Восхождение и возрождение

Секби швыряет камень в реку — тот не отскакивает блинчиками, как предполагалось, а просто тонет. Настроение от этой незначительной детали падает ещё ниже, и Секби хочется кого-нибудь ударить, а ещё свернуться в клубочек и спрятаться в тёмном тёплом углу, чтобы никто не нашёл. В голове звучит насмешливый голос Джаста: «Ты имеешь право поплакать об этом». Забавно, что сейчас совет кажется не издевательским, а вполне себе рабочим. Быть может, Секби просто устал. И взвалил на себя слишком многое, решив, что справится с этим грузом ответственности. Альцест сказал выбирать, но Секби выбирать не хотел и не хочет. Ему кажется совершенно невозможной даже сама мысль подобный выбор делать, ему просто хочется понять, что произошло на самом деле. И вынести решение по справедливости, а не по собственным убеждениям. Потому что, в сущности, виноваты все. Коллективная вина, слышали о таком? Сухая трава хрустит под чьими-то мягкими шагами, но Секби не оборачивается. Чуткое обоняние улавливает запах шоколадных сигарет, полыни и красной пыли, и оборачиваться уже даже и не нужно — и так ясно, кого нелёгкая принесла. Джаст ничего не говорит, только садится рядом. Для такого прохладного вечера он возмутительно легко одет — Секби неодобрительно сверлит взглядом его голые лодыжки, но вслух произносит лишь: — Вспомнишь солнышко, вот и лучик. — Вспоминал меня? Как мило, — смеётся себе под нос Джаст. Секби всё-таки смотрит ему в глаза, но быстро не выдерживает, опускает голову. — У тебя вид такой, будто ты познал всю бренность бытия и теперь собираешься свести счёты с жизнью. — Звучит, — на автомате соглашается Секби. И спрашивает зачем-то: — Что мне делать? — Поспать. У тебя мешки под глазами глубже Марианской впадины. Ты проверь, вдруг там кто-то уже завёлся! — Язва, — с запозданием припечатывает Секби. — Я серьёзно. Поспи. Секби дёргает головой. Как объяснить Джасту, что сон отдыха не приносит, он не знал. Это ведь даже не было кошмарами — во сне Секби просто карабкался на гору, но та была высокая-высокая, а груз за спиной становился всё тяжелее и тяжелее. Ни разу ещё он не добрался до вершины, и это казалось самым обидным. — Ты устал. И в таком состоянии ничего нормального не решишь. — Ты злодей, — убеждённо выдаёт Секби. Джаст только посмеивается. Они замолкают, но одиноким себя чувствовать трудно. От тепла чужого тела по боку разбегаются мурашки. Зачем-то в голову лезет мысль, что горячие ладони Джаста могут прогнать холод отовсюду, но Секби упорно пытается их отбросить. Губы, кажется, сами собой произносят искреннее: — Я не хочу выбирать. — Не выбирай. — Звучит где-то на грани между издёвкой и мудростью. — Но я должен, — возражает Секби и тянется почесать зудящий шрам. Джаст уже привычным жестом шлёпает его по руке, давит сверху, вынуждая послушно положить пальцы на бедро. — Кому ты там задолжать успел? — Всем, — гогочет Секби. — Я же судья. — «Я же судья», — пискляво передразнивает его Джаст. Собственную ладонь он так и не убрал, и, если бы не рука Секби, касание было бы почти интимным. В голове вновь проносится мысль, что они почти братья — не по крови, но по духу, и Дровосеки — это ведь как семья, правда же? Это ещё один бросок в корзину с названием «Причина угрызений совести». По всей видимости, трёхочковый — хотя в очке тут только один Секби. — Я ведь не могу предать Дровосеков. Но не могу вот так обойтись и с одарёнными. — Не принимай ничью сторону. — Джаст пожимает плечами. — И всё. — Я думал, ты будешь меня уговаривать встать на сторону Альцеста, — хмыкает Секби. — Ну, в смысле, Дровосеков. Джаст улыбается — вроде бы мягко и невинно, но в изломе губ сквозит какая-то угроза, смешанная с лёгкой насмешкой. Это то ли удивляет, то ли настораживает — собственные эмоции понять так трудно, словно их измельчили в блендере. — Неважно, на чьей я стороне, — беззаботно отвечает он. — Тебе я врагом никогда не буду. Секби откровенно теряется. Мозг с неприятной медлительностью реагирует на всё, и он просто позорно подвисает. — Что бы ты на моём месте сделал? — избегает необходимости отвечать на чужие слова он. Джаст его уловку видит насквозь, но не уличает в этом, только щурится. — Я бы на твоём месте забил бы хуй на мнение всех вокруг. Ты судья, тебя в любом случае все хотят склонить на свою сторону. — И ты тоже? Джаст смеётся, запрокидывая голову. Он такой близкий, что голова идёт кругом от того, как одурманивающе он пахнет. Почему-то хочется, как собачка, завилять хвостом, но это желание больше надуманное, чем естественное, и Секби его, конечно, не реализует. — Я — нет, — в итоге произносит Джаст. — Я просто тебя хочу. Секби вздрагивает. — Что? — лепечет он. — Я не хочу тебя склонять ни к одной из сторон, — сочувственно объясняет Джаст. — А до этого? Что ты сказал? — «Я — нет». Ты в трёх соснах заплутал? — А после? — допытывается Секби. — Что ты сказал после «Я — нет»? — Что не хочу тебя склонять ни к одной из сторон, — недоумённо хлопает глазами Джаст. — Ты чего? — Послышалось, — отмахивается Секби, озадаченный внезапной галлюцинацией. Впрочем, Джаст мог и обмануть: и прикола ради, и для каких-то неведомых целей. — Слушай, тебе бы реально отдохнуть, — хмурится он. Хихикает: — Зато, если ты коньки отбросишь, никакого выбора делать и не придётся! Одни плюсы, ты смотри! — Спасибо за поддержку, — язвит Секби. Джаст по-свойски пихает его плечом. В груди вспыхивает глупое, но острое желание сгрести его в охапку, уткнуться носом в шею и заснуть. Или, ещё лучше, на пару недель впасть в спячку. И ничего, совсем ничего не решать. Тело отчего-то побаливает, как будто каждая клеточка в нём ноет и плачется. Это неприятно, но не настолько, чтобы жаловаться на такую мелочь хоть кому-то. — Так, всё, мне это надоело! — ввинчивается в голову рассерженный голос Джаста. Секби удивляется — Джаста мало что может вывести из себя так, чтобы это было слышно. Обычно он держится своей маски, не показывает неприязни, даже если она есть, а тут… Пожалуй, Секби за такое достижение может себе премию какую-нибудь потребовать… — Пойдём спать, малахольный. — Я не хочу, — возражает Секби, но, видимо, настолько неубедительно, что Джаст и ухом не ведёт. Он, уверенно переплетя их пальцы, вскакивает и его поднимает за собой. Секби в который раз удивляется, откуда в нём столько силы, и в который раз о собственном удивлении молчит. Джаст тащит его к «аквариуму», не отвлекаясь на слабые протесты. — Ты носом клюёшь! — бросает он. — Сейчас пять минут на меня таращился, все слова мимо ушей пропуская. — Может, я тобой любовался, — выдаёт полуправду за поддёвку Секби. Удержаться он не может — сейчас на это сил не хватает. Кажется, что до прихода Джаста он держался на чистом упрямстве, но тот своим появлением всё разломал, и весь хаос в голове, старательно спрятанный за хлипкими заборами самообмана, выбрался наружу. — Ага, — с неясной досадой соглашается Джаст. — Любовался, конечно… Секби смеётся и вдруг протяжно зевает, даже не успевая прикрыть рот рукой. Джаст самодовольно фыркает. — Я же говорил! — Да-да, такой ты умный, ну просто зависть, — поддакивает Секби. Джаст улыбается, и никакой силы воли нет, чтобы от этой улыбки взгляд оторвать. Сознание упрямо отказывается переключаться: все попытки подумать о чём-то другом разбиваются, натыкаясь на чёткое ощущение тёплых пальцев Джаста. Он держит его цепко и уверенно, и Секби, честное слово, обычно не плывёт настолько! Как правило, он усердно притворяется, что Джаст для него не больше, чем товарищ-Дровосек, и редко-редко позволяет себе что-то выходящее за эти строго очерченные рамки. А сейчас он может думать только о долгом сне, потому что там не нужно ничего решать, и о Джасте, потому что тот нахально тащит Секби в его собственную спальню. — Всё, товарищ судья, приплыли, — торжественно объявляет Джаст, толкая его в постель. Секби смотрит на него неприлично долго — будто перед ним сейчас не Джаст стоит, а зелёный верблюд с четырьмя горбами, два из которых растут по бокам. — Ляжешь со мной? — ляпает он. Бровь Джаста ползёт вверх. Он вдруг протягивает ладонь, сначала кончиками пальцев дотрагивается до лба, а потом и вовсе целиком прижимает — Секби от удивления едва не дёргается. — Горячка отпадает, — информирует Джаст. — Я серьёзно, — даже обижается Секби. И уходит в оборону: — Ты сам виноват. Я сидел себе спокойно, а ты… — Ты уж точно не спокойно сидел, — отбривает Джаст, делая акцент на «не». — Я грешным делом подумал, что ты утопиться собираешься. — Придурок! Секби откидывается на постель, и мир вокруг покачивается в такт с головой. Веки — тяжёлые, а Джаст больше не маячит перед глазами, оттого сознание снова заполняется неприятными мыслями. Они ощущаются, как предстоящий укол для сдачи крови — с этим чувством страха, сосущим желудок. Его не слушаются собственные руки и ноги — и самое обидное, что ничего особо сложного Секби и не делал! Почему же тогда тело вялое настолько, будто он тягал железо четыре часа подряд всеми мышцами одновременно? Матрас прогибается под чужим весом, и Секби вздрагивает, косится в сторону. Джаст не выглядит особенно смущённым — его выражение лица ближе к «морда кирпичом», а не к «ого, мы в одной постели». Это капельку уязвляет и совсем немного расстраивает. Ну, может, расстраивает не немного, но это всё лирика, не стоящая внимания. — Глупо полагать, что я посплю, и все проблемы сами собой исчезнут. — Утро вечера мудренее, слышал такое? — Джаст переворачивается на бок, и Секби не просто видит: чувствует, как чужой взгляд изучающе ползёт по лицу. Не как надоедливая мошка — скорее, как щекотный солнечный луч. — Ничего не решится само, но если с этими мыслями переспать, то что-то обязательно станет яснее. Секби, если честно, ясно только одно: он очень хочет спросить, что будет, если он переспит с Джастом, а не с мыслями, но этот вопрос приходиться оставить при себе. — Иногда мне так хочется, чтобы мир просто взорвался, — зачем-то признаётся Секби и всё-таки прикрывает глаза. Стоило бы переодеться в домашнее, забраться под одеяло, но ни на единое лишнее телодвижение он сейчас не способен. — И ничего решать не придётся. И разбираться с этим — тоже… Он уже откровенно бормочет, еле-еле шевеля губами. Джаст фыркает, но ничего не отвечает, позволяет ему нести глупую чушь — наверное, Секби стоило бы постыдиться, но он уже не может, даже говорить перестаёт. И где-то в полудрёме, краем ещё не заснувшего мозга удаётся уловить осторожное касание. Ловкие пальцы принимаются неторопливо перебирать его волосы, и от этого простого, но интимного в своей нежности жеста Секби мажет конкретно. Хочется открыть глаза и столкнуться со взглядом Джаста, но это грозит сложными разговорами и диалогами, на которые у Секби банально нет сил. — Ты просто устал, — тихо, но так ласково шепчет Джаст, что сердце послушно делает сальто назад, а какая-то часть Секби хочет по-девчачьи завизжать в подушку. — Всё будет хорошо, вот увидишь. Ты умница. От похвалы по жилам расплывается жаркая дрожь, превращая всё тело в подпрыгивающее желе. — Спи, — командует Джаст, а потом — вот уж чудо из чудес! — прижимается прохладными, чуткими губами к его лбу. Это, наверное, самое романтичное, что с Секби когда-либо происходило — даже обидно, что в таком вот непонятном состоянии. Самое абсурдное, что, несмотря на гулко бьющееся сердце, спать хочется ещё больше. Может, потому что рядом с Джастом так безопасно и тепло; может, потому что Секби на ногах уже вторые сутки. Раз уж он в чужих глазах и так выглядит спящим, можно сделать над собой волевое усилие и, пользуясь сочувствием, Джаста в объятия заграбастать. Секби так и поступает: сначала забрасывает на пробу одну ногу, потом руку, слышит чужой вздох и напрягается. Но Джаст не просто не отползает — наоборот, пододвигается ближе, устраиваясь поудобнее, и он сейчас кажется просто до умопомрачения маленьким. Секби плюёт вообще на все условности и окончательно подтаскивает его к себе, с удовольствием забирая на себя роль большой ложечки. Джаст ошарашенно, кажется, вздрагивает, но не вырывается, только ёрзает немного. Это успокаивает: Секби с наслаждением втягивает в себя вкусный запах и давит протяжный зевок. — Смешно будет, если ты не спишь, — хмыкает Джаст, но Секби подтверждать его догадку не планирует и продолжает притворяться всё таким же сонным планктоном. Может, утром он и признается в том, что не спал; но это будет утром, а, как сам Джаст изволил выразиться, утро вечера мудренее. Секби жмурится, снова зевает и проваливается в сон. Этой ночью он впервые добирается до вершины той чёртовой горы.