Ты волшебник, Дадли // yer a wizard, dudley

      Свой одиннадцатый день рождения Гарри Поттер отметил на острове посреди моря, слушая храп кузена, доносившийся с дивана.       Когда раздался стук в продуваемую, залитую дождем дверь, это был не гигантский кулак (и не кулак полувеликана). Это был короткий резкий стук…раз, два, три… После чего Минерва МакГонагалл просто открыла дверь с помощью магии и вошла. − Прошу прощения, − резко сказала она, когда выбежал Вернон с винтовкой в руке. Петуния подняла Дадли с дивана и встала позади. – Не знала, услышите ли вы меня из−за погоды, − за спиной профессора лил проливной дождь. Её одежда была абсолютно сухой.       Минерва, не глядя, полезла в карман. Ведь ей разрешалось держать там лишь то, что нужно. − Я прибыла, чтобы доставить это, − она протянула письмо Гарри, сидевшему на полу, скрестив ноги, − поскольку совиная почта, видимо, не доставила. − И это, − добавила она, достав второе письмо, − поскольку устав Хогвартса требует, чтобы профессор лично доставлял письма о приеме магглорожденных их семьям, чтобы успокоить их и объяснить ситуацию.       Дурсли не выглядели спокойными, лишь открыли рот, не произнеся ни слова. Дадли протер сонные глаза, а Гарри отошел в угол, подальше от всех, чтобы вскрыть и прочитать свое письмо (наконец−то!). Когда он поднял глаза, винтовка дяди Вернона превратилась в резинового цыпленка, а профессор почти кричала. − У вашего сына есть магические способности, − возмущалась Минерва. Только что она пообщалась с семьей маггловских дантистов. Эти люди старательно записывали все, что она говорила. А их дочь – девочка с пышными волосами − смотрела на неё огромными, полными жадного любопытства глазами и задавала вопросы один за другим. После этого встреча с Дурслями была не просто утомительной, но даже оскорбительной. – Хотите вы этого или нет, но Дадли – волшебник. Если мы не научим его справляться с его даром, он все равно так или иначе проявится. − Я хочу пойти, − очень тихо сказал Гарри.       Минерва не могла определиться, смягчиться или же, напротив, проявить жесткость. − Разумеется, мистер Поттер, даже если мне самой придется вас сопровождать. − Мы не… мы не позволим… − начал бушевать Вернон, но Дадли следил за застывшим лицом Гарри. Его маленькие глазки сощурились. − Дадли не… − Если Гарри пойдет… − наконец, громко произнес Дадли. − Дадли, − рявкнул Вернон, но мальчик повысил голос еще сильнее, чтобы договорить: − То и я тоже. − Но Дадличек…       Лидо Дадли покраснело. Гарри тихонько вышел из своего уголка, Минерва наблюдала за ним. − Это нечестно, вы не можете остановить меня, я не собираюсь просиживать штаны за идиотской математикой, пока он будет творить магию. − Не произноси это слово! − Никто из вас не пойдет…       На сей раз Дадли попросту заревел, заглушая протесты родителей. Гарри смотрел на дождь за окном. Минерва знала Джеймса Поттера. Хорошо знала…и во время войны, и в мирное время, помнила его за школьной партой и в окопах. Этот одиннадцатилетний мальчик очень мало походил на ухмыляющегося мальчишку, которого она так часто ругала. Но был немного похож на молодого человека, с которым она позже имела честь сражаться бок о бок.       МакГонагалл приблизилась к Петунии, пока Вернон пытался объятиями и льстивыми обещаниями заглушить вопли Дадли. − Миссис Дурсль, возможно, вы не в курсе, но уже несколько десятилетий все письма в приемную комиссию Хогвартса проходят через меня, − Петуния резко подняла голову, глядя на Минерву. – В том числе и те, что были отправлены с марками.       Петуния побледнела, сжатые в кулаки руки уперлись в бока. − Ребячество, не более… детские глупые хотелки… − Он ребенок, − сказала Минерва. – Волшебный ребенок. Позвольте ему стать частью волшебного мира.       Дадли коротко вздохнул и вновь заголосил, пнув отца по ноге.       Минерве потребовалось все самообладание, чтобы не поморщиться. Она пыталась быть серьезной. − Пусть он получит шанс, которого не было у вас, − Петуния опустила глаза в пол. Минерва коснулась её локтя. – Не надо ненавидеть его за это, миссис Дурсль. − Я бы никогда не возненавидела собственного сына, − огрызнулась Петуния, мгновенно подняв сердитый взгляд. Но Минерва знала и Лили Эванс.       Когда ей удалось убедить Петунию, а вопли Дадли убедили Вернона, Минерва назначила дату и время встречи на следующей неделе, чтобы отвезти их в Косой переулок. После этого она удалилась, не став мешать их импровизированному отдыху на море. Когда этот день наступил, она устроилась поудобнее на заднем крыльце их дома и дремала в анимагической форме. С поистине кошачьим терпением она наблюдала, как они садятся в машину, огрызаясь друг на друга. Она послала им два напоминания самой вежливой совой.       В «Дырявом котле» Вернон загнал Минерву в угол. Она не отступила ни на шаг, мучительно сопротивляясь возвращению школьных привычек и растущему желанию превратить его в ящерицу. − Если вы не вернетесь из этого… переулка с Дадли в течение часа, я позвоню в Скотленд−Ярд, − он ткнул пальцем Минерве в лицо, и непостижимым образом ни во что не превратился. Иногда контроль Минервы впечатлял даже её саму. – У меня есть возможность лично связаться с их руководством. Мы обеспечили проведение учений для их последнего курса, так что я обращусь за помощью без колебаний, − с этими словами он направился в бар за выпивкой.       Минерва подняла брови, глядя на Рауля за стойкой, учившегося на протяжении семи лет на её факультете. Можно было предположить, что в любом напитке, который выпьет Вернон, будет щедрая порция лягушачьей икры, и Рауль возьмет с него за это дополнительную плату.       Дадли разинул рот и не закрывал, пока она вела мальчиков в Гринготтс и меняла часть маггловских денег Дадли на кнаты и сикли. Она видела, что он не может отвести любопытного взгляда. На румяном круглом лице горели водянисто−голубые, точь−в−точь как у отца, глаза. Минерва поспешно извинилась перед Грельдой, секретаршей Гринготтса. Она присмотрела за Дадли, пока Минерва водила Гарри в хранилище его родителей. А Грельде посулила банановый хлеб на их следующей покерной вечеринке.       Пока они шли по туннелям Гринготтса, Минерва расспрашивала Гарри о его увлечениях, о последних книгах, которые он читал. Ответы она получила краткие: его больше интересовало то, что можно увидеть из вагонетки, он пристально смотрел на драконий огонь. Она кивнула, и позволила тишине повиснуть между ними, пока они приближались к хранилищу Поттеров.       Когда Гарри вылез из тележки, отбив колени и локти, она последовала за ним, прикидывая, что понадобятся учебники, расписания, возможно, одежда. Холод подземелья цеплял её лодыжки. Она повернула лежавший в кармане ключ.       Минерва не ожидала, что её впечатлит появившаяся груда золота, когда в дыму исчезла дверь хранилища. Это был металл, мертвый и холодный. Нет, не мертвый, даже не живой. Это была деловая поездка, равносильная походу на почту или за бутылкой молока.       Но на Гарри, стоявшего в обносках чуть поодаль, это произвело неизгладимое впечатление.       Галлеоны поблескивали в тусклом свете. Это были деньги Лили и Джеймса. Минерва вспомнила их такими же маленькими, как их сын сейчас. − Я знала их, − хотела она сказать, но не сказала.       Гарри едва исполнилось одиннадцать лет, каждый ребенок в волшебном мире знал его имя. А у него из растянутых рукавов свитера кончики пальцев торчали.       Минерва не сказала: − Я забрала Лили из дома с зеленым ковром, кружевными занавесками на кухне и большим задним двором. Она была чуть старше вас, я привела её сюда, мы купили ей книги, мантии, котлы, и я её не вернула.       Она не сказала: − У вас её глаза, но не те, что были, когда она впервые узнала, что магия реальна. Такие, какими они стали незадолго до смерти. Никто из Эвансов не явился на её похороны. А я пришла. − Что ж, мистер Поттер, − вместо этого сказала она и помогла ему собрать несколько пригоршней галлеонов в мешочек, − у нас много дел.       В магазине волшебного оборудования вид у Гарри был такой, словно он мог попросить котел из чистого золота, пока Дадли не протиснулся мимо и не потребовал его себе. После этого маленький мальчик с отвращением отвернулся и нашел оловянный. − Нет, − сказала Минерва Дадли и потянула его за рукав рубашки.       Дадли повторял слова отца о мантиях, но тщательно осмотрел и облапал грязными пальцами каждое изделие в магазине мадам Малкин, пока Минерва не заставила его сесть. Он сморщил нос, услышав запах из торгового центра «Совы», но закатил классическую истерику, когда Минерва отказалась купить ему сову. − Обратитесь к вашим родителям, − строго сказала она. Наложив заклятие немоты и сев рядом, она принялась просматривать список покупок, пока он не прекратил истерику.       Вернула детей она ровно через час. Дадли, надувшись, направился к матери, таща сумку с новыми пожитками. − Я буду ждать вас всех на платформе 9 и ¾ 1 сентября ровно в 10:45 утра. − 9 и ¾? – усмехнулся Вернон. – Такой не… − Это между девятой и десятой платформами. До встречи, − сказала Минерва и ушла к Раулю выпить.

***

      Минерва предполагала, что Гарри попадет в Гриффиндор. В конце концов, он был сыном Лили. Перед её мысленным взором стоял мальчик в той лачуге. Высоко подняв подбородок, мальчик говорил ей, что хочет увидеть дивный новый мир. (Ей никогда не приходило в голову, а Гарри так никогда и не признался, что поначалу Шляпа предложила отправить его в Слизерин).              В зеленой мантии с серебром Минерва ожидала увидеть мальчика Дурслей. По сути, она воспринимала его как пухлую, бесформенную личинку ребенка. Она помнила его, когда ему был всего год от роду. Он воплями требовал сладостей. Помнила и одиннадцатилетнего мальчика, криком заглушавшего протесты отца. И, по сути, не видела разницы, за исключением габаритов.       Шляпа целую вечность не могла определиться, куда отправить Дадли, пока он ерзал и потел. В прихожей он просунул палец сквозь полупрозрачную мантию Толстого монаха и проигнорировал разговор Гарри с веснушчатым рыжим мальчишкой. Минерва не могла определиться, как ей воспринимать дружбу Гарри с Уизли. Она надеялась, что последняя девочка будет больше похожа на Билла или Перси, а не на близнецов, но Гарри был сыном Джеймса. Они с Роном уже сейчас, стоя в очереди на Распределение, выглядели неразлучными.       Дадли стукнул ногами по деревянному табурету, Шляпа сползла на водянистые маленькие глазки. Тишина в Зале нарушалась шепотом, ожидание тянулось… Минерва нахмурилась. Неужели этот мелкий хулиган – шляподум? Между какими факультетами Шляпа колеблется? Слизерином и…? Мерлин, только не Гриффиндором… − РЕЙВЕНКЛО! – объявила Шляпа, и Минерва чуть не подавилась тыквенным соком.

***

      Пока Гарри обустраивался в общежитии с Роном, Дадли шел за другими первокурсниками в башню Рейвенкло. Он тихо следовал за Пенелопой Кристал, задаваясь вопросом, что он будет там делать?       Здесь двигались лестницы, картины – что за чушь? Все эти ученые – это еще что такое? Дадли нравился Гриффиндор. В школе его отец учился в похожем классе, если верить байкам, которые он травил, когда бизнесмены приходили на жаркое его матери. Что сделал тупой тощий Гарри, чтобы туда попасть?       Не мог бы кто−нибудь постирать и привести в порядок эту дурацкую кепку или купить новую? Там же наверняка полно вшей! Она заговорила, едва прикрыла ему глаза. Она смеялась над ним.       Дадли почти видел мать − она задирала подбородок при виде этого странного бородатого директора, пока он не извинился и не определил Дадли на нужный факультет. Почти видел отца – он проверял происхождение тарелок в столовой и называл их дешевыми. Дадли почти слышал его голос: «Дурацкий замок, чудаки, разгуливающие в идиотских одеяниях». − Дурацкая Шляпа и дурацкая лестница, − сказал Дадли, обращаясь к идущему рядом первокурснику. Энтони Голдштейн настороженно посмотрел на него, но ничего не ответил.       Пенелопа показала им загадочную картину, охранявшую башню. Дадли постарался не думать о том, сколько часов ему придется торчать в коридоре, пока он вытянет у кого−нибудь пароль. Она провела их в спальни с широкими высокими окнами и встроенными книжными полками. В глубине некоторых темных шкафов росли плоды опытов пятикурсников по Травологии. Постоянно движущаяся классная доска с вдохновляющими многоязычными цитатами, набросками и неловко нацарапанными арифмантическими уравнениями. Сияла масштабная модель гидротехнических сооружений, которую Пенелопа создала для канализационной системы Парижа. − Мы заполнили её водой, − сказал четверокурсник, прячась за учебником по гаданиям на яичной скорлупе. – Решили не использовать более э−э…надежных жидкостей. − Иногда я добавляю фторидный краситель, чтобы отслеживать поток, − весело отозвалась Пенелопа. Падма Патил отодвинулась от устройства, а Сью Линн наклонилась поближе.       Профессору Снейпу потребовалось три недели, чтобы понять, кто такой Дадли. Снейп не терпел медлительности, как, впрочем, и превосходства, любопытства или интереса от детей, дремавших на последних партах класса. Снейп терпеть не мог детей, и точка.       Он был чрезмерно заинтересован сыном Джеймса Поттера на утреннем занятии, потому не обратил внимания на сына Петунии Эванс днем. − Мистер Дурсль, − почти промурлыкал Снейп. – Разве это не самое маггловское имя, какое можно вообразить? Уверены, что не ошиблись адресом? – Дадли ткнул пальцем в свое дымящееся зелье, и в замешательстве посмотрел на профессора. Снейп улыбнулся: − Я имею в виду письмо из Хогвартса. Я скорее поверю в то, что заместитель директора неверно подписала письмо, нежели что настоящий волшебник так плох на моем уроке.       На уроке Заклинаний перо Дадли вспыхнуло по взмаху его палочки, в то время как перо Падмы медленно поплыло вверх и затерялось наверху. На Трансфигурации он сутулился, сердито глядя на спичку, а после получаса тщетных усилий пнул свой стол. Она так и не превратилась в иголку. Во время отработок он мыл кафель, убирал в заплесневелых шкафа и перебирал старые папки.       Ночи он проводил, уткнувшись лицом в подушку и размышляя, как написать письмо домой, будь у него способ его доставить так, чтобы мать не побледнела, а отец не нахмурился. Он ждал на пороге башни Рейвенкло, но больше не нужно было никого пинать и выбивать пароль. Он просто слушал, как другие его называют, и отодвигал портрет, чтобы попасть внутрь.       Энтони Голдштейн установил игрушечную железную дорогу вокруг канализационной системы Пенелопы. Падма Патил целыми днями изрисовывала хной ладони и руки, прямо во время великолепных пиров и волшебных уроков. А Дадли устраивал истерики в общежитии для мальчиков из−за места в шкафу.       Минерва МакГонагалл приглядывала и за Дадли, и за Гарри. Дадли при ней опрокинул молоко на сидевших рядом студентов, и она оштрафовала Рейвенкло на пятнадцать баллов. А Гарри пролетел на школьной метле за окном, преследуя хулигана с украденным воспоминанием. Она нашла Вуда, купила Гарри метлу, а в день матча с замирающим сердцем сидела на трибунах.       Когда Минерва впервые увидела Джеймса Поттера, ему ветром взлохматило волосы. Он подбрасывал снитч, выхватывал его из воздуха и смеялся. Джеймсу было десять лет, он был поздним, единственным, а главное – желанным − сыном богатых родителей. Это было видно по громкому и заразительному смеху ни в чем не нуждающегося ребенка, знавшего, что он всегда все получит. Минерва смотрела, как летает его сын, и желала ему смеха. Она хотела, чтобы у Гарри тоже развевались волосы от ветра, в кулаке поблескивали золотые крылышки, и не было причин для страха.

***

      Нимфадора Тонкс впервые увидела Дадли Дурсля, когда он лежал навзничь и колотил пятками по полу.       Тонкс знала, как его зовут, поскольку считала это одной из обязанностей старосты – знать имя каждого первачка Хогвартса, вне зависимости от факультета. А еще потому, что какой−то придурок подслушал, как мать прощалась с ребенком на станции и около недели его все дразнили различными ужасными прозвищами. − Я устраивала такие истерики, − произнесла Тонкс. – Когда мне было года три. Ты на самом деле маленький, Дурсль?       Он перестал биться и пристально взглянул на неё. Из−за маленьких глазок и красных пятен получилось не слишком убедительно. − Я не ребенок.       Тонкс присел на корточки рядом. − Ну, не знаю, мама зовет тебя Дадличком, теперь ты сидишь на полу и плачешь, о чем это говорит? − Я не плачу, я… я… − Да, что ты? – нос Тонкс стал более плоским, а щеки порозовели. – Смотри – я Дадли Дурсль, уа, уа−а−а−а. − Заткнись. − Это же ты ревешь. − Это несправедливо, − ответил он. – Я это терпеть не могу. И тебя тоже. Я не знаю, как это… − Думаешь, рыдания на полу помогут? − Я не плачу. − Конечно, малыш, − её нос снова стал длиннее, глаза приобрели темный оттенок. − Ненавижу, − сказал он. Не слишком тихо, и сидел он прямо. Она пожала плечами. Он уставился на неё снизу вверх, одиннадцатилетний подросток, сидящий на заднице, на семнадцатилетнюю девушку с ярко−розовыми волосами. А еще она уже опаздывала на урок. – Лестницы двигаются, картины отвратные, я ничего не могу найти, все выглядит странно, и я скучаю по… − он закрыл рот. − Ты заблудился? – спросила она. Он пожал плечами и кивнул. – Ладно, с этим надо смириться, парень. Слезами горю не поможешь. − Я не плакал. − Ага, − сказала она. – Ты заблудился и тоже опаздываешь на урок, − она пожала плечами и выпрямилась. – Отлично выглядишь, Дад. Ну что ж, увидимся. − Ты просто оставишь меня здесь? – он сглотнул ком, отчего шея на миг стала толще. − Я что, похожа на няню? – отозвалась она. Из−за него она опоздала на Продвинутую Трансфигурацию на пять минут. МакГонагалл смерила её недовольным взглядом и заставила вымыть классные доски после занятия.       Нимфадора Тонкс в Хогвартсе курировала магглорожденных, ведь её отец, Тед Тонкс был одним из них. А еще Тонкс присматривала за избалованными детьми, ведь, по словам её матери, Андромеды, она была одной из них.       Когда она вновь увидела Дадли Дурсля, он стоял как вкопанный перед пустой лестницей, мешая движению. Его толкали, а он лишь краснел, сжимая пухлые маленькие кулачки. Тонкс уперла руки в бока и направилась к нему. − Я дам тебе подсказку, малыш. Крики? До них никому нет дела, кроме, разве что, твоей мамы. Но кое в чем ты прав – здесь и правда не все так просто. Лестницы движутся, картины бывают противными, если с ними наглеть. Но знаешь, что делать, вместо того, чтобы кататься по полу? − Что? – подозрительно и упрямо спросил он. – И я… − он широко развел руками. – Я не кричал. И не катался по полу! − Попроси о помощи.       Он уставился на неё маленькими водянисто−голубыми глазками. Она пожала плечами и прошла мимо. − Ты снова просто оставишь меня здесь?       Она повернулась, подняв руки вверх. − Ты же не просил!       Он уставился на неё, на лбу выступил пот. Он крепко сжал рюкзак с учебниками. − Ты можешь… можешь помочь мне найти класс заклинаний? − Конечно, − просияла она, протянув ему руку. − Не надо вести меня за руку. Мне не шесть лет. − Тогда не отставай.

***

      Раз в неделю Тонкс встречалась с коллегой−старостой Пенелопой Кристал. Вот и на этот раз они стащили по бутылке сливочного пива и коробку шоколадных лягушек и болтали босыми ногами в горячей воде префектской ванной. − Итак. Этот мальчик. Дадли, − задумчиво произнесла Дора.       Пенелопа положила карточку в карман халата (Эльфиус Стодж, изобретатель современной волшебной канализационной системы – она собиралась хранить её в бумажнике, как некоторые люди хранят колдографии любимых собак или детей). − Он приставал к кому−то из твоих? − Нет, − ответила Тонкс. – Ну, украл у Ханны перья, но вернул. И, может, пнул кого−то, но мне не рассказывали.       Пенелопа поймала еще одну шоколадную лягушку за заднюю лапку и прочитала карточку. − Ольга Соренсон… хочешь? − Нет, − отозвалась Тонкс, и Пенелопа принялась складывать маленький кораблик оригами. А потом подожгла холодным водонепроницаемым пламенем и бросила в ванну, чтобы кораблик плавала с её пылающей армадой. – Кажется, он так толком не адаптировался. − Принято к сведению, − сказала Пенелопа. Она поболтала кончиком палочки в дымящейся воде, чтобы вызвать рябь и раскачать бумажные кораблики. Языки пламени потрескивали и шипели, омывая пурпурные мыльные пузыри. – Как поживает твой малыш−староста? − Ты про Диггори? Ну да, про кого же еще. Боже, кажется, прошлой ночью он распевал колыбельные первокурсникам… А как тебе новый староста Гриффиндора? Уизли? Я видела, как он провожал первачков с таким видом, будто разгадывает газетные кроссворды. − Он мечтатель, − произнесла Пенелопа. − Ты шутишь, − отметила Тонкс, и Пенелопа расхохоталась.       Облокотившись, она наблюдала, как горит её армада. − Вообще−то нет, − призналась она. − Пен, он же ходячее воплощение мигрени, − сказала Тонкс, на этот раз Пенелопа рассмеялась так громко, что чуть не упала в ванну.

***

      Дурслям предстояло принять сложное решение – либо общаться с сыном только по праздникам, либо принять совиную почту, но они его приняли. Они поцеловали его на прощание на вокзале, поцеловали, когда он приехал на Рождество, а когда его не было, Петуния рассказывала соседям о спортивных командах, за которые играл её Дадлик, и как он хорошо учится в потрясающей школе-интернате, но на всякий случай… не слишком хорошо.       Гарри оставался в Хогвартсе на каникулы, а когда Дадли возвращался, он трижды ходил в башню Рейвенкло за подарками. — Помогите мне, — кричал Дадли соседям по комнате, но Энтони лишь молча перевернул страницу залитого молоком учебника по Трансфигурации.       За завтраком в Большом зале раздавались гулкие хлопки волшебных хлопушек, а Дадли хмуро пялился в свою кашу. С потолка Большого зала падал зачарованный снег. Он исчезал, не успевая коснуться головы Дадли, или его лица, если бы он поднял голову.       Когда Дадли не мог заснуть по ночам, он пересчитывал свои подарки – на один больше, чем в прошлом году, и это его убаюкивало.

***

      По западной стене башни Рейвенкло нарисованный каракулями броненосец бешено носился по классной доске, сбивая аккуратный курсив и нацарапанные схемы заклинаний, как прыгающий мяч.       Все кресла были сдвинуты поближе друг к другу, чтобы освободить место для модели канализации Пенелопы, высокого шкафчика для заварки чая, второго очага (для экспериментов по приготовлению зелий) и ткацкого станка Сью Ли.       Сью трудилась над полотном темно-синего цвета, на котором будто двигались мерцающие созвездия, а внимание большинства первокурсников было устремлено на Дадли. Энтони, несмотря ни на что, сел у первого камина (там дым был не так опасен) и попытался почитать. — Гарри спал в чулане под лестницей? — Ну, да, — ответил Дадли. – Он чокнутый. Мама не знала, как смотреть в глаза соседям. — Сам ты чокнутый, — заявила Падма Патил, рисуя на ногтях миниатюрные пейзажи – поля колышущихся оранжевых маков и пронзительно-голубое небо. — Больше он там не спит, — заверил Дадли. – Папа отдал ему вторую спальню, потому что письма из Хогвартса приходили в чулан, и он надеялся остановить этот поток. — У вас была вторая спальня, а он спал в чулане? – с отвращением спросил Энтони. Он встал, подошел к своей беспорядочной коллекции наполовину склеенных моделей драконов и покачал головой.       Пенелопа же лишь слегка поджала губы. — Что? – спросил Дадли.       Пенелопа медленно повернулась к нему, обдумывая, что сказать. В итоге она выбрала: — Письма были адресованы в чулан под лестницей?       Дадли пожал плечами и кивнул. Дождь барабанил по узким оконным стеклам, отчего свет становился каскадным и жидким. Пенелопа осторожно прикусила губу: — Значит, Дамблдор знал, — заметила она. — А? – переспросил Дадли. Пенелопа намотала на палец прядь своих темных локонов и принялась заставлять чайник играть «Сияй, сияй, маленькая звёздочка» (прим. переводчика – английская колыбельная), меняя давление и форму носика.       Кресла были такими мягкими, что было непросто встать. Дадли сидел и думал о движущихся лестницах, о всякой ерунде, о том, как каждое утро спускался по лестнице в доме на Тисовой улице или по более длинной винтовой лестнице Рейвенкло.       Дадли прослушал первые несколько пронзительных аккордов (Падма подпевала, ей было не до него), а потом, пошатываясь, встал. Пенелопа ногой и палочкой отбивала ритм. Дадли повертел в руках баночку с белым чаем дарджилингом и отставил её, чтобы взять немного ромашки и понаблюдать, как маленькие луковички рассыпаются по изгибу стекла, когда он крутил баночку в руках. — Ты можешь… — начал он, когда она, не глядя на него, замолчала. – Ну, ты же должна нам помогать? Ты же староста? Занятия… Мне не хочется, чтобы меня отчислили, но мои спички остаются спичками, и профессор Снейп говорит… ну, ты понимаешь?       Он встряхнул баночку с ромашкой, лепестки осыпались, по стеклу полетела золотистая пыльца, и Пенелопа замерла в ожидании. — Ты можешь помочь? – договорил он.

***

      На занятиях по Заклинаниям перья Дадли перестали гореть, но больше ничего с ними не произошло.       Тонкс застала его, когда он угрюмо стоял возле одной из самых грубо нарисованных картин, и выволокла на свет. — Я староста, ты должен меня слушаться. — Я не хочу, — ответил он, но позволил себя утащить. – Пусть я и волшебник, я для этого слишком тупой, — произнес Дадли, взмахнув палочкой вверх-вниз. Утром он попытался убрать липкие отпечатки пальцев с одеяла, но вместо этого окрасил его в синий цвет, а здесь, на тихом берегу озера, с палочки едва слетали бесцветные искры. — Шляпа распределила тебя на факультет умников, — пожала плечами Тонкс. Её волосы отливали металлом, отражая бледный дневной свет. – Значит, у тебя есть скрытые таланты. — Значит, они очень хорошо скрыты, — возразил Дадли. Он выдернул траву, отчего его руки окрасились в зеленый и стали липкими.       Тонкс покосилась на него. — Пенелопа большой спец в Заклинаниях, а я могу помочь тебе с Трансфигурацией.       Он смущенно взглянул на неё. — Я не просил, — сказал он. — Ну, и истерику не закатил, а попросил Пенелопу, — сказала Тонкс. – А теперь скажи «спасибо». — Спасибо.

***

      Гарри принес Гриффиндору Кубок Хогвартса. Большой зал был украшен красным и золотым, но Дадли пропустил пир. Он был на кухне, в компании домовых эльфов, там, где его никто не видел, но рядом были пончики с джемом. Он размазывал сахарную пудру по волшебной палочке и, щурясь, шепча, цокая и свистя, вновь и вновь мысленно пытался повторить осторожное произнесение заклинание Пенелопы. Взмах и щелчок. Взмах и щелчок.       Невилл пялился куда-то вверх, когда Дамблдор произнес его имя. Воздух раскалывал хохот Тонкс, сравнимый только с радостным воплем Оливера Вуда. Рон приобнял за плечи Гарри и Гермиону и орал на братьев через весь стол, но его голос потонул в общем гаме. В зале раздавалась какофония – Слизерин выражал недовольство славой Гриффиндора, но внизу, на кухне Дадли размахивал палочкой. Серебряный чайный поднос бесшумно, словно по волшебству, взмыл в воздух.       Джем стекал по колену, но Дадли не шевелился. Он запрокинул голову и затаил дыхание, будто, если он дрогнет или выдохнет, чары могли развеяться. Дадли не мог оторвать взгляд — поднос медленно развернулся в воздухе, на нем мерцали блики огня очага и факелов.       Учебный год подошел к концу, и Хогвартс-экспресс помчался по холмам и рекам. В поезде Дадли переоделся в поло и джинсы, запихнул мантию в рюкзак и обвязал шарфом волшебную палочку. Он купил у продавщицы три горсти конфет и съел их, пока поезд не доехал. А обертки оставил в купе.       Он закинул рюкзак на плечо, вышел на платформу 9 и ¾ и тут же очутился в костлявых объятиях матери. Гарри незаметно появился у него за спиной, а потом они пошли домой – туда, где Дадли любила мать, туда, где никогда не произносили слово «магия», и шикали, услышав это слово от него. Дадли хвастался знакомым классной школой-интернатом с собственной командой по регби и новым спортивным стадионом.

***

      Тем летом на окна Гарри поставили решетки. Дадли читал то, что задали в школе, но не под одеялом, а за запертой изнутри дверью. Он включал телевизор на полную громкость, музыка из видеоигры повторялась несколько часов, пока он грыз перо, сражаясь с Батильдой Бэгшот.       Тем летом в гости нагрянул какой-то бизнесмен с женой, чтобы отведать жаркое, приготовленное матерью Дадли. Его отец травил анекдоты про гольф. Дадли был облачен в костюм, сидевший на нем так же кошмарно, как и мантия. Тем летом в доме появилось крошечное косоглазое существо и испортило пудинг, который Дадли очень хотел съесть, он заметил его на лестнице за мгновение до того, как оно исчезло.       Дадли изучал Историю Магии, не раз разглядывал движущиеся картинки в учебниках и рисовал рядом картинки, так что он помнил высокие ребристые потолки Гринготтса и существ на тонких табуретах, и знал: это не гоблин. Он вспомнил, как администратор приемной объяснял ему, как перевести фунт в кнат, и помог пересчитать мешочек с монетами, пока они ждали Гарри. Гоблины гораздо приятнее, нежели этот маленький чертенок, испортивший десерт.       (Он знал, как выглядят домовые эльфы, ведь ему не раз доводилось видеть их на веселой, наполненной паром кухне Хогвартса. Это тощее, вздрагивающее, отчаявшееся создание было на них не похоже).       Тем летом Дадли проснулся от грохота, треска и рева мотора. Он даже не видел, как ушел Гарри, лишь разглядел свет задних фар «Форда Англии», когда тот мчался по коридору. Голос матери становился все выше, а отца – все ниже, но оба звучали все громче в холодном ночном воздухе, врывающемся в разбитое окно. Дадли опрокинул пару ламп, просто чтобы поучаствовать в веселье, и вернулся в постель. Он понятия не имел, что произошло, предполагал, что станет ясно из утреннего бурчания отца. Укрывшись одеялом, он пылко мечтал о летающих машинах.       (Гарри проснулся у Рона, на верхнем этаже «Норы», осторожно спустился по лестнице на кухню, где Молли накормила его до отвала).       Дадли пришлось бороться, чтобы его пустили в поезд. Пришлось не только кричать, но и топать ногами по полу, и даже жалобно хныкать. Отец не хотел шума. Мать таяла всякий раз, как он плакал, но оба не сдавались, пока простой синий чайник не зашипел и не покрылся крапинками, а дверная ручка задребезжала, хотя к ней никто не прикасался. Родители невольно взглянули на занавешенные окна.       Он вспомнил об этом, когда его привезли на вокзал Кингс-Кросс – как быстро и тревожно оглядывался по сторонам, как вздрагивал при мысли о косых взглядах соседей. На перроне мать поцеловала его в щеку, и Дадли почувствовал, что уже не сбегает, не уезжает, а, скорее, находится в уединении, занавески были задернуты, а голоса понизились до смущенного шепота.       В доме на Тисовой улице всегда происходили странные вещи. Они всегда говорили, что это вина Гарри.       Первые несколько купе были уже заняты – впереди маячил Маркус Флинт, по коридору разносился его заразительный смех, Сью Ли заперлась в компании нескольких хаффлпафцев. Дадли настороженно высматривал Гарри в купе буйствовавших рыжих, но так и не нашел.       Он открыл дверь купе, где была только девочка-первокурсница, выглядевшая гораздо младше своих лет. Она подняла ноги на сиденье, чтобы можно было пристроить подбородок на коленях, и листала светящийся журнал. Кругом рассыпались пышные светлые волосы. Она подняла голову, устремила на него взгляд огромных лучистых глаз и сказала: — Привет.       Дадли хотелось только одного: оказаться дома со своими видеоиграми и огромной кроватью, застеленной стеганым одеялом с ракетным кораблем. Хотелось услышать, как отец скажет, что все это бред. Дадли хотелось разыскать Тонкс и рассказать, что творили кошки миссис Фигг во дворе, или про разбитое окно, когда его отец на нервяке целый день носил галстук задом наперед. Он подумал, что это бы развеселило Тонкс – правда, её смех слегка походил на ослиный рев, но звучал приятно. Когда мама Дадли смеялась – не хихикала, не кривлялась и не ухмылялась, а искренне смеялась, её смех походил на звуки шумного скотного двора. — Привет, — поздоровался он. – Здесь… здесь свободно?       Она огляделась, с серьезным видом посмотрела на пустое место напротив и вновь повернулась к нему. — Кажется, свободно, — сказала она. – Я Луна. — Дурсль, — ответил он. – Можно я…       Немигающий взгляд её огромных глаз был все еще устремлен на него, от чего у него по спине побежали мурашки. На ней была мантия, но под ней можно было разглядеть рубашку бледно-оранжевого цвета и полосатые чулки. В волосах можно было бы спрятать целую толпу, и он все еще не заметил, чтобы она хоть раз моргнула. Он не знал, как бы назвала такую девочку его мать, но был уверен: она бы перешла дорогу, лишь бы избежать встречи с ней и ей подобными. Он легко мог представить как бы на такую девочку пялились, если бы она появилась на маггловской игровой площадке. Он почти ощущал, как на лицах у них мелькает подобие ухмылок, а во взгляде появляется презрение. — Неважно, — пробормотал он, прикрыв дверь купе и отправившись по коридору искать пустое. Он плюхнулся на сиденье и раздраженно подумал: ну почему Тонкс такая умная? Нет бы остаться на седьмой курс вместо того, чтобы закончить школу, тогда бы все обитатели замка стали чуточку глупее, и ему было бы с кем посидеть.       Разрешила бы Тонкс ему посидеть с ней в поезде? Здесь же были специальные купе для старшекурсников? Скорее всего, она бы захлопнула дверь у него перед носом. Наверняка она рассказала друзьям, что он постоянно ревет, как младенец, катаясь по полу. Может, она была милой только когда никто не видел, тогда, на берегу озера, когда сказала ему, что его таланты на самом деле скрытые.       Дверь купе открылась. Дадли поднял голову, выражение лица у него было явно недовольное, но четверокурсник как ни в чем не бывало улыбнулся. — Привет, — сказал он. – Я Седрик Диггори, заместитель старосты. – Протянутая рука была загорелой и широкой, с крупными аккуратными пальцами.       Дадли прищурился, разглядывая его ладонь. — Ничего подобного, — ответил он.       Седрик радостно кивнул. — Тонкс придумала этот титул специально для меня. — Я учусь в Рейвенкло, — сообщил Дадли, переводя взгляд с ладони Седрика на его желтый галстук. — Ты в Хогвартсе, — Седрик убрал руку, но не перестал улыбаться. Его мантия до колен была застегнута на все пуговицы. Дадли не мог это знать, но отец Седрика утром выгладил ему мантию, пока Седрик жарил им яичницу на кухне, и Седрик пронесет это тепло сквозь зимние каникулы. — Я пройдусь по всем купе и представлюсь. — Ну, здесь ты уже представился, — напомнил Дадли, откинувшись на подушки. — Знакомство – процесс двусторонний, — ответил Седрик. – Ты… — Дадли, — назвался Дадли. – Дурсль. – Он знал эту непрошибаемую улыбку. Едва Седрик скрывался из виду, задергивал занавески или прятался за оградой заднего двора, он тут же начинал шмыгать носом, закатывать глаза и что-то бормотать. — Рад с тобой познакомиться, Дадли, — сказал Седрик. Поколебавшись, он спросил: — Все нормально? — Конечно, — ответил Дадли. — Мне надо поприветствовать еще несколько пассажиров, но ты дай знать, если тебе что-нибудь понадобится, — сказал Седрик. — Хорошо, — не стал спорить Дадли, и дверь за Седриком закрылась.       Второкурсники Гарри и Рон отправились в школу на летающей машине, но Дадли об этом не знал, пока на следующий день машина по распространению сплетен не разнесла новость по школьный коридорам. Он сидел в купе с потертой обивкой, наблюдая, как за окном проносились трава и небо.       На пиру в честь начала учебного года Дадли продолжал мрачнеть, даже когда стащил роллы и куриные крылышки. Странную девочку из поезда Шляпа распределила в Рейвенкло, и он смотрел, как Луна пристроилась в конце стола – казалось, её вот-вот снесет.       «Хиппи, — раздалось в голове шипение матери, — Чокнутая, фрик. Только взгляни на её волосы, наверняка бездомная. А глаза – точно под кайфом. Наркоманка!».       Пир закончился, первокурсники, широко раскрыв глаза, разошлись по спальням, начались занятия.       Когда застывшую миссис Норрис повесили в коридоре за хвост, Дадли прошел мимо, не думая обо всех уличных кошках, которых ему доводилось дергать за хвосты.       Когда магглорожденный впервые окаменел, он закрылся у себя в комнате и неделю отказывался ходить на занятия, не то чтобы он чему-то научился или это было полезно, да и не так он был умен. Он рвал письма, которые не мог и не хотел отправить на Тисовую улицу, с просьбой забрать его домой.       В коридорах люди называли Гарри наследником Слизерина, когда Дадли, наконец, сдался, и начал посещать занятия. Дадли лишь усмехнулся и сказал, что это бред, ведь ясно же: его тупорылый кузен слишком глуп, чтобы что-то замышлять. Он никого не бил, но у него уже имелась репутацию, и теперь от него шарахались.       После той недели, которую он пропустил, Дадли оставляли на целую вечность – распределять, чинить и переставлять книги на полках под бдительным присмотром мадам Пинс. Столь неусыпное внимание напоминало ему о матери, когда она заглядывала через соседский забор, в основном это были приятные воспоминание. Он пересчитывал книги, расставлял по алфавиту, бормотал названия, переставлял стопки, это тоже помогало собраться.

***

      Зайдя в пустующий женский туалет, Минерва не задавалась вопросом «почему». Даже ей не всегда хотелось знать ответы. Она мыла руки, а разум продолжал их подсовывать – может, дело было в том, что ей хотелось тишины. А может, ей просто хотелось прогуляться – рядом с её кабинетом было не менее полудюжины женских туалетов.       За её спиной раздалось бульканье, и Минерва закрыла кран. — Привет, Миртл, — произнесла она. Раковина была грязной и ржавой, металл потускнел. Минерва потянулась за полотенцем.       Звонкий голос Плаксы Миртл резонировал благодаря влажному кафелю. — Вы пришли потому, что оно вернулось?       Минерва скомкала полотенце и повернулась к прозрачному серебристому лицу Миртл. Её глаза навыкате казались почти голубыми. Из двух спутанных кос выбивались пряди волос. — Профессор, я слышала, как девочки шепчутся, — пояснила Миртл. – Я не тупая, я просто мертвая.       Глядя на неё, Минерва почувствовала себя молодой. Большую часть жизни она провела среди множества детей, видя, как они взрослеют, возможно, эта прыщавая девочка, хмуро глядевшая на неё, должна была вызвать противоположное чувства.       Но будь Миртл жива, она была бы на семь лет старше Минервы, сейчас ей было бы за семьдесят, она оставалась такой же капризной и, хотелось верить, что такой же глупой и доброй.       Минерва познакомилась с Миртл, когда ей было одиннадцать, она пряталась в туалете, ища укромное место для чтения. Оправившись от испуга, Минерва прочитала ей вслух свою книгу. Сейчас она тихо сказала: — Я не думаю, что ты тупая, Миртл.       Миртл громко взвизгнула, и, вспыхнув от злости, спустилась по трубам. Минерва была уверена: этому фокусу её научил Пивз, прежде это было не в её стиле. — Что ж, — вслух произнесла она, глядя на пустые кафельные плиты. – По крайней мере, у неё появились друзья.       Окаменевшие студенты один за другим пополняли лазарет Помфри. Минерва испекла имбирное печенье, маленькие пышные брауни, шоколадные пирожные с карамелью и оставила в учительской. Она расспросила Помону о её саженцах, а не о мандрагорах. Поругалась с Северусом из-за оценки Невилла Лонгботтома по Зельеварению. Донимала Филиуса по поводу его худшего второкурсника, который недавно перекрикивал толпу хаффлпаффцев, пока один из них не разревелся. — Как на твоем факультете оказался Дурсль? – спросила Минерва. — Таково было решение Шляпы, — Филиус откусил кусочек печенья. – Очень вкусно, — с набитым ртом похвалил он. – Семена аниса? — Он босяк, — произнесла Минерва, Филиус задумчиво проглотил печенье. — Чему его учили? — Чему он научился? – резко возразила Минерва. – Филиус, Поттер вырос в том же доме… — Не совсем, — не согласился Филиус. – Но да, Минерва, я понимаю, о чем ты, — он слегка пожал плечами.       Минерва собрала разбросанные по столу крошки и легким движением руки отправила в мусорное ведро. — Думаешь, Дурслям не известно о его поведении? — Мы все несем ответственность. Но это не значит, что сказочке конец, — сказал Филиус.       Минерва шмыгнула носом и бросила в чай еще один кусочек сахара, а он продолжил: — Шляпа верит в детей, — медленно произнес Филиус, словно на ходу формулируя свои мысли. – Мне всегда казалось, суть Распределения не в том, где им место – им по десять лет, они многого могут добиться, — столько в том, какой факультет подойдет им лучше. Взгляни на Грейнджер… на себя. Ты могла бы попасть в Рейвенкло, но Гермионе бы там было не комфортно. Мы бы не смогли научить её тому, что ей нужно, не смогли помочь ей вырасти. – Он пожал плечами и потянулся за печеньем. – Если это нужно Дадли, я не возражаю. Я постараюсь понять, в чем могу ему помочь, чему научить, как со всеми своими студентами. Я готов ждать и верить, чтобы увидеть, каким он станет. — Завидую твоему долготерпению, — невольно восхитилась Минерва. — Тогда развивай свое, — с улыбкой предложил Филиус. – Я шучу. Будь у меня на факультете Фред и Джордж, скорее всего, я бы запел по-другому.       Минерва прикрыла глаза рукой. — О, из них вырастет настоящее стихийное бедствие. – Филиус взял еще одно печенье. Минерва не убрала руку. Лишь тихо спросила: — Ты правда думаешь, что они окончат Хогвартс?

***

      Впервые Перси Уизли увидел Дадли Дурсля в лазарете у постели Пенелопы Кристал. Мальчик, ровесник Рона, пытался выговорить слово «нечистоты». Получалось у него не очень.       Перси откашлялся, и паренёк чуть со стула не свалился. — Э… прости, Дурсль, да? – произнес Перси.       Дадли покосился на его рыжие волосы. — Привет, ты… это ты примчал ко мне домой на летающей машине.       Перси резко нахмурился. — Неужели они… ? Это близнецы, не знаю, как мама с папой… Да, это были мои братья, — он осуждающе покачал головой и прищурился, глядя на Дадли. – Но Гарри утром и впрямь был на взводе, и ему явно полегчало. — Ну… — поправился Дадли. – Не совсем домой, но все же, — он пожал плечами, слегка поежившись под неодобрительным взглядом Перси. – Он странный, а соседи… ну, мама так говорит. – Он встал, и раскрытая книга упала на пол. – Неважно.       Перси задумчиво смотрел ему вслед, и наклонился, чтобы поднять книгу. Это была маггловская книга о проектировании городской канализационной системы, видимо, стащенная из книжного рюкзака Пенелопы. Отец Перси иногда читал такие книги перед сном, но понимал только половину, и придумывал фантастические теории по поводу второй половины. Перси знал, что Пенелопа понимает все.       Он сел на стул, на котором сидел Дадли. — Привет, Пен, — сказал он и принялся читать.

***

      Минерва увидела, как из Комнаты вышли Гарри и Рон – грязные, в синяках, с плачущей Джинни на руках. Мадам Помфри увела Джинни, а Дамблдор вцепился в Гарри и Рона, и Минерва не стала его останавливать.       Позже она загнала Альбуса в угол в его кабинете, поскольку кричать на подчиненных или коллег считала невыносимой грубостью, а он был её единственным начальником. — Альбус, как мы могли это допустить? Наша последняя линия обороны – Гилдерой Локхарт и двое двенадцатилетних мальчишек! — И Фоукс, — добавил Альбус, она еле удержалась, чтобы не швырнуть в него шляпой, и то лишь потому, что он низко и устало склонил голову над столом. Ссутулившиеся под мантией плечи были знакомы… мало кто мог этим похвастаться. Видеть Альбуса таким изможденным было большой привилегией. И это пугало.       Она не спросила: «Почему ты выглядишь так, будто мы все еще на войне? Я знаю эту сутулость. Ты знаешь что-то, чего не знаю я? У Гарри вид, как у Джеймса в конце войны… Мы на войне, Альбус? Скажи мне правду». — Нам придется написать Уизли, — вместо этого произнесла она. – Извиниться и объяснить уж как сможем. Как я понимаю, мисс Уизли придется нелегко, лучше подготовить её родителей. — Ты с этим справишься, Минерва. — Альбус… — Спасибо, Минерва, — теперь его голос звучал твердо и по-доброму, бодро, как обычно, и она ушла. На столе, рядом с его левой рукой лежал маленький блокнот в потертой кожаной обложке. В беспорядке бумаг и пустых блюдец она его не заметила.       Минерва МакГонагалл выросла на ферме… грязь между пальцами ног, утренняя рутинная работа в тусклом рассветном свете. Ей до сих пор нравилось рано вставать, пусть цыплят заменили контрольные работы, а вместо густого кофе её отца в её жизнь пришел простой чайный сервиз домовых эльфов.       Она вернулась в свой кабинет. Просмотрела список будущих первокурсников, отметив, кого нужно будет навестить лично. Пролистала пособия по Трансфигурации, взмахом палочки окрашивая чернила в красный цвет. Положила на гладкую поверхность стола чистый лист пергамента, вернула чернилам прежний цвет…       «Молли и Артур, — начала она, — с прискорбием сообщаю вам о том, что произошел инцидент…»       Во время войны они не были армией. Они были мстителями. Сопротивлением. Они были озлобленными детьми, разъяренными взрослыми, а еще у них был Альбус. У них не было ни формы, ни значков, ни пенсий, ни боевых орденов, но после каждой смерти Минерва садилась за стол и писала ближайшим родственником.       Джиневра Уизли лежала в лазарете – она дышала, ей было одиннадцать, она никогда не была на войне. Но Минерва писала Молли Уизли восемь раз – семь писем о приеме в Хогвартс, и одно, в котором сообщалось о смерти её братьев, Гидеона и Фабиана Прюэттов.       Писем о приеме в Хогвартс, которые Минерва писала годами, было гораздо больше, чем уведомлений о смертях, которые она тихо и старательно писала… извиняясь за каждую… с прискорбием сообщаю…       Что ж, их было больше. Вряд ли чему-то удастся их перевесить.       В ту ночь, когда они лишились друга, Минерва, еле стоя на ногах, вернулась домой. Смыв грязь и пепел, она поняла: если она не напишет матери Бенджи, то не напишет никто. У Доркас были свои планы на будущее. У Альбуса – его вечная игра, дипломатия и уловки. Поттеры были детьми, Люпин тоже, а Прюэтты в ту ночь были на задании. Итак, она переоделась в мягкую пижаму, села и написала извинение своим красивым почерком, а потом отправилась спать.       «Молли и Артур, — написала она, ей было тяжело, она чувствовала себя усталой и старой, — с прискорбием сообщаю вам о том, что произошел инцидент…»

***

      Никто не написал Дурслям: «Дорогие Вернон и Петуния, с прискорбием сообщаю о том, что ваш племянник в очередной раз подверг себя опасности и едва не погиб. На него накричала птица, так что все обошлось.       А еще в этом году в течении одной ночи ему пришлось пережить сращение всех костей в руке, наверняка это очень болезненный процесс. Пожалуйста, будьте снисходительны».       На Тисовой улице, дом 4, Дадли угодил в объятия тетушки Мардж и получил хрустящую купюру от отца, когда она ушла. Это был заведенный обычай, он по памяти пересчитывал монеты и банкноты, хранившиеся под кроватью в коробке из-под обуви. Денег становилось все больше, это успокаивало, он постукивал большим пальцем по указательному, отбивая равномерный ритм.       Дадли буквально сбился, когда пухлая рука тетушки Мардж сжала его еще более пухлое плечо. — Мой племяшечек! – воскликнула она и начала расспрашивать его о школе. Заметив ободряющий кивок матери, Дадли выдавил стандартный ответ: спортивные команды, туалеты, телевизоры в общежитии. Когда Мардж развернулась, чтобы что-то сказать Гарри о его волосах, Дадли принялся вновь считать, но его отвлекла мысль, как Тонкс будет хохотать над «Дадликом, моим племяшечкой». Такой смех был бы не очень приятным.       Мардж что-то толковала о волосах Гарри, а мать Дадли поддакивала. Отец Дадли усмехнулся, и Дадли потянулся за первым куском лазаньи. Он был единственным, кто чувствовал, что в воздухе витала магия. Он сжал стакан воды, чтобы не расплескать, и, жуя, смотрел, как Мардж издевается над погибшими родителями Гарри, а Гарри потом её надул, как воздушный шарик.       Он был уверен: это тоже вызвало бы смех Тонкс… совсем другой.       Гарри же было не до смеха. Он почти не смеялся, разве что иногда Дадли видел его в другом конце Большого зала за столом Гриффиндора. Дадли взял еще лазанью, поскольку даже голод не мог прервать вопль его матери и крик отца… а Гарри умчался в ночь. Дверь за ним захлопнулась. Мать Дадли визжала все громче, Дадли поднялся по лестнице, вытащил из-под кровати коробку с деньгами и принялся считать. Он стучал большим пальцем по костяшке второго: раз, два, три, раз, два три.

***

      Дадли больше не виделся с Гарри, пока не нашел его в купе в Хогвартс Экспрессе. Дадли открыл дверь и закатил глаза, игнорируя изумленные взгляды Рыжего № 5 и их маленькой подружайки. — Держи, — сказал он, протянув кузену второе подписанное разрешение на посещение Хогсмида.       Тот аж онемел и уставился на него.       Дадли бросил листок на пустое сиденье. — А то еще захандришь и подорвешь продавщицу сладостей прежде, чем она доберется до моего купе. Я и так сидел целое лето без шоколадных лягушек, с меня хватит. – Он закрыл дверь купе, прошел дальше к своему, где уединение нарушил только Седрик Диггори и его ежегодное радостное рукопожатие, а потом Перси Уизли заглянул спросить, как прошло лето у Дадли и рассказать новости о здоровье Пенелопы. — Мы с Пен мирно расстались, — добавил Перси с невыносимым пафосом, особенно от такого рыжего идиота. – Мы по-прежнему переписывались все лето, только уже больше по делу. – Он серьезно кивнул Дадли, от этой речи уже заскучавшего по своим видеоиграм. — Разве здесь нет купе для старост? – спросил он. — Ты когда-нибудь пользовался маггловской библиотекой? – вопросом на вопрос ответил Перси. – Пен о них рассказывала. — Да, — ответил Дадли. Он отвернулся, ища в рюкзаке мантию и куртку. — Ну, я… — Перси предпринял еще одну попытку.       Обернувшись, Дадли увидел, что он так и стоит, вцепившись в дверной косяк. — Прохладно для сентября, да? – с трудом выдавил Перси, а потом мимо покрытых инеем окон проскользнули дементоры. Черные края их одежд мерцали, словно пламя свечи.       Дадли надел куртку и прислонился спиной к стене, лишь бы не пялиться в темноту. Перси плюхнулся на соседнее сиденье. В поезде, во всех вагонах повисла тишина. Позже, прихлебывая на кухне горячий какао, Дадли осознал, что ждал воплей. Как можно так плохо себя чувствовать и молчать? Но он дрожал вместе со всеми. Легкие словно покрылись ледяной коркой.       Дадли понятия не имел, что это за существа, уходя, Перси сказал лишь, что дементоры ужасны. Они заставляли переживать худшие воспоминания.       Если бы Дадли во время школьного экзамена вручили чистый лист бумаги и карандаш и попросили перечислить худшие моменты в жизни, он бы не знал, что выбрать…       Неделю, когда он прятался в башне Рейвенкло, вдали от переполненных коек лазарета и расписанных угрозами стен? День рождения, когда он получил неправильное число подарков? День, когда он кричал на отца, когда тот хотел отобрать у него что-то его, его, его?       Его отец кричал, стуча мясистой рукой по обеденному столу. Все столовые приборы зазвенели, а Гарри… Гарри вздрогнул, и рукава его чересчур большого свитера оказались в подливе на тарелке.       Петуния взглянула в окно. А потом она зашипела на Гарри… она говорила гадкие, ужасные слова, и закрыла дверцу шкафа. Петуния взяла последний ломтик французского тоста с тарелки Гарри и, мило улыбаясь, переложила его на тарелку Дадли. Дадли принялся за еду, все слипалось от сладкого сиропа, он был сыт и счастлив, какая разница, что Гарри дрожал и весь трясся, что Гарри отводил голодный, неподвижный и усталый взгляд?       В Дадли не было ничего особенного, и холод ему об этом напоминал. Между Дадли и мальчиком, живущим под лестницей существовала тонкая грань. Взгляды его родителей метнулись к визжащему, теперь уже в горошек, чайнику… Дадли задрожал, плотнее запахнув куртку. Окна были занавешены, а мать шипела о соседях, что они подумают… об уродах… уродах… уродах.

***

      Минерва была знакома с Сириусом Блэком. Она учила его, ругала, сдерживала смех в его присутствии – будучи сторонницей дисциплины, нехорошо показывать нарушителям спокойствия, что восхищение перевешивает раздражение. Она видела, как Блэк и Поттер расхаживали по коридорам, близко склонив головы, и была совершенно уверена: она никого никогда не любила так, как эти мальчики любили друг друга.       Минерва не отправилась к дымящимся руинам Годриковой Впадины. Минерва сидела на нагретом солнцем кирпиче возле дома на Тисовой улице, и ждала Дамблдора, ждала Гарри.       Сириус Блэк вновь явился в школу и держался с тем же высокомерием, которое всегда привлекало к нему внимание толпы. Блэк и Поттер были шумными, безрассудными и жестокими детьми… всегда ли она так рассуждала? Называла ли их выходки своими именами? Или поддавалась их обаянию и заглушала собственное раздражение?       Лили поначалу их терпеть не могла, а потом полюбила. На седьмом курсе она влилась в их компанию, разве этим не все было сказано? Лили перестала общаться с Северусом, но Снейп, с благословения Альбуса, присматривал за старшекурсниками Минервы. Лили любила Джеймса, а Сириуса позвала в крестные их сына… и вот Блэк до сих пор их преследует, о чем это говорит? Сириус всегда вызывал у Минервы желание посмеяться, даже над собственными неодобрительными высказываниями.       Минерва пошла и заварила себе еще чашку чая. Каждый вечер перед сном она прогуливалась по территории Хогвартса, проверяла защитные чары и накладывала новые. Иногда на таких прогулках тихими ночами она виделась с Филиусом или Спраут, они молча кивали друг другу, как часовые, и шли дальше.

***

      Дадли по-прежнему не интересовали Заклинания, а к Трансфигурации он относился примерно как Пирс к математике, разве что не жаловался все лето.       Но Уход за Магическими Существами – это не ерунда. Не совсем. Приходилось подолгу стоять и ходить, это утомляло Дадли, но, по крайней мере, в предмете был смысл. Превратить иголку в спичку? Дохлый номер. Но он мог смотреть, как существа двигаются, издают характерные звуки, едят ту гадость, которую готовил для них Хагрид. Лесничий рассказывал им, как высоко могут те или иные создания прыгать и что едят. К плюсам можно было отнести и то, что Хагрид не заставлял их это записывать.       Гиппогрифы были самыми большими существами, каких видел Дадли. Он никогда не видел ни живых лошадей, ни орлов, но был уверен: сравнение будет не в их пользу. Летом все казалось таким маленьким – Тисовая улица, скучная тень Хогвартса, жалобы Пирса на математику и надоедливые дети, сбегавшие с местных игровых площадок. Дадли был готов поспорить что, если когда-нибудь ему доведется увидеть лошадь, то, взглянув в её глаза цвета расплавленного золота и увидев поклоны, он будет разочарован. — По сравнению с тобой все ни о чем, — заверил он гиппогрифа, похлопав по шее, и тот озадаченно моргнул, глядя на него.       Когда Драко напугал создание, Дадли еле удержался, чтобы не пнуть его, но путь ему преградила эта дура, Панси Паркинсон.       Год тянулся медленно. В замке стало шумно из-за преступника, Дадли решил, что это не так тревожно и интересно, чем появление гигантской змеи. Дадли пропустил урок по Истории Магии, чтобы побывать в хижине Хагрида, навестить Клювокрыла и покормить флоббер-червей. Ему нравилось смотреть, как они извиваются, и Хагрид всегда угощал его твердыми, как камень, пирожными.       Иногда Хагрид расстраивался из-за какой-нибудь ерунды, и Дадли не знал, что с этим делать. Он грыз черствые пирожные и пытался придумать для флоббер-червей дурацкие названия. У него ум за разум заходил, когда он размышлял о том, что может произойти с Клювокрылом. Он не знал, как быть, потому отправлялся на тыквенную грядку и рассказывал Клювокрылу, что плохого случилось на этой неделе, а гиппогриф устремлял на него взгляд своих огромных золотистых глаз.

***

      Минерва охраняла от Блэка запертую дверь, страдала от невыносимого самодовольства Северуса и мысленно составляла гневные письма в Министерство по поводу их так называемой борьбы с дементорами, когда мадам Помфри заглянула посплетничать за чашкой шоколада. — Не знаю, какие чары или, может, контактное зелье он использовал, но Поттер и Грейнджер будто обезумели… не пойму, что у них за фантазии о крысе? – изумлялась Поппи. Её седые пряди, аккуратно убранные под медицинскую косынку, по-прежнему оставались блестящими. – Я забила тревогу, но Альбус уверен, что со временем это пройдет. Минерва, ты не знаешь заклинание, которое могло бы им помочь? Они не под Империусом, я бы увидела признаки, — она перекрестилась при упоминании Непростительного заклинания. — Не знаю, — мрачно ответила Минерва. – Северус?       Северус лишь фыркнул: — Блэк всегда был изобретателен.       Из-за запертой двери не доносилось ни звука. Минерва держала палочку наготове, надеясь, что попытки побега не будет. Она вспомнила, как в четырнадцать лет Блэк из носа выдыхал молоко на мантию Поттера. Она вспомнила, как шла по вымощенной дороге к дому двух дантистов и их маленькой дочери, как Гермиона смотрела на неё и засыпала вопросами, будто всю жизнь готовилась к тому, что однажды ей надлежит отправиться в волшебный мир. — Они утверждают, что он невиновен? – спросила Минерва. – Поттер и Грейнджер? — Что его подставил Питер Петтигрю, подумать только, — ответила Поппи и оставила Минерву и Северуса в пустом коридоре. Северус торжествующе спросил, останутся ли они увидеть поцелуй дементора, но Минерва никак на него не отреагировала.

***

      Это случалось не каждый день, но Дадли частенько, пыхтя и хмурясь, спускался на кухню. Для него это был скучный вечер, он остановился на полпути, облокотился о подоконник и выглянул в окно.       В тени на фоне леса вырисовывалась хижина Хагрида, такая маленькая, во много раз меньше него. Сегодня должен был прибыть палач, Хагрид ему рассказал, когда Дадли пришел покормить флоббер-червей, и теперь он изо всех сил старался об этом забыть.       Сегодня был скучный, никчемный день. Дадли оперся локтями о каменный подоконник. Прохладный воздух был приятен. Он надеялся, что перед… тем, как все случится, Клювокрылу удастся съесть жирного суслика. Интересно, гиппогрифов кормят перед смертью?       Послышалось громкое хлопанье крыльев. Дадли чуть не выпал из окна, высунувшись, чтобы увидеть, как огромные крылья Клювокрыла заслоняют звездное небо. Он расхохотался, а потом издал радостный вопль, на который в ответ раздалось торжествующее ржание. Снизу раздались крики, но в погоню никто не бросился, и Дадли смотрел, пока гиппогриф не скрылся из виду.       На темнеющем небе вспыхнули маленькие звезды. К окно ворвался поток прохладного воздуха, придав его щекам веселый румянец. Дадли перевел дыхание. Он пытался радоваться, но что-то сжалось в груди, когда он оторвался от окна и пустого неба. Клювокрыл был жив и на свободе, это было хорошо. Он еще на стольких жирных сусликов сможет поохотиться. Небо над замком было пустым и темным.       Дадли поспешил на кухню, стараясь не вспоминать о Гарри, исчезающем в ночи под рев двигателей форда «Англия».

***

      То было лето грейпфрутов и запрещенного мороженого. — В этой школе тебя портят, — сетовала Петуния, щипая Дадли за щеку. Он отодвинулся от неё, но не смог убедить родителей дать ему на обед ничего, кроме нескольких листочков салата.       Он пытался рассказать им о многочисленных лестницах, ведущих в башню Рейвенкло, о том, как помогал Хагриду разгружать все необходимое по Уходу за Магическими Существами, о том, как он ел на ужин шпинат, горошек и цветную капусту потому, что иначе домовые эльфы расстраивались, но родители зашикали на него, когда в разговоре всплыла эта тема. — Лестницы не волшебные! – воскликнул он, хотя в Хогвартсе они были волшебные. – Как и тыквы! – он не упомянул их размер, но это бы делу не помогло. – Вы не слушаете! — Бокс! – заявил отец. – Отличный, нормальный спорт. — Я не… меня не портят, — произнес Дадли. — Бокс! – повторил Вернон. – Вот, что все исправит.       Они убедили родителей Пирса записать и Дадли, хотя Пирс был маленьким. Дадли рассказывал потрясенному Пирсу о Клювокрыле, только в этой версии истории он был просто норовистым конем, сбежавшим, чтобы обрести свободу.       Гарри отправился с Уизли на чемпионат мира по квиддичу. Пирс и Дадли перешептывались на занятиях по боксу о том, как бы им хотелось сбежать, чтобы построить собственное коневодческое ранчо в Шотландии, а потом тайком покупали мороженое на контрабандные карманные деньги.

***

      Перси Уизли был одним из судей на втором задании, Дадли об этом узнал, когда едва не столкнулся с ним в коридорах Хогвартса. Дадли покосился на него. — Уизли, ты что, школу не закончил? Тебя завалили?       Перси рассмеялся, хотя шутка была не смешной, да и смех получился невеселый. — Я ассистент мистера Крауча, и исполняю обязанности судьи на Турнире Трех Волшебников. — Это еще что за поебень? — Разве твой кузен не один из чемпионов? – спросил Перси, ведь все знали, что с детства популярный Гарри Поттер стал великим чемпионом Хогвартса. Дадли боролся с противоречивыми желаниями побухтеть из-за внимания, уделявшегося Гарри-чемпиону, и надавать по щам каждому неосторожному болвану, у которому он видел бейдж «Поттер воняет». Наконец, он пришел к выводу, что эти желания прекрасно сочетаемы, и можно тихо ненавидеть обе стороны.       У него самого имелся значок «Седрик – истинный чемпион Хогвартса», но лишь потому, что Седрик всякий раз неловко смущался, когда его видел.       На втором задании в толпе появилась и Тонкс, увидев Дадли, она радостно воскликнула: — Ты никогда не пишешь! — Это ты не пишешь! – крикнул он в ответ. Половина её головы напоминала яркий мандарин, выглядело это потрясно. Её большие ботинки впечатались в мягкую грязь, а руки спрятаны в оттопыренные карманы толстой кожаной куртки. Смотрелась она шикарно. Тонкс ему улыбнулась и позволила потусить рядом, пока она здоровалась с окружающими. — Боже, я бы тоже так хотела, — сказала Тонкс, когда участники бросились в воду. — Ты пришла поболеть за Диггори? – подозрительно спросил Дадли.       Тонкс рассмеялась: — Мой подопечный – староста! Конечно, дубина.       Дадли серьезно кивнул и пихнул её локтем. — Ладно тебе.       Само по себе задание было довольно скучным – просто водная поверхность, время от времени раздавались магические объявление или чемпионы драматично всплывали. Тонкс травила ему и стоявшим рядом Луне и младшей Уизли байки о тренировках авроров. Луна рассказывала им о существах, которых, по мнению Дадли, в озере не было, а Джинни смотрела на Дадли и называла разными именами, отчего Тонкс расхохоталась.       Дадли был даже не прочь, когда Гарри вынырнул под громкие аплодисменты. Его двоюродный брат похитил сердце чьей-то сестры, похоже, суперпопулярной.

***

      Минерва МакГонагалл присутствовала при выполнении третьего задания. Другие профессора расхаживали рядом с оградой, готовые отреагировать в случае необходимости. Они ожидали чрезвычайных ситуаций, Минерва помогала Альбусу составлять планы их решений. Они ожидали случайного применения магии, нескольких драк на кулаках за честь того или иного факультета, эмоционального потрясения, или, возможно, легких травм от кого-то из существ.       Она больше думала о победе Хогвартса, чем переживала о том, что может случиться нечто ужасное. Они были детьми. Даже во время последней войны Хогвартс оставался нетронутым. Он никогда не был полем боя.       До тех пор, пока Гарри не упал на колени в траву с глухим стуком, сжимая в кулаке обвисшую мантию, ей и в голову не приходило, что это вообще-то не мантия.       Спотыкаясь, она спустилась с трибун. Гарри что-то кричал, но она его слышала. В голове Минервы один за другим вертелись аварийные протоколы, но ни один не подходил. Хогвартс никогда не был полем боя. Даже в разгар войны…       Но разве эта война не началась со смерти ребенка? Разве не началась она на территории Хогвартса?       Тогда они не понимали, кто виноват, но это не мешало им быть правыми.       Разве Миртл не стала первой жертвой войны Тома?

***

      Дадли не слишком следил за политикой, но в конце года он сообразил, что с Гарри случилось нечто плохое, связанное с тем парнем, у которого имя было как у Бога (его нельзя было произносить всуе), а еще у Перси из-за этого возникли неприятности. — Откуда Перси мог знать, что его начальник на стороне зла? – жаловался Дадли Луне, развешивавшей украшения в гостиной. Она согласилась выслушать его нытье при условии, что он поможет ей справиться с нитками для ожерелья и будет передавать нужные бусины, перья и пробки от бутылок. – С начальниками же как… просто делаешь, что велят. Если так подумать, разве они не все злые? — Присвой средства производства, — задумчиво произнесла Луна. Из-за одного уха у неё торчало павлинье перо (разве они бывают пурпурно-фиолетовыми? Вряд ли, подумал Дадли), свисавшее почти до пола. — Откуда ему было знать? – продолжал Дадли. – Как это возможно, что у тебя возникли неприятности из-за того, чего ты не знаешь? – Луна попросила круглую голубую бусину, и Дадли, ворча, наклонился, чтобы её найти.       Последние несколько дней в школе Дадли провел, сочиняя раздраженное письмо Тонкс, он думал, она разозлится, но ей оно показалось милым. А потом на него снизошло вдохновение, и он написал письмо Перси, в котором заявил, что люди глупо его осуждают. Оба письма Дадли отправил с школьными совами, понадеявшись, что они догадаются отправить ответы на Тисовую улицу. Он потрепал одну из сов по макушке на прощание: — Ты умнее большинства людей, да, страшилка?       Когда мать Дадли встретила его на платформе и расцеловала, а на стоящего позади Гарри не обратила ни малейшего внимания, Дадли стало не по себе. — Ну… как дела в школе? – спросил его отец. — Хуево, — отозвался Дадли, и Вернон усмехнулся. — Вот это мой мальчик, — одобрительно произнес он, и повел всех к машине.       А еще Седрик Диггори погиб.       Наверное, это должно было быть первым, что пришло в голову Дадли, но… Он не хотел об этом думать.       Дадли хотел, чтобы Седрик улетел, как Клювокрыл. Ему даже приснился похожий сон: Седрик с большими крыльями, закрывавшими голубое небо, крылья скользили, таяли, а потом исчезли, как это иногда бывает в дурных снах. А потом Седрик вновь очутился на земле, на траве, рядом на коленях стоял Амос Диггори и громко звал сына, достаточно громко, чтобы Дадли проснулся от кошмара.       Ему было не по себе от этого сна, но он часто возвращался. Он не рассказывал о нем родителям, поскольку понимал, что они скажут на то, что взрослый мальчик плачет, особенно из-за другого взрослого мальчика. Он не плакал, если это кто-то мог увидеть. Он отключил звук в какой-то видеоигрушке про инопланетян и спустился на кухню выпить чашку ароматного чая, чувствуя себя чужим и скучая по домовым эльфам.       Однажды вечером, идя на полуночный чай, он услышал шум из комнаты Гарри и нерешительно замер у закрытой двери. Его опять кто-то заберет? Если да, то Дадли лучше сразу отправится к себе. Но Дадли разобрал слова, повисшие в неподвижном ночном воздухе… — Нет, — бормотал Гарри. – Седрик.       Дадли поспешно отошел от двери и спустился на кухню, стараясь не наступать на скрипучие ступеньки лестницы. Он весь дрожал. Лунный свет блеснул в струе воды из-под крана, когда он наполнял чайник.       На другое утро Гарри наступил прямо в теплый чай, ожидавший его за дверью и расплескал его по полу. Вернон решил, что Дадли просто разыграл кузена, и громко хохотал за завтраком. Гарри сушил носки, а Дадли, ни на кого не глядя, молча ковырял свой грейпфрут.

***

— Это не твой кузен? – спросил Пирс, принюхавшись, будто пытаясь определить местонахождение Гарри по запаху, а не по виду. Гарри, похоже, их заметил, и двинулся навстречу. — Пофиг, — ответил Дадли. – Я хочу чипсов. А ты? Пошли купим. В школе их хреново готовят. — Похоже, хреновая у тебя школа, — сказал Пирс. Он смотрел на приближающегося Гарри. – Кроме того коня.       По тротуару рассыпались листья. Они были коричневыми, серыми, жухлыми, это казалось неправильным. Гарри почти бежал, Дадли еле на ногах стоял. От внезапного порыва ветра распахнулась калитка.       Во время третьего задания Дадли был на трибунах. Он не сидел ни с кем и даже захватил с собой домашку, на случай, если задание окажется таким же нудным, как второе. Было холодно, возможно, потому он об этом и вспомнил – поднимался холодный ветер, прогоняя летнюю жару. — Дадли? – испуганно позвал Пирс. Его голос звучал будто издалека. – Мне как-то не по себе. — Черт, — выругался Гарри, пробегая мимо них, и, обернувшись, Дадли увидел фигуры в черных одеждах, плывущие над тротуаром. Щуплый и маленький Гарри стоял между ними и дементорами.       На трибунах было холодно. Дадли сидел в одиночестве. Раздался глухой стук, когда на поле появился Гарри… тело Седрика упало на землю, на траву.       Придется определяться между правильным выбором и легким.       Другого варианта не было. Дадли сидел так же, как сейчас.       Вспомни доброго, славного, храброго мальчика.       Дадли снились крылья на фоне неба. Дадли высунулся из окна, камень давил ему на грудь, и радостно кричал, когда Клювокрыл врезался в твердую землю, и птичьи кости захрустели, как веточки.       Вспомни Седрика Диггори.       Тонкс сидела рядом с ним на берегу озера и звала Седрика сквозь рябь на воде. Амос Диггори стоял на коленях в траве и кричал, а Дадли застыл на трибунах. Дадли стоял на коленях на тротуаре, ему казалось, он плачет. Возможно, он умирал. Холодные руки сомкнулись на его плечах.       Забыть было бы легче – Запретный Лес, темный по ночам, теплые помехи на экране телевизора, когда он его выключал, от которых волосы на предплечье вставали дыбом, вкус капель крови, капавших на боксерские коврики.       По мостовой застучали копыта. В белом свете скулы Пирса заострились. Пошатываясь, Дадли схватил друга за локоть, помогая им обоим встать, и Пирс выдохнул что-то о коне… твой конь, он пришел. — Это не мой конь, — попытался ответить Дадли, но слова застряли комом в горле.       Гарри проводил Пирса до двери его дома и отвел Дадли на Тисовую улицу. Наверное… поскольку Дадли этого не помнил. Он просто тяжело оперся о столешницу и дрожал всем телом, пока мать, плача, гладила его по лицу и плечам, а отец покрывался пятнами, слушая сбивчивый рассказ Гарри о случившемся. — Волдеморт, — заикаясь, произнесла Петуния. Ладони Дадли на столешнице были скользкими, потными и холодными.       Единственным человеком на кухне Дурслей, знавшим это имя, был Вернон, и он увидел, как побледнела и отступила назад его жена. Лицо Вернона исказилось. Гарри не дрожал, просто повернулся и взглянул на тетю. — Эти… эти дементоры… они здесь из-за тебя, — Вернон подошел к Гарри, все еще смотревшему на Петунию. – Этот… Волдер… или как его там, охотится за тобой, это из-за тебя Дадли что-то лопочет… — Я не… — попытался Дадли. — Решено, — так же Вернон говорил, когда забивал гвоздями щель в почтовом ящике, или рассуждал о неухоженных кустах мистера Уилсона… а потом тот вышел с обрезанными ветвями и безумным выражением глаз. – Решено, вон отсюда. Мы слишком долго мирились с этой… ерундой, ты не подвергнешь опасности мою семью, — Вернон возвышался над худощавым племянником.       Гарри непоколебимо и презрительно смотрел на него в упор. — Хорошо, — ответил он.       Петуния прижала ладони к губам.       Над деревьями и бульварами летела сова, чтобы бросить письмо к ногам Петунии, но Дадли этого не знал.       Гарри вздернул подбородок презрительно сморщив нос. Именно так он смотрел на Снейпа, на Крэбба, Гойла, Малфоя, на Риту Скитер, на всех, кто полагал, что может причинить ему боль. Люди могли причинить ему боль кулаками, словами или волшебными палочками – Гарри это знал, не мог не знать, и все равно так на них смотрел.       Иногда он так смотрел на Дадли. Дадли всегда был выше, крупнее и сильнее кузена.       Наверное, так же Гарри смотрел на Того-Кого-Нельзя-Называть. Он думал, что умрет, и, возможно, плюнул ему в лицо, разозлился, наколдовал нечто особенное и неожиданное вместо того, чтобы испугаться…       Руки Дадли, скользкие от пота и отчаяния, лежали на холодном и тяжелом столе его матери. Он судорожно вздохнул.       Стоя на коленях, Гарри выбрался на поле для квиддича. Его кулаки были скрыты мантией Седрика, по щекам текли слезы. Дадли сидел на трибунах, ему было холодно.       В когтях совы был зажат Громовещатель, трепыхавшийся на ветру, готовый прокричать на кухне в доме на Тисовой улице.       Помни.       Дадли не знал, что Дамблдор посылал напоминание той из Дурслей, которая – как он полагал – прислушается. Дадли стоял на линолеуме в доме своего детства, чувствуя себя слишком маленьким.       Помни.       Дадли вспомнил, как кричал на отца в хижине на берегу. «Если поедет Гарри, то и я тоже», — заявил он тогда. — Если… если… если ты выгонишь Гарри, я тоже уйду, — заявил он сейчас.       Петуния охнула, костяшки пальцев, прижатых к губам, побелели.       Гарри развернулся и уставился на него.       У Гарри были зеленые глаза, окружающие волшебники любили разглагольствовать о том, что они достались ему от матери, но Дадли, кажется, никогда не видел свою тетю Лили. А родители не любили, когда он задавал вопросы. Гарри смотрел на него глазами мертвой женщины. Это было все равно что смотреть на призрака, только Дадли знал, какие бывают призраки, это две большие разницы.       Дадли все мотал и мотал головой, а потом вышел из кухни и поднялся наверх в свою комнату.       Всегда ли, поднимаясь по ступеням, Дадли сбрасывал пылинки в чулан под лестницей и заставлял пауков шевелиться? Или только если спускался, хохоча?       Дадли смотрел киношку про инопланетян, пока не стемнело. Его не было внизу, когда черная сова швырнула Громовещатель к ногам его матери, он не слышал, как письмо подлетело к ней и воскликнуло:       «Петуния, помни мой наказ».       Гарри все еще завтракал. Дадли съел четвертинку грейпфрута, и отправился встретиться с Пирсом, чтобы вместе пойти на тренировку по боксу.

***

      Мать тогда не любила отпускать его одного, потому на какие-то соревнования Дадли они отправились вместе. Он таскал кусочки сыра с буфетного стола, пока его мать ворковала об удобрениях, подрезателях живой изгороди и скучных ровных полосах газона.       Когда они вернулись домой, дверь была приоткрыта, а внутри никого не было. В прихожей была перевернута подставка для зонтов. Дадли споткнулся о ступеньку. Его родители что-то говорили – о грабителях, полиции, садовниках, но Дадли проскользнул мимо них. — Гарри? – окликнул он.       Длинные чернильные тени легли на аккуратно уложенный ковер его матери. Волшебная палочка лежала на дне обувной коробки в его комнате, да и как бы он сумел ею воспользоваться, чтобы защититься? Кухня была пуста, на плите стоял холодный чайник, холодильник гудел, на столе было чисто. Дадли направился к лестнице, и тут услышал крик матери.       До гостиной бежать было недалеко, и все же он взмок. Его ноги коснулись ступенек, со стропил в маленьком полутемном чулане посыпалась пыль, засыпав грязные одеяла, все еще сложенные там. Он ступил на ковер матери, глухо застучал ногами по коридору… Дадли невольно вспомнил, как с таким же глухим стуком тело Седрика вывалилось на траву, представил, как его мать стоит над Гарри, и кричит, как Амос.       Она ведь заплакала бы? Если бы все неприятности, связанные с охотой на Гарри, всплыли, если бы его тело с таким же звуком упало на пол в гостиной, если бы она увидела племянника распростертым на полу и недвижимым… или она бы плакала из-за ковров?       Споткнувшись, Дадли остановился у двери в гостиную. Его мать, бледная и испуганная, прижала пальцы к губам. — Привет, Дадлик! – Тонкс весело высунулась из камина. — Это… это Гарри… они… — Мы его забрали, — заверила Тонкс. – Дементоры в Литтл-Уингинге! Нас послал Дамблдор. — Вернон, у нас голова в камине, — произнесла его мать. – Смотри, Вернон. Дадли, отойди от неё… почему у неё синие волосы?       Дадли отмахнулся от дрожащей руки матери и прошел в комнату. Волосы Тонкс были приятного, глубокого цвета индиго, а уши чуть больше обычного. Он задумался, настоящие ли это уши и какая разница? Его отец, спотыкаясь, ввалился в комнату, и на миг застыл, разинув рот. — Гарри в безопасности, — сказала Тонкс Дадли, едва взглянув на озлобленного Вернона. – Вопрос с отчислением мы решим в Хогвартсе, и в сентябре он вернется в школу. Просто… — Тонкс оглянулась через плечо, будто к кому-то прислушивалась. – Дадз, мне пора. Просто не хотела, чтобы ты испугался. — Да, — ответил Дадли. – Спасибо, Тонкс. – Он сунул руки в карман. – Я так и понял, когда Букля и все его вещи пропали. Что с ним ничего не случилось. — Видишь? – напомнила Тонкс. – Факультет умниц. Будь осторожен, Даддерс. — Ага, — сказал Дадли, но она уже исчезла, огонь погас, словно свет выключили.       Его отец все еще кричал. Его мать, бледная, как полотно, села на диван. Дадли поднялся наверх по лестнице, закрыл за собой дверь и, сидя в своем мягком кресле, убивал космических пришельцев.       Последняя неделя лета тянулась невыносимо медленно. Родители посадили его под домашний арест, хотя по-прежнему водили на тренировки по боксу (теперь мать отказывалась отпускать его гулять одного или даже с Пирсом, из-за этого Вернон и Петуния ругались, мол, Дадли вырастет хлюпиком).       Дадли подумывал написать письмо Тонкс или Перси и расспросить, как дела (ведь Уизли эта история тоже касалась), но у него не было ни совы, ни адреса.       Дадли вместе с отцом смотрел маггловские новости, чтобы не пропустить таинственных взрывов, пожаров или смертей. Происходило много всякого, но трудно было определить, что волшебное, а что нет. Он понадеялся, что Тонкс вновь воспользуется каминной сетью и расскажет, что-как, но нет. — Занята, наверное, — сказал Дадли космическим пришельцам, погибающим под дулами его бластеров. – А может, погибла.       Когда он уговаривал родителей сводить его в Косой переулок за книгами, потайная улица все еще была там… шумная, людная, первый глоток чистого волшебства после долго серого лета. Петуния и Вернон потели и ерзали над тарелками и сухими кренделями в «Кабаньей голове», ожидая, пока Дадли выйдет из магазина со стопкой книг и маленькой совиной клеткой. — Я поселю её в комнате Гарри, — пообещал он матери и стащил с их стола несколько кренделей.       Когда Дадли 1 сентября появился на платформе 9 и ¾, Хогвартс-Экспресс уже приехал. Дадли поднялся, его ботинки вдавились в тонкий ковер. Затхлый, сладкий воздух разбавляли подростковые голоса, тихое уханье сов, кваканье жаб и кошачье мяуканье.       В школе Дадли стащил из гостиной Рейвенкло последний выпуск «Ежедневного Пророка», исписанный красными чернилами – комментарии и критические замечания его ровесников. Он написал Перси Уизли – Перси был умным, хотя и глуповатым, и мог что-то знать. Новая сова Дадли была маленькой, черной и шумной, он назвал её Пятнышко.       Перси прислал ответ, в котором покровительственным тоном и весьма пренебрежительно отозвался о Волдеморте. Дадли сказал ему, что он дебил (он что, не видел Гарри на поле для квиддича? Не видел Седрика?), и поинтересовался его работой в Министерстве. Перси не общался с родителями, Дадли решил, что это тоже тупо. Он так и сказал Перси.       На протяжении года их письма были наполовину обзывательскими, наполовину сочувствующими по поводу политики Министерства, такими же спорными, как сплетни Петунии о соседях. Перси ничего не знал о войне, но Дадли нравилось спорить и слушать, что творится в огромном волшебном мире, пусть даже от самого заурядного волшебника на свете.

***

— Опять отработка, мистер Дурсль? – свысока глядя на него, спросила мадам Пинс. – Что ж, в отделе Зельеварения беспорядок, может, вы… — Нет, я… — замялся Дадли. – Я хотел взять книгу.       Её тонкие брови медленно приподнялись над блестящей оправой очков. — Полагаю, для этого и нужна библиотека, — ответила она. – Любую или что-то конкретное, мистер Дурсль? — По истории, — пояснил он. – Современную, о… последней войне. О том… как она закончилась.       Она направила его к полкам, которые – он это смутно помнил – он разбирал прежде, вот эта, цветная, вот на этой полке книги можно было читать вслух, если вежливо попросить, а эта приподнималась. Он её уронил, чтобы увидеть, поднимется ли она сама (поднялась), а потом взял книгу с яркой обложкой. Текст там был таким же дружелюбным, как и страницы, и он медленно его прочитал. «Благородная жертва», — говорилось в книге. Герои войны Лили и Джеймс Поттер. Конец страху.       Потом он взял зеленую книгу, тонкую и не очень пугающую. Там тоже речь шла о «благородной жертве», но они также назывались «убитыми». В следующей книге было подробно написано о ключевых фигурах войны. О войне писали так… словно она была единственной, кое-кто из пожилых людей, живущих на Тисовой улице, тоже так рассуждал, но Дадли понимал: эта не та же война.       В этой книге были картинки, это стало одной из причин, почему он её взял. Рассказывалось о журналистах, которых убил Сами-Знаете-Кто, об аврорах, о политиках, и о политически активных учителях. Иногда в книге встречались колдографии погибших – они то махали руками и улыбались, то молча смотрели в камеру.       А еще здесь был раздел, посвященный Гарри. Некоторое время Дадли сидел, глядя на неподвижные черно-белые изображения двух фигур, лежавших на полу. Это пол в детской, сообразил он, увидев колыбель и одеяло – единственные цвета, будь книга цветной. Крыша была разрушена. Ветерок шевелил край одеяла, это было единственное движение на колдографии.       Он не видел их лиц. Волосы Лили рассыпались по ковру, словно запятая или изгиб крыла Клювокрыла. Дадли знал, что волосы у неё рыжие – люди часто говорили Гарри, что он не похож на свою мать.       Дадли никогда не видел своих ни тетю, ни дядю. Ему стало любопытно, была ли Лили Эванс похожа на свою сестру. Его мама была резкой, странной и немного злой, но она всегда двигалась. Лили Эванс же была мертва. Он закрыл книгу. Аккуратно поставил её обратно на полку (все были на своих местах, иначе во время следующей отработки ему придется наводить порядок), и направился в отдел Зельеварения, чтобы перебрать книги и там.

***

      Чжоу Чанг плакала в гостиной Рейвенкло.       Дадли не очень нравилась гостиная. Большая, здесь всегда было немного прохладно, и её всегда приходилось делить с кучкой умных, но грубоватых ботаников. Но высокая стена из стеклянных банок с настоящим листовым чаем смотрелась красиво, когда на неё падал свет. Из больших узких окон можно было увидеть лес, озеро и рябь на много миль кругом. Диваны были мягкими, по их голубой обивке было приятно водить руками.       Дадли присел рядом с Чжоу, стараясь не опрокинуть диванные подушки. Как и почти все, она была меньше него, но широкоплечая и мускулистая. — Э-э… привет, — замялся он. – Ты плачешь? Лучше тебе не оставаться одной.       Она вытерла рукавом покрасневшую щеку, влажную от слез. — Со мной все нормально, Дурсль, — она говорила в нос, после рыданий не удивительно. Дадли задумался, каково плавать в Озере, как Седрик во время второго задания. — Ты из-за Седрика плачешь? Или потому, что, как говорят в Хогсмиде, мой кузен плохо целуется? — Ну, они дебилы, — произнесла Чжоу, продолжая захлебываться, Дадли не удержался от пронзительного смешка. – Ты не был в Хогсмиде? — Нет, — ответил Дадли. – Я раскладывал книги по полкам. Отработка, — соврал он и подмял под себя диванную подушку. – Я… э-э… я не слишком хорошо его знал. Седрика в смысле. Гарри я знаю, по крайней мере, мне так кажется. Просто… он был хорошим.       Чжоу потянулась за салфеткой, и Дадли подвинул ей коробку. — Был, — согласилась она. — На балу мне показалось, он хорошо танцевал, — продолжил Дадли, и Чжоу слегка улыбнулась. — Не очень.       Дадли серьезно кивнул. Чжоу все еще плакала. Она утерла слезы и высморкалась в другую салфетку. Её щеки раскраснелись, волосы прилипли к влажной коже. Она все еще была очень симпатичной. — Мне жаль, что тебе так грустно, — сказал Дадли. – Хочешь… чаю?       Чжоу глубоко вздохнула и посмотрела на него, её глаза покраснели, а темные ресницы слиплись. — Да, Дурсль, давай выпьем чаю.       Дадли достал ромашку из красивых стеклянных баночек и со второй попытки подогрел воду. Этому заклинанию его научила Пенелопа.       Когда он вернулся к дивану, Чжоу не было. На мгновение Дадли застыл рядом с пустым диваном с двумя чашками горячего чая, но тут она вышла из общежития для девочек с коробкой сладостей в руках. Она поставила их на стол, и Дадли протянул ей чай. — Говоришь, Седрик был хорошим? – улыбнулась ему Чжоу. Проникавший сквозь высокие окна свет освещал стеклянные банки с чаем всех сортов, благодаря ему заброшенная старая канализационная труба Пенелопы казалась золотой и сверкающей, и этот же свет озарял дорожки от слез на заплаканном лице Чжоу.       Кружка в руках Дадли была почти обжигающе горячей, потому он обхватил её ладонями, и тут же убрал. Он так делал несколько раз, с каждым разом все дольше, чтобы не обжечься. Дадли произнес: — Он не считал меня тупым и не забивал. — Да, — ответила Чжоу. Теперь она плакала еще горше, но, похоже, её это не волновало. – Да.

***

      В ту самую ночь, когда Гарри и его друзья, ведомые дурным сном, спустились в Отдел тайн, Минерва лежала в Больнице Святого Мунго и смотрела в потолок палаты.       Ей в грудь попало четыре оглушающих заклятия, когда она протестовала против выселения Хагрида. Тогда она не знала, что делают её студенты. Она не заметила, как Рон сжал влажную от пота руку Джинни, как медленно и осторожно дышал Невилл, стараясь сохранять спокойствие. Сердце Гарри, словно колибри, тревожно колотилось о грудную клетку.       Минерва знала Сириуса Блэка, когда ему было одиннадцать лет. Она видела, как он сердито и быстро соображал, едва с его головы слетела Распределяющая Шляпа. Она знала его в пятнадцать, когда он пихался с Джеймсом и смешил Ремуса. Он был хулиганом. Он был другом. Он ходил с высоко поднятой головой и презирал юнцов, которые охотно бы приняли его в свои самодовольные компашки, шипя от чистокровной ненависти. Он ушел от своей семьи, от простых ответов и долгого наследия, потому она считала его храбрым.       Она знала его по школе, затем по войне – сперва как студента, потом как союзника. Она видела его спящим на столе в конференц-зале или на плече Ремуса. Она видела, как убивал людей полосой зеленого огня и твердой рукой, видела, как после этого он разваливался на части, видела, как Джеймс уволок его в какое-то укромное место.       Минерва не знала, видела ли когда-нибудь на поле боя Регулуса Блэка. Она могла поспорить, что Сириус узнал бы младшего брата даже в маске. Она вспомнила, как Сириус хохотал поздними вечерами, как дергал Лили за косички, как расспрашивал о племянниках Гидеона, и, несмотря на годы, могла поспорить, даже если бы Сириус узнал Регулуса в маске и капюшоне, он бы все равно его убил. А Джеймс потом собирал бы его по кусочкам.       Тринадцать лет Минерва знала Сириуса как массового убийцу, лжеца, заключенного, заслужившего такое наказание, человека, отрекшегося от имени и совершившего ошибку. Последние два года она знала его как неуклюжего крестного, ходячего скелета, переродившегося и оставшегося позади человека. Она не знала, как извиниться.       Когда Сириус погиб в Отделе тайн, Минерва перевернулась на своей неудобной больничной койке. Лунный свет падал в окно, вокруг непрерывно жужжали исцеляющие заклинания. Четыре оглушающие заклинания в грудь, она слишком стара, чтобы оправиться от такого. Вот что она чувствовала, когда погиб мальчик, которого она знала в мирное время, на войне и в горе: она почувствовала себя старой. Она заснула.       Утром ей сообщат новости, сову от Дамблдора медсестры впустят лишь потому, что она их запугала. Она будет вспоминать, каким она его знала. А исцеляющие заклинания будут и дальше жужжать.       К концу следующей недели обрывки этой истории разнесутся по всему Хогвартсу, достигнув даже холодных высот башни Рейвенкло. Чжоу Чанг трудилась над домашкой с сухими глазами. Энтони Голдштейн и Падма Патил загнали в угол Луну своими вопросами, а Луна отвечала как умела – легко, уклончиво и неожиданно.       Дадли сидел на диване, медленно проводя ладонями по голубой обивке. Энтони, Падма и Луна расположились на дальнем диване, но, прислушавшись, он их слышал. Диван под его руками был мягким.       Он не знал Сириуса Блэка, разве что объявления видел о его розыске, расклеенные в Косом переулке. Он не был с ним знаком, так что ему было все равно, но Дадли представил Гарри, стоящего на коленях над телом, как это было с Седриком, и его руки сжались в кулаки в складках мантии.

***

      Тем летом Дурсли были собой. Дадли ел салат и получал подарки, ходил на тренировки по боксу и вытирал окровавленный нос, пока не заметила Петуния.       Вернон смотрел новости и рассказывал, как растолстела и в какую неряху превратилась ведущая. Дадли откинулся на подушки дивана, высматривая таинственные пожары, взрывы и прочие явления, он искал волшебников и их бурную войну. Если бы он перевел взгляд с телевизора на кресло у дальнего края дивана, то увидел бы, что Гарри сидит, напряженно уставившись в экран, и ждет того же самого. Дадли вновь уставился в телевизор и поглубже зарылся в подушки.       «Все еще чувствуешь себя глупым?», — написал он Перси и отправил со своей маленькой совой.       Пятнышко вернулась поздно тем же вечером, а спустя несколько дней прилетела старая потрепанная сова Перси. Своим раздражающе красивым почерком он написал: «Мир оказался не таким, каким я его представлял. Я думал, такой кошмар не может оказаться правдой. Я ошибался, и теперь не знаю, как быть».       За этим следовали четыре страницы мелких жалоб на несостоятельность системы согласования документов и заговор административных помощников в его отделе. Дадли почесал подбородок сове Перси.       В дождливое воскресенье, когда Петуния думала, он гостит у Пирса, Дадли сел на поезд до Лондона. Было бы неплохо воспользоваться каминной сетью, но камин в доме на Тисовой улице до сих пор был заколочен, к тому же Дадли никто не учил пользоваться камином. Несовершеннолетним нельзя его использовать? Дадли знал, что Гарри использовал камин, но иногда Гарри был исключением из подобных правил.       Дадли сидел на жестком сиденье поезда, постукивая пальцами по пластику и глядя в окно. Мимо проносились деревья. Холмы были усеяны овцами. Пригороды, а потом и город пронеслись мимо, осталась лишь зелень.       Квартира Перси находилась в маггловском доме, в нескольких кварталах от одного из входов в Министерство. Дадли не считал это нормальным для волшебников, но и не удивился. Он позвонил в дверь, и Перси впустил его.       Дадли едва заглянул в квартиру, как сова Перси набросилась на него, требуя вкусняшку. Прихорашиваясь, она уселась на предплечье Дадли, и Перси, смеясь, заметил: — Вижу, у тебя появилась подружка. — А ты, вижу, до сих пор дебил, — ответил Дадли, поскольку он не раз писал об этом, Перси отвечал, значит, все нормально. Перси фыркнул и пошел ставить чайник, видимо, его это не задевало. Сова с любопытством покусывала свитер Дадли, отчего внутрь проникали капли дождя.       Перси минут десять нудел о политике Министерства, а потом о резком повышении цен в его любимой местной пекарне. Пока Дадли допивал свою первую чашку чая, он рассказывал о последних разногласиях своей матери с соседями. Перси замолчал, когда потянулся, чтобы наполнить кружку Дадли во второй раз. Между ними повисла молчаливая тишина. — Значит, маггловская квартира, — произнес Дадли. – Как это по-уизлиански с твоей стороны. Ты точно никогда не въезжал на машине в мой дом? — Я не такой, как Уизли, — закрыв лицо рукой, ответил Перси. Опять повисло молчание. – Я не знаю, как мне теперь с ними разговаривать, после того, как я повел себя так по-идиотски. — Ты самый тупой человек из всех, кого я знаю, — дружелюбно согласился Дадли.       Волосы Перси, слишком длинные, запутались за ушами. Дадли протянул руку и взял имбирный пряник, а Перси торопливо пояснил: — Папа мог погибнуть, а я бы его даже не навестил… последними моими словами было бы, что я считаю его позором. Как за это извиниться? — Не знаю, — ответил Дадли. – Может, ты тоже не знаешь, поскольку для тебя это слишком. — Наверняка они меня ненавидят. — Держу пари, что нет, — возразил Дадли. На спинку его стола был аккуратно накинут объемистый вязаный плед весь в осенних красках, под ним было тепло. На стене в рамке висела вырезка из газеты, на которой рядом с пирамидой черно-белые фигурки Уизли улыбались и махали руками. – Спроси их. — Что? Спросить их, ненавидят ли они меня?       Иногда слова имеют значение. Иногда они спасают жизни. Иногда девочка с волосами цвета жевательной резинки останавливалась и закатывала глаза, глядя на мальчика, который никогда не жил в мире, где истерики не были решением проблемы. Иногда мальчику, который всю жизнь следовал правилам, слушался учителей, старших по званию и начальников, которые награждали его за послушание, а вовсе не за преданность… иногда ему нужно было напомнить, что родом он из семьи добросердечных нарушителей спокойствия. — Конечно, — пожал плечами Дадли. – Или спроси их, что ты можешь сделать, ну, кроме как попросить прощения. – Он развернул на столе чашку с чаем, щупая её пальцами, пока не стало горячо. Он отодвинул кружку, скребя ею по столу, и сказал: — Ты чувствуешь, что слишком сильно облажался, что извинений здесь будет мало. Так что не стоит просто просить прощения. Ты должен спросить, если хочешь, чтобы что-то изменилось или произошло. – Он снова прижал пальцы к кружке. – У тебя шумное и туповатое семейство, но, похоже, ты их любишь. — Да, — не стал спорить Перси. – Да. – Он прикрыл лицо крупной ладонью. Дадли взял еще одно печенье.

***

      В тот год Гарри Поттер благодаря Омуту памяти стал свидетелем одного из худших воспоминаний Снейпа. Для Снейпа это было воспоминание о желчи, выплюнутой к ногам Лили Эванс. Северус до сих пор ощущал вкус округлых слогов слова «грязнокровка». Это отложилось в его памяти, ретроспективное осознание того, что именно в этот момент он её потерял. Он пересек черту на песке, оказавшуюся пропастью.       Гарри было шестнадцать, он почти превратился в мужчину. Он смотрел, как его мать зло бежит по траве. Она была его ровесницей. Она могла бы быть белокожей рыжеволосой Гермионой, мчащейся, как разъяренный паровоз, чтобы врезать Драко Малфою по его самодовольной физиономии.       Но там стоял не богатенький, прихорашивающийся Драко, а еще один мальчик, беспомощный из-за чужой волшебной палочки. Джеймс Поттер улыбался Сириусу Блэку – шестнадцатилетнему, пышущему здоровьем, их темные волосы были лихо убраны назад, — и Сириус улыбнулся в ответ. Гарри пошаркал кроссовками по траве. Густой воздух Омута памяти наполнил крик Лили, эхом раздался смех Джеймса, и Гарри услышал, как его собственное сердце едва не выпрыгнуло из груди.       Гарри всегда говорили, что он похож на своего отца. Юное, сияющее лицо Джеймса было обращено к небу, он смотрел на жалкого Северуса, косился на хорошенькую фурию Лили… Гарри надеялся, что никогда таким не был.       Это было воспоминание Снейпа, но оно принадлежало и Лили, и Джеймсу, и Сириусу. Теперь оно принадлежало и Гарри, и долгие годы будет таиться в его душе, нашептывая, каким ужасным человеком он мог стать.       Гарри сидел на зеленой траве, ставшей худшим воспоминанием Северуса Снейпа, пока тот не подошел и не вытащил его. Снейп возвышался над ним, и Гарри оглянулся, его переполняли жалость и страх.       Северус Снейп сожалел о своем худшем воспоминании. Как и Альбус Дамблдор – он до сих пор помнил каждое слово, каждое проклятие, которое он, Аберфорт и Геллерт бросали друг другу. Он так и не узнал, чье же проклятие убило Ариану. Альбус не смотрел. И не спрашивал. Он сожалел.       Эти пятна из травы, чужой взгляд на жестокость отца, вынужденное сопереживание страданиям злейшего врага… это не худшее воспоминание Гарри. Ему доводилось переносить вещи и похуже. Но оно всегда оставалось, страх нарастал всякий раз, когда он слишком сильно ухмылялся с палочкой в руке.       Минерва не смотрела на это ни с хорошей точки зрения, ни с плохой. Она откладывала мысли в долгий ящик и возвращалась к ним дождливыми вечерами. Но она тоже помнила эту улыбку шестнадцатилетнего Джеймса Поттера, которому так много нужно было доказать. Он искал повод для смеха. Он прислонился к плечу Сириуса. Она вспомнила, как в одиннадцать лет увидела щуплые, поникшие плечи Гарри и пожалела ему немного этого солнечного света, немного этой улыбки.       Если бы Дадли Дурсля усадили с тестом и карандашом и спросили о его худшем воспоминании, что бы он ответил? Что бы написал кропотливыми большими печатными буквами? Или, водя пером или шариковой ручкой, он ответил бы по-другому?       На шестом курсе в Хогвартсе Дадли реже оставляли после уроков, но когда мозг начинал плеваться и шипеть, словно поджаривающийся на плите бекон, он все равно спускался в библиотеку и наводил порядок. Было что-то успокаивающее в том, чтобы расставлять все по местам и знать ответы на неважные вопросы.       Он спустился на опушку леса, чтобы побросать камешки в гигантские тыквы Хагрида, и получил приглашение на чай с каменными пирожными. Чайные чашки Хагрида на самом деле были кружками, большими, теплыми и сколотыми. Уход за Магическими Существами по-прежнему оставался любимым предметом Дадли, несмотря на то, что он наконец-то неплохо сдал экзамен по Заклинаниям.       Дадли часто чувствовал себя слишком большим – сидя с Чжоу на диване или перебирая толстыми пальцами бусы Луны, когда она делала украшения, или когда мама своими костлявыми руками протягивала ему четвертинку грейпфрута. Но чашку Хагрида он держал и, глядя на золотистый чай и маленькие голубые цветочки, думал о том, что в его мягких, розовых ладонях наконец оказалось что-то нужного размера.       Дадли был похож на своего отца, но водянисто-голубые глаза ему достались от матери. Он вырос только огромным. Он сидел в захламленной хижине Хагрида – Петуния наверняка бы вызвала дезинфекцию! – и держал теплую фарфоровую кружку.       Он был похож на своего отца. Дадли помнил, как однажды Вернон стукнул кулаком по столу, и Гарри вздрогнул.       Когда становилось холодно, Хагрид разводил огонь. Он бродил среди стеблей сушащихся трав и развешанных птичьих клеток, на его большом широком лице появлялась легкая улыбка всякий раз, когда одна из птиц выводила трель. Хагрид занимал все пространство, но оно было ему по размеру, он не бился головой о стропила, не задевал стулья и не спотыкался о пакеты с кормом. Он легко дотянулся до верхней полки и достал немного сахара. — Спасибо, — ответил Дадли, и передал ему сливки, когда Хагрид их попросил.

***

      Год выдался спокойным, но не весь. В Хогвартсе не показывали новости по кабельному телевидению, но Дадли все равно таскал «Ежедневный Пророк» со столов в башне Рейвенкло. Гермиона Грейнджер напустила на Рона Уизли стаю зачарованных птиц, Филиус молча и осуждающе смотрел на Минерву в Большом зале, пока она, наконец, не сдалась и не отвела обоих – Рона и Гермиону – в сторонку, чтобы поговорить о чувствах и о том, как их правильно выражать.       Год был спокойным, пока все не изменилось.       У Северуса была Темная Метка, поэтому барьер вокруг верхнего этажа Астрономической башни пропустил его той ночью.       Он пользовался доверием Минервы – нет, он пользовался доверием Альбуса, а Альбус доверял Минерве, поэтому она тоже позволила ему пройти. Она все еще атаковала барьер на лестничной клетке, все еще пыталась прорваться, когда тело Альбуса упало во двор.       Минерва знала Альбуса как учителя, союзника, друга и доверенное лицо. Она знала его глупым, добрым и пугающим. Она знала, как он склонялся над столом под тяжестью сложнейших испытаний войны, и она о стольком умолчала.       Не сказала и сейчас. Она вытащила палочку. Она отстояла замок вместе с другими профессорами и молодыми студентами. Она услышала, как Гарри Поттер кричал «трус», когда гнался за Северусом Снейпом по территории.       На похоронах она подошла к длинному ряду стульев и заговорила о порядочности, самопожертвовании и интеллекте. Она рассказала о Гриффиндоре и о том, как Альбус олицетворял все лучшее, что было на факультете. Она назвала его своим дорогим другом и вновь села.       Она не сказала: «Ты идиот».       Она не сказала: «Как ты посмел бросить нас здесь и сейчас, едва началась война, в которой я не знаю, как победить? Ты эгоистичный, скрытный кусок дерьма, игравший в драму, как ты вообще посмел умереть?»       Она не сказала: «Ты научил меня Трансфигурации. Ты провел нас через первую войну и все, что было после. Ты указал мне путь, когда мне было четырнадцать, я читала вслух призракам в туалетах и мечтала вернуться на ферму. Я влюбилась в магию в твоем классе, под твоим проклятущим взглядом, и я отказалась от всего, чтобы жить в этом мире, быть его свидетелем, защищать его для детей».       Она не сказала: «Альбус, я не знаю, как Хогвартс сможет существовать без тебя. Я слишком зла на тебя, и не знаю, пройдет ли это когда-нибудь. Я слишком зла на себя, знаю, когда теряешь кого-то, кого могла спасти, если бы просто… Я понимаю, что злость никогда не пройдет.       Но, может, все же пройдет. Я уже скучаю по тебе. Я уже столько раз обращалась к тебе за поддержкой, за советом, за знаниями, и поняла, что теряю их, ведь тебя здесь нет. На протяжении десятилетий ты был сердцем Хогвартса. Ты был самым надежным убежищем, которое у нас было, и я не знаю, как его вернуть».       Она ничего из этого не сказала. Она слушала речь Флитвика, заметила в аудитории Аберфорта. Она видела, как напряжены плечи Гарри, неприметно сидевшего в заднем ряду. Замок возвышался над зеленым полем, над фигурами, которые двигались и перешептывались в своих креслах.

***

      Тем летом волшебники собрались в доме на Тисовой улице. Его родители были впечатлены, поскольку Кингсли Шеклбот выступал по телевидению с премьер-министром и знал, как носить костюм, но на других членов Ордена Феникса они косились с подозрением.       Дадли собрал свои вещи и отнес на лужайку перед домом, пока Петуния там же шепотом спорила с Шеклботом. Он подумал, не стоит ли предложить им продолжить разговор в доме, но не стал. Поскольку соседей поблизости не было, его мать не так остро реагировала на каждую волшебную палочку и разноцветную мантию, возможно, даже захотела бы их примерить. Во всяком случае, теперь она твердо убеждена в том, что это просто шум.       Один из гостей, очень миниатюрный человечек в пурпурной мантии представился как Дедалус Диггл. Дадли, вцепившись в клетку Пятнышка, осознал, что знает его – семь лет назад, в «Дырявом котле», этот человек пожал Гарри руку, а Дадли тогда его не запомнил. — Очень умно с вашей стороны, сэр, очень умно, — радостно сказал Дедалус Вернону, заглянув через его плечо в открытую дверцу машины. – Лично меня все эти кнопки и регуляторы всегда сбивали с толку. — Почему с нами не едет Гарри? – Дадли задал этот вопрос не родителям. Он повернулся к Шеклботу и нахмурился. – Если явятся эти… Пожиратели Смерти… — Пожиратели Смерти? – с усмешкой переспросил Вернон. – Какое дурацкое прозвище! — Мистер Шеклбот? – настаивал Дадли. — С нами он будет в безопасности, парень, — ответил Шеклбот.       Дадли медленно кивнул. — Ты же тоже учишься в Хогвартсе? – ободряюще спросила его Гестия Джонс. – На каком факультете? — Рейвенкло, — ответил Дадли, и Джонс улыбнулась. Лицо Петунии побледнело и вытянулось. — Да, я вижу ваше к этому отношение.       Дадли поднял глаза, чтобы взглянуть на Джонс, и снова их опустил. Он зашаркал ботинками по гравию. Перевел взгляд на Гарри. — Это потому, что ты вступаешь в армию, да? – спросил он. – Ты собираешься сражаться. — Да, — не стал отрицать Гарри. – Это не то чтобы новость, Дадли.       Дадли вновь так же медленно кивнул. — Ладно, — ответил он. Посмотрел на сумки у себя в ногах, все еще сжимая клетку в больших руках. – Ладно, — повторил он. – Мам, — сказал он и посмотрел на неё снизу вверх. – Пап. Я напишу, хорошо? — Мистер Дурсль, — сказал Шеклбот. – Боюсь, мы не сможем…       Дадли покачал головой. — Разве я просил брать меня с собой? – огрызнулся он и нажал на педали. – Я знаю. Я просто… — Он повернулся к родителям. – Я не смогу уехать с вами.       Когда Дадли было одиннадцать, он кричал на отца в хижине у моря, потому что он чего-то хотел, а отец ему этого не давал. Потому что Гарри что-то получал, а Дадли не желал оставаться в стороне. Он бил отца кулаками в живот. Пинал его по ногам. Кричал.       Теперь кричал его отец. Голос его матери звенел все громче, будто Гарри залезал на пассажирское сиденье летающего автомобиля, будто он спалил бекон, будто Дадли хотел один пойти на тренировку по боксу.       Дадли было пятнадцать, и он обливался потом на вопли матери, а его отец сыпал угрозами. Он отказался от собственного ультиматума. Он ушел. Гарри все равно уехал, а Дадли тогда просидел долгое, липкое лето, гадая, останется ли вообще Хогвартс, будет ли куда возвращаться.       Дадли было семнадцать, и он прожил шесть осеней, зим и весен вне родительской крыши. — Не умирай, — сказал он Гарри, перекрыв рев отца. Он поудобнее ухватился за клетку Пятнышка. Забрал остальные свои сумки. Он пошел прочь и не обернулся, пока они не скрылись из виду.       На углу пустой улицы Дадли поставил сумки на землю и порылся в карманах, проверяя, хватит ли ему маггловских денег на билет на поезд до Лондона. Но сперва нужно было отдохнуть.

***

      Пирс аж содовой подавился. — Я волшебник, — вежливо добавил Дадли. – Как и Гарри. И у них идет война, — Дадли заморгал и сунул кулаки в большие карманы своих синих джинсов. – Мы, — поправился он. – У нас война. И я должен помочь. — Ты волшебник? – переспросил Пирс, наконец отдышавшись. – Длинная борода, сверкающий посох, остроконечная шляпа? Что за херня, Дэ, ты что, ходишь в школу волшебников? — Мы и правда носим остроконечные шляпы, — пояснил Дадли. — Чувак, это самый тупой розыгрыш. Это… это просто идиотизм. — Это худший каламбур. — Спасибо. — На самом деле тот конь был гиппогрифом по имени Клювокрыл, — сказал Дадли. – Гарри похож на какого-то юного народного героя, это долгая история. Там есть сумасшедший мужик без носа, и он хочет всех поубивать. Всех, таких, как я и мама с папой, и ты.       Дадли был в два раза крупнее Пирса. Он старался не загонять его в угол, позволяя прекрасному утреннему солнечному свету освещать тротуар между ними. Маленький острый нос Пирса заблестел. — Дад, перестань говорить глупости. — Я хочу, чтобы ты знал, поскольку магглы не знают… магглы – это не-волшебники, такие, как твоя семья… магглы не знают, но они уязвимы. — Как в тот раз… с утечкой газа? – голос Пирса дрогнул при воспоминании. — Их называют дементорами. На них большие черные плащи, а под ними нечто уродливое, но видеть их могут только волшебники. И ведьмы. — Дадли, ты понимаешь, как безумно это звучит? — Если почувствуешь, что что-то не так, просто уходи, понял? Просто будь осторожен. Можешь доверять миссис Фигг, эта странная кошатница ведьма-шпионка, понимаешь? Она мало на что способна сама, но она поймет, о чем ты говоришь. – Мгновение Дадли переминался с ноги на ногу, а потом шагнул вперед и сжал Пирса в объятиях.       Пирс пискнул. В свои семнадцать лет он не был крупным парнем, но благодаря занятиям боксом и плаванию в клубе после школы у него были крепкие мускулы. Дадли уткнулся лицом в теплое плечо друга, Пирс поднял руки и обнял его. — Хорошо, Большой Дэ, — сказал он. – Хорошо.

***

      Перси жил все в той же унылой маггловской квартире. Он еще не собрал вещи, когда к нему ввалился Дадли, что лишь доказывала, что Гриффиндор, пожалуй, все-таки самый тупой факультет. — Разве мы не едем? – спросил Дадли, пристроив сумку на тонкий кухонный табурет Перси. Перси пытался быть строгим, сдвинув тонкие рыжие брови, но был похож на упрямую скрепку для бумаг. – Я же послал Пятнышко тебя предупредить.       Перси последовал за ним и оказался в пустой кухоньке. — Дадли, у меня есть работа. — Прекрати использование средств производства, — сказал Дадли, но ему показалось, что он неверно подобрал слова. – Брось, Перси, твое начальство воплощение зла, особенно сейчас, — он взмахнул руками, указав Перси на неровно расставленные комоды и аккуратные стопки белья. – Собери сумку, свяжись с братьями и спроси, чем мы можем помочь. — Почему бы тебе не спросить кузена? – натянуто поинтересовался Перси. — Потому, что обычно я запихивал его башку в унитаз и спускал воду, ладно, а теперь поспеши.       Дадли внимательно наблюдал, как Перси воспользовался каминной сетью, поскольку решил, что лучше научиться этому сейчас. — Отправь сову, придурок, они прослушивают камин, — прошипел Джордж, увидев брата. Дадли предложил Пятнышко – у неё было больше шансов вернуться, чем у лысеющей совы Перси.       Дадли сидел в квартире Перси, методично роясь в кухонных шкафчиках, а Перси на другой день ушел на работу. — Нет смысла заранее их предупреждать, если я исчезну, — слишком высокомерно заявил ему Перси рано утром. – В любом случае, мне нужно уладить кое-какие дела, я бы не хотел бросать коллег, чтобы им пришлось с трудом укладываться в сроки.       Дадли запустил в него подушкой. Перси наморщил лоб, будто не понимая, что его побудило к этому.       В тот же вечер вернулась Пятнышко. Оказалось, у Ли Джордана есть радиостанция, он информировал сопротивление и поддерживал его активность, и он искал репортеров, они же оперативники и агенты. — Дурсль может стать нашим разносчиком кофе, — написал Ли, а Дадли закатил глаза и принялся уговаривать Перси получше упаковать вещи.

***

— Эта девчонка, Сью Ли, все еще варит Оборотное зелье, чтобы шпионить… За тупым, еще тупее, — предупредила Миртл. Сквозь её полупрозрачность Минерва видела кран, работавший с раздражающей нерегулярностью. Минерве придется выучить огромное количество заклинаний для работы водопровода, если она хочет и дальше приходить сюда.       Минерва прикрыла глаза рукой, подалась вперед на маленьком мягком табурете, который сама себе преобразовала. — Пожалуйста, передай ей, чтобы была осторожна. — Я присматриваю, присматриваю, — ответила Миртл. – А Кровавый Барон нет, но продолжает ловко менять местами доспехи, похоже, её прикрытие скоро раскроют. Ну, сама понимаешь. — Он всегда был слабаком, — согласилась Минерва, опустив руку. — Кстати, ход конем на F6, — добавила Миртл. Минерва кивнула и протянула руку, чтобы передвинуть фигуру Миртл.       Радио рядом включилось на полную громкость: «… сердечно приветствуем нашего специального гостя, представителя Ордена Феникса, Радужка!»       «Спасибо, Ривер, ты всегда можешь заставить девушку почувствовать, что её ценят».       Минерва взглянула на прямые, ровные линии шахматной доски – квадраты из золотистого дерева и из темного угля. Фигуры были весомыми. Минерве иногда нравилось играть в маггловские шахматы. Она на них выросла, и ей нравилось ощущать их тяжесть в руках.       Она удивилась, почему Ли выбрал «Ривер». Конечно, это Джордан. Может, это его первое имя… в Ирландии была река Ли. Кто знает, может, это для него что-то значило. Когда-то давным-давно она написала письмо ему и его семье, подписала, убрала в конверт, указав адрес, но, хоть убей, не могла его вспомнить. Сколько писем она написала, сколько человек было принято в Хогвартс? Сколько еще извинений? «С сожалением сообщаю…»       «Итак, Радужка, мы пригласили тебя, чтобы развеять некоторые слухи о событиях в Кенте. Ты ведь была там тогда, верно?»       «Да. Это была темная, грозовая ночь, Ривер, я даже не захватила резиновые сапоги. Нас отправили, чтобы перевезти в безопасное место нескольких мирных анонимов».       «И вдруг…!»       «Спасибо за драматичное замечание», — сухо произнесла Радужка.       Минерва улыбнулась. Не гриффиндорка, но Минерва все равно узнала этот голос.       «А потом… случилось не так много, как могло бы. Произошла стычка… знаю, слушатели звонили тебе… но благодаря их и твоим советам нам удалось избежать засады и подготовиться».       «Слушатели, — внес ясность Ривер, — Не знаю, в курсе ли вы, но на нашу горячую линию ежедневно поступают сотни сообщений по камину, по совиной почте и шепотки. Многое ерунда, сами понимаете, но все нужно проработать, заархивировать и следить за развитием событий».       Минерва знала Ли как человека, которого ей приходилось прерывать, высоко над зеленым полем для квиддича ей приходилось его душить в будке комментатора. Ему было шестнадцать, и он был ужасен, с ухмылками отпуская злорадные шуточки по поводу грубейших фолов Слизерина.       Он говорил столько всего, чего не могла сказать она. Минерва столько раз в жизни держала язык за зубами.       В следующую минуту она протянула руку и передвинула фигуру, забрав одного из слонов Миртл. Та взвизгнула и Минерва улыбнулась ей.       «Эти советы были проработаны нашим стажером, э-э… Тыковкой. Он недавно к нам присоединился, но его способность слушать нас по восемь часов и не сходить с ума по-настоящему расположила нас к нему».       «Я вам не стажер», — произнес новый голос, и Минерва узнала эту воинственную, плаксивую интонацию. — Моего оставшегося слона на E4, — надулась Миртл. Минерва передвинула её фигуру и оглядела доску.       «Ну, мы же тебе не платим», — пояснил Ривер.       «Я волонтер».       «Какой же ты педантичный», — весело сказал Ривер. Тыковка фыркнул и отошел от микрофона.       «Факультет умников», — объявила Радужка, и безумно расхохоталась.       В Хогвартсе власть была сосредоточена в руках Пожирателей Смерти. Минерва так много всего недоговаривала. Но она присматривала за детьми – наблюдала, как они лгут, сопротивляются, не сдаются – и защищала, когда могла. Она помнила фейерверки Фреда и Джорджа, скучала по ним и слушала рассказы об их проделках и приключениях в мире.       Раз в неделю она сидела в этой мокрой, запертой ванной и слушала, какими становятся её дети. Она сидела, взвешивая на ладонях шахматные фигуры, и размышляла, затаив дыхание, готовясь к бою. Она тоже до сих пор находилась в процессе становления.

***

      Кафе, где они записывали последний выпуск «Поттеркаста» с участием Ли, было закрыто по средам, именно поэтому отзывчивый владелец их впускал. На окнах были задернуты плотные шторы. Свет пробивался сквозь щели и мощные защитные заклинания Фреда – от обнаружения, помех и любого, кто услышит смех Тонкс, отражающийся от стен. — Ты всегда должна быть нашей приглашенной звездой, — заявил ей Дадли, теребя диванные подушки. Чуть поодаль близнецы и Ли играли во взрывающиеся хлопушки. Скоро с последней разведки должен был вернуться Перси, и Дадли предстояло рассортировать и заархивировать миллиард советов, но было приятно сидеть и смотреть на улыбающуюся ему Тонкс. — Мой маленький первокурсник вырос и ушел на войну, — произнесла она. – Ли сказал, ты здесь уже три месяца? И ни одного письма.       Она обвиняюще постучала его по носу, и Дадли сердито уставился на неё. — Я был занят! Очередь за чаевыми гораздо хуже, чем корзина для возвратов в библиотеке. Она ужасна.       Её взгляд был теплым – сегодня глаза были карими, глубокими и лучащимися солнечным светом. — Я правда горжусь тобой, Дадли. Ты прошел чертовски долгий путь. — Я просто вырос, — объяснил Дадли. – В этом нет ничего особенного. Помнишь себя с маллетом? Ты тоже творила странности, когда была маленькой и глупой.       Тонкс покачала головой: — Не знаю, каким бы ты вырос, если бы мы оставили тебя с этими магглами.       Дадли долго смотрел на свои колени, и Тонкс обеспокоенно нахмурилась. — Дадс? — Дело не в том, что они магглы, — наконец, сказал Дадли. – Не говори так. — Что? — Мама и папа… я знаю, что они… не правы. Они любят меня, но они не… — он покачал головой. – Дело не в том, что они магглы. Просто они абьюзеры.       Тонкс долго смотрела на него, а потом протянула руку и убрала прядь волос с его лба. — Да, — согласилась она. – Да, малыш, — она обняла его, он прижался к ней, глядя затуманенным взором на её полосатые носки. — Они пытались, — пояснил Дадли и почувствовал тяжесть её щеки на макушке. В противоположном углу взорвали хлопушки Джорджа, и Ли со смехом откинулся на спинку стула.       Не всем из них суждено пережить эти долгие холодные дни и окончание войны. Не всем из них суждено попасть на шумную вечеринку после эфира с фейерверками и огневиски. Не все из них доживут до восстановления Хогвартса, не все увидят, как это войдет в учебники истории, которые монотонно зачитывает профессор Биннс. Не все из них девятнадцать лет спустя придут на железнодорожную платформу.       Но вскоре заявится Перси, поправит подушки на всех стульях, начнет всех расспрашивать, пока не выяснит, сколько сиклей и кнатов нужно оставить, чтобы расплатиться за булочки, которые они вчера стащили из-под прилавка. Фред и Джордж договаривали друг за друга, но и Ли не отставал.       В тех редких случаях, когда Дадли удавалось остроумно пошутить, они поворачивались к нему и ободряюще улыбались. Они смеялись, даже если было не смешно. Они так хохотали, что это становилось забавно, и Дадли стоял чуть поодаль, посмеиваясь, у него трясся живот, а в груди становилось тепло.       Не у всех так получалось. Но они запомнят этот момент и каждого, с кем они его разделили.       Дадли прижался к плечу Тонкс. Он был большим, почти взрослым, но не боялся раздавить её. Это была Тонкс, её на все хватит. Если бы она захотела, чтобы он отстранился, она бы ему сказала.       Ли и Джордж звали Тонкс Радужкой, а она смеялась и восклицала: — Поверить не могу, что вы меня так обозвали! — Эй, он пытался назвать меня Пронырой! — Нет, Проныра это Джордж… а ты Грызун, Фредди, — Ли легко и широко улыбался, даже когда Фред запустил ему подушку в лицо. — О, бросок и промах от Уизли! – воскликнул Ли, упав, когда Фред бросился на него. – Сразу видно, не прирожденный охотник!       Они этого не переживут. Но это было здесь и сейчас, в уютной, полутемной комнате. Диваны под руками Дадли оставались мягкими. Раздался звон колокольчика, когда в заднюю дверь вошел Перси, стряхивая снег с ботинок и дыша на ладони.       Джордж ухмыльнулся, бросив бобы Берти Боттс в Ли и Фреда, дерущихся на диване напротив. Тонкс хохотала, и Дадли чувствовал, как её плечи трясутся под его весом… от радости, легкости, безудержного отчаяния здесь, в этой теплой, укромной комнатушке.       «Помни».       Он хотел это запомнить. Хотел, чтобы Тонкс всегда смеялась. Хотел, чтобы Перси всегда заходил в теплые комнаты, где его ждали братья, чтобы их голоса заполняли пространство.       Дадли прикрыл глаза. Через закрывающуюся дверь ворвался последний порыв холодного воздуха и коснулся его лица. Тонкс не переставала смеяться.