они стояли, дрожа, в луже их общих выделений, обнаженные, разгоряченные и навсегда измененные, пока эхо их совместного стона еще витало в воздухе. Джон был пустой оболочкой. Его мышцы отказывались повиноваться, ноги подкашивались, и единственное, что не давало ему рухнуть на пол, залитый их общими следами, - это железная хватка Ло, все еще удерживающего его. Воздух в легких обжигал, а сознание медленно всплывало из пучины чистого ощущения, возвращая его в разбитое, липкое от пота и спермы тело. - Так жарко... - снова прошептал Ло, и его голос был похож на скрип раскаленного песка. Это была не жалоба, а констатация невыносимого состояния, которое требовало действия. И он действовал. Не вынимая своего члена, все еще пульсирующего и наполовину твердого внутри Джона, Ло резко перехватил его, позволив инерции и собственному движению прижать их грудь к груди. Ноги Джона инстинктивно и плотно обвились вокруг его поясницы, руки сомкнулись на его спине, вцепляясь в мокрую спину Лололошки. Ло, не теряя равновесия, крепко схватил его за бедра снизу, его большие ладони почти полностью охватили упругие мышцы, приподнимая и фиксируя Джона в этом новом, еще более тесном сплетении. Джон беспомощно запрокинул голову, его дыхание перехватило, и он закрыл глаза, окончательно смиряясь с тем, что контроль теперь полностью и безраздельно принадлежит другому. Ло поплелся в сторону ванной, его шаги были тяжелыми, но уверенными. За ними, на полу коридора, оставался предательский след - капли мутно-белой жидкости, вытекающей из соединения их тел и падающие на грязный линолеум. Он толкнул дверь в ванную плечом и, не останавливаясь, направился к душевой кабине. Одной рукой, все еще удерживая на весу обмякшее тело Джона, он повернул ручку крана, выбрав самое холодное положение. Первые струи хлынули ледяным шквалом. Джон взвизгнул - коротко, пронзительно. Его тело инстинктивно рванулось прочь от ледяного потока, но единственным убежищем была грудь Ло. Он прижался к нему с такой силой, что его движение буквально насадило его еще глубже на толстый член Ло, заставив обоих одновременно ахнуть - одного от неожиданной боли-наслаждения, другого от этого внезапного, тугого сжатия. Струи холодной воды стекали по их горячей коже, смывая пот, слюну, слезы. Внизу, между их тел, вода смешивалась с вытекающей спермой, создавая мутные, скользкие потоки, стекавшие по ногам в слив. Но внутри, в самом ядре этого хаоса, продолжал бушевать огонь. Ло, не в силах сопротивляться, снова прижал Джона спиной к теперь уже холодной, мокрой кафельной стене. Плитка была шокирующе ледяной на его разгоряченной коже. И он снова начал двигаться. Толчки были такими же яростными, требовательными, будто холодная вода не охладила его пыл, а лишь подлила масла в огонь. Каждое глубокое проникновение выбивало из Джона все более громкие, отчаянные стоны, которые эхом разносились по маленькой ванной, заглушаемые шумом воды. Джон потерял счет времени и реальности. Его мир разделился на два полюса. Снаружи - леденящий холод, обволакивающий его кожу, заставляющий зубы стучать и мурашки бежать. А внутри - каждый раз, когда Ло входил в него до конца, по его простате проезжалась волна обжигающего, электрического удовольствия. Этот чудовищный контраст - лед снаружи и пламя внутри - сводил его с ума. Его тело, которое должно было быть истощено, ответило на эту пытку-наслаждение новым, невероятным приливом возбуждения. Его член, вялый после двух мощных оргазмов, снова наполнился кровью, став твердым и болезненно чувствительным между их прижатых животов. Казалось, в нем открылся неиссякаемый источник желания, рожденный на стыке боли, холода и сокрушительного наслаждения. Джон, дрожа от леденящего холода, инстинктивно сжимал ноги на пояснице Ло, пытаясь притянуть его горячее тело ближе, найти хоть каплю тепла в этом ледяном аду. Но его движения лишь помогали Ло входить глубже, а вместе с каждым толчком в него проникали новые порции ледяной воды. Это было невыносимо странное и неприятное ощущение - обжигающее трение изнутри и ледяная жидкость, заполняющая его, смешивающаяся со спермой и смазкой. - Выключи... - его стон прервался, когда Ло снова вошел в него особенно глубоко. - Выключи душ... пожалуйста... так странно... Его голос звучал разбито, почти по-детски жалобно, сквозь частые, прерывистые вздохи. Ощущение воды внутри, выталкиваемой и снова набирающейся, было почти кощунственным, нарушающим последние границы интимности. Ло, казалось, лишь наполовину слышал его. Его сознание все еще плавало в огненном тумане гона. Вместо ответа он припал к его телу губами и языком, как к источнику живительной влаги. Его губы и зубы скользили по мокрой коже плеч, ключиц, груди, оставляя на пути мокрые следы и легкие, покрасневшие отметины. Он облизывал струйки холодной воды, словно пытаясь напиться, и шептал прямо в его кожу, горячим, прерывистым шепотом: - Прости... - его голос был сдавленным, горячим шепотом, прилипшим к мокрой коже Джона. - Прости... внутри тебя так... хорошо... Это был не просто стон и не только извинение. Это было сломленное, искреннее признание, вырвавшееся помимо воли. И телом своим он не лгал - каждый следующий толчок становился глубже, настойчивее, будто он и правда искал в этой тесноте спасения от собственного жара. От неожиданности и пронзительного ощущения полноты Джон резко вскрикнул, его голова с глухим стуком откинулась на кафель. Пальцы, искавшие опоры, впились в спину Ло, и короткие, острые ногти прочертили по влажной коже несколько красных, жгучих полос - неосознанный жест, в котором смешались попытка оттолкнуть и желание притянуть еще ближе, удержать это всепоглощающее, невыносимое блаженство. Ло видел, как под ним преображается лицо Джона. Как его глаза, полные мольбы, медленно закатываются, оставляя лишь белесую проседь под дрожащими, мокрыми от воды и слез ресницами. Как его губы, приоткрытые в беззвучном стоне, начали покусываться его же собственными зубами, пытаясь сдержать крик, но тщетно. Каждое выражение, каждая гримаса запечатлевалась в памяти Ло, подливая масла в огонь его желания. Звуковая камера ванной работала на полную мощность. Каждый звонкий, влажный стон Джона, каждый хлюпающий звук, каждый удар тела о стену - все это многократно усиливалось акустикой маленького помещения, создавая оглушительную симфонию их соединения. Стоны становились громче, отчаяннее, теряя последние следы стыда. И когда финальная волна накатила на Джона, его разум не выдержал. Тело выгнулось в немой судороге, из горла вырвался хриплый, надорванный вопль, и он кончил, горячие струи семени размазываясь по их мокрым животам. Его сознание помутнело, поплыло. И в этот самый миг он почувствовал, как глубоко внутри него, сквозь простату, прокатывается знакомый, горячий поток. Ло, видя его пик, достиг своего, с громким, протяжным рыком, заполняя его новой порцией семени. Джон не успел ничего осознать. Ощущение тепла, разливающегося в его разгоряченных недрах, стало последней каплей. Его веки, тяжелые, как свинец, сомкнулись. Голова беспомощно упала на плечо Ло. Дыхание выровнялось, став глубоким и редким. Он отключился, погрузившись в мгновенный, беспамятный сон прямо в его объятиях, под ледяными струями душа, все еще наполненный им.

***

Сознание возвращалось к Джону медленно и неохотно, как сквозь густой-густой сироп. Первым пришло осознание боли. Не острой, а глубокой, разлитой по всему телу. Мышцы ног, спины, пресса ныли так, будто его действительно заставили пройти марафон, а не… Он медленно открыл веки, и тяжелый, тусклый свет дня обжег глаза. Горло было сухим и шершавым, словно его набили пыльной ватой. Он прокашлялся, и этот звук показался оглушительно громким в утренней тишине. Рядом послышался шорох, и тень склонилась над ним. - Ты проснулся? - голос Ло был тихим, натянутым, пропитанным беспокойством, которое Джон никогда от него не слышал. Джон проморгался, пытаясь заставить глаза сфокусироваться. И тогда, как приливная волна, на него обрушилась память. Коридор. Стенка. Холодный душ. Бесконечные, яростные толчки. Собственные неконтролируемые стоны. Жар, исходивший от тела Ло. Стыд. И наслаждение, такое острое, что от него перехватывало дыхание. Он чувствовал легкую, но отчетливую болезненность в самом сокровенном месте, которое сейчас напомнило о себе смутной истомой. Он повернул голову, встретившись взглядом с Ло. Тот сидел на полу, прислонившись к его кровати, темные волосы были взъерошены, а под глазами лежали фиолетовые тени усталости. - Как ты? - хрипло выдохнул Джон, и его собственный голос прозвучал чужим и избитым. Ло скептически, почти недоверчиво, покачал головой. Он смотрел в пол, его пальцы теребили край простыни, свисавший с матраса. - Почему это ты спрашиваешь, в порядке ли я, - пробормотал он, - если это я тебя вчера… мучил? Джон отвел взгляд, уставившись в потолок. На его бледной коже, особенно на шее и ключицах, проступали сине-багровые следы - немые свидетельства вчерашней ярости. Он пожал плечами, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным, хотя каждое сокращение мышц отзывалось болью. Что он мог ответить? Что это было лучшим и самым страшным переживанием в его жизни? Что боль смешивалась с таким наслаждением, что он готов был забыть обо всем на свете? Ло, не дождавшись ответа, тяжело вздохнул. - Гон прошел, - тихо сказал он, словно делая официальное заявление. И после паузы, еще тише, глядя в стену, смущенно добавил: - Ты вообще… первый. С кем я его провел. Джон замер. Его глаза, уставшие и покрасневшие, расширились от чистого, немого изумления. Он медленно перевел взгляд на Ло, сидевшего на полу, такого же растерянного и уязвимого. - Первый? - выдохнул он, и в этом слове было столько неверия, что оно повисло в воздухе между ними. Ло лишь кивнул, так и не поднимая глаз. Потом, собравшись с духом, он все-таки посмотрел на Джона, и в его взгляде читалась искренняя, недетская вина. - Прости… за вчерашнее. За свое поведение. Джон не ответил. Он снова кивнул, коротко и сдержанно, и отвернулся к стене. Но внутри него бушевал настоящий ураган. Миллион противоречивых эмоций сшибались в клочья. Стыд. Остатки физического дискомфорта. Но сквозь весь этот хаос пробивалась одна, яркая и совершенно невероятная мысль, которая заставляла его сердце биться чаще. Первый. Он был первым. У этого беспечного, ленивого, плывущего по течению Ло, который, казалось, вообще не интересовался ничьими феромонами. И именно ему, Джону, вечному зануде и брюзге, он отдался в самом интимном моменте своей жизни. Объект его тайной, безнадежной симпатии провел с ним свой гон. Первый провел с ним гон.... Это осознание было настолько оглушительным, что перекрывало всю боль и весь стыд. Оно было удивительным, пугающим и… дарящим слабый, едва теплящийся лучик какой-то сумасшедшей надежды. Он лежал, глядя в стену, и пытался хоть как-то обуздать бурю внутри, пока в комнате висело тяжелое, но уже не такое враждебное, молчание. Молчание Джона затягивалось, становясь плотным и некомфортным. Оно висело между ними тяжелым занавесом, сквозь который Ло слышал лишь собственное учащенное сердцебиение. Он сидел на полу, обхватив колени, и каждый прожитый без звука секунд казался ему вечностью. Его пальцы бессознательно сжали край простыни, костяшки побелели. - Не простишь…? - наконец выдохнул он, и его голос прозвучал таким маленьким и потерянным, что, казалось, затерялся в складках одеяла. Джон медленно повернул к нему голову. На его лице не было ни гнева, ни отвращения. Там читалось то самое, привычное Ло, легкое бытовое раздражение, с которым он обычно делал замечания по поводу немытой посуды. - Почему ты так говоришь? - его голос был хриплым, но интонация - узнаваемо-резкой. - Я же сам тебе это предложил. Фраза прозвучала как констатация факта, сухая и неоспоримая. Но внутри Джона все переворачивалось. Пока его язык выговаривал эти прагматичные слова, его разум кричал что-то совершенно иное: «Да это лучшее, что происходило со мной в последнее время.». Но вымолвить это вслух было равносильно тому, чтобы обнажить душу, а он к такому был не готов. Ло замер на секунду, а затем с ним случилось странное: все его тело обмякло, и он издал тихий, сдавленный звук, похожий на рыдание, смешанное с облегчением. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующие слезы, и простонал, пряча глаза: - А-а-ах, черт... Я так переживал. Он сидел так еще с полминуты, пытаясь прийти в себя, а потом, словно вспомнив что-то важное, поднял на Джона взгляд, полный новой, суетливой заботы. - Ты... ты сейчас чего-нибудь хочешь? Воды? Есть? Джон наблюдал, как бегают его глаза, как он суетится, и эта нетипичная для Ло активность вызывала у него странное умиление. Мысль о еде вызвала приступ легкой тошноты, но жажда, сухость во рту напомнили о себе с новой силой. - Воды, - хрипло прошептал он. - Просто воды. Ло, к его удивлению, даже не встал. Он потянулся к тумбочке у кровати и взял оттуда стакан с водой, который, судя по всему, стоял там уже несколько часов - вода была комнатной температуры, чуть тепловатой. Он протянул его Джону с такой осторожностью, будто передавал хрустальную вазу. Джон взял стакан дрожащей рукой и осушил его за несколько больших, жадных глотков. Прохладная жидкость омыла пересохшее горло, принося блаженное облегчение. Он с глухим стуком поставил стакан на тумбочку и снова рухнул на подушку, чувствуя, как силы снова покидают его. Его взгляд упал на электронные часы на тумбочке. Он моргнул, не веря глазам. - Сколько я спал? - спросил он, чувствуя, как в груди шевельнулась легкая паника. Ло виновато опустил глаза, снова превращаясь в провинившегося щенка. - Около... тринадцати часов, - пробормотал он. - Хотя... я не до конца помню, что было после того, как ты вырубился. В голове Джона молнией сверкнула странная, почти кощунственная мысль, вызвавшая не гнев, а лишь ошеломленное недоумение: «Он что, продолжал, когда я был без сознания?». Ло, все еще изучая его лицо в поисках признаков надвигающейся бури, заговорил снова, быстрее, словно пытаясь загладить вину действиями: - Я... я сегодня же куплю свои подавители. Честно. Не знаю, как так вышло, что гон начался раньше... я всегда рассчитывал... - он замолчал, понимая, что оправдания звучат жалко. Джон повернулся к нему, и в его голове, еще мутной от сна и пережитого, родилась новая, совершенно неожиданная мысль. Она была такой ясной и такой пугающей, что он на мгновение застыл. Зачем таблетки? Мысль была тихой, но настойчивой. А если... если будет следующий раз? Внезапно идея о том, что Ло снова будет принимать подавители, чтобы избежать повторения вчерашнего, показалась ему невыносимо горькой. Он не сказал ничего. Просто отвернулся к стене, закрыв глаза, пытаясь скрыть смесь надежды и стыда, вспыхнувшую на его лице. Мысль о «следующем разе» висела в воздухе немым, но самым главным вопросом. Мысль пронеслась в его разуме ясно и четко, как удар колокола, заглушая все остальное - боль в мышцах, остатки стыда, усталость. Да, в следующий раз. Я готов. Сто раз готов. Он мысленно представил, как Ло снова подходит к нему, касается его плеча, и как его собственное тело откликается на это прикосновение мгновенной, предательской дрожью. Да хоть сейчас, если он попросит. Я скажу "да". Жажда снова ощутить эту всепоглощающую полноту, эту боль-наслаждение, была сильнее всякого благоразумия. Хотя... Он попытался незаметно напрячь мышцы бедер и ягодиц, и тупая, разлитая боль тут же напомнила о себе. Навряд ли я сейчас смогу. Черт, он меня чуть ли не пополам перегнул. Но даже эта боль была сладким напоминанием. Он снова взглянул на часы. 17:03. Вечер. Он проспал целый день, а измождение все еще висело на нем тяжелым покрывалом. Веки снова наливались свинцом. И тут его осенило. Одиночество в этой кровати, еще хранящей запах их тел, казалось внезапно невыносимым. Джон медленно, почти робко, высвободил руку из-под одеяла. Его пальцы наткнулись на руку Лололошки, все еще лежавшую на краю матраса. Он лишь легонько провел подушечками пальцев по коже, ощущая ее тепло и текстуру. - Может поспим еще…? Вместе? - его голос прозвучал сипло и тихо, почти как выдох. Лололошка ошеломленно взглянул на него. Его темные глаза, обычно ленивые или насмешливые, теперь выискивали в лице Джона насмешку, подвох, любую фальшь. Но видели лишь усталую искренность. Джон не отводил взгляда, его усталое лицо было беззащитным и открытым. Ло проморгался, словно пытаясь очинить картинку перед собой, и кивнул. Один короткий, неуверенный кивок. Джон отодвинулся к стене, освобождая место, и простыня холодным пятном коснулась его спины. Он смотрел, как Ло неловко поднимается с пола, как он, все еще одетый в те же мятые спортивные штаны, с той же неловкостью устраивается на краю кровати, будто боясь занять слишком много места. Пружины кровати мягко скрипнули под его весом. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, слушая, как учащенное дыхание Ло постепенно выравнивается, сливаясь с его собственным. Комната погружалась в вечерние сумерки, и грани предметов становились размытыми. Джон уже почти проваливался в сон, когда его рука, движимая последним осознанным импульсом, снова нашла руку Ло. На этот раз его пальцы не просто коснулись ее - они медленно, осторожно переплелись с его пальцами, зацепившись за них в немом вопросе и таком же немом ответе. В наступившей тишине, в этом хрупком переплетении пальцев, висело будущее. Кажется, в их жизни что-то безвозвратно сдвинулось. Может, Ло, наконец, заметит ту симпатию, что все это время тихо тлела в его сердце. Может, Джон, уставший от вечной осторожности, однажды найдет в себе смелость и прошепчет все эти слова вслух. А может, эта неопределенность - этот немой вопрос, застывший в воздухе между двумя телами на одной кровати, - так и останется их главной историей. Но что-то изменилось. И оба это чувствовали.