Неправильный выбор

Альдо улыбается. Улыбку эту, лихую, бесстрашную, сияющую, почти не портят неестественно длинные, выдающиеся вперёд клыки. Щёку Альдо наискось прочерчивает густо-лиловый след. — Неправильный выбор, Надорэа. Альдо подмигивает, веко мелко дёргается. Ричард невольно отступает назад — и останавливает себя. Оглядываться незачем, за спиной нет ни дома, ни очага, ни Алвы. Ничего нет. Рука Ричарда тянется к поясу — напрасно, ведь его кинжал остался во дворце, на нём кровь… чья? Нет, кинжал забрал Алва… Рокэ… Рокэ остался в этой темноте, слепой, со сбитыми в кровь ногами. Нужно вернуться. Нужно его найти. Пальцы вдруг нашаривают твёрдую холодную рукоять. Вынимают кинжал из ножен. Альдо улыбается шире, влажная лиловая щель рта растягивается, разрезает щёки. — Неправильный выбор, — повторяет он. — Если не дашь мне съесть себя, только продлишь свои муки. Знаешь, каково это — вечность блуждать здесь? Ричард отходит дальше, в темноту — до того густую, что она, кажется, забивает лёгкие, не даёт вдохнуть. Он медленно отводит руку, сдвигает пальцы, берясь за остриё. Альдо… нет, не Альдо, эта тварь не успеет подобраться — он бросит точно под подбородок, прокалывая артерию… только остановит ли это тварь? — И я не знаю, — тварь размазывает по щеке новую лиловую слезу. — Не знаю, как чувствуют, ощущают, мыслят такие, как ты — пришедшие снаружи. Узнаю, когда тебя съем. — Я сам тебя съем, — говорит Ричард. Тварь хихикает, хлопает в ладоши — тихо, глухо. Здесь даже эха нет. — Ты умница, Надорэа, — ведёт когтистым пальцем по собственному горлу, выводя узоры. — Съешь меня. — Ты хочешь, чтобы я тебя съел? — Ричард недоверчиво хмурится. Он увяз в этом бессмысленном разговоре, будто в ренквахской трясине весной. — Если я отведаю твоей крови, я стану тобой, — лиловый рот причмокивает, точно посылая воздушный поцелуй. — Если ты отведаешь моей крови… — То стану тобой? — Ричард вновь берётся за рукоять, выставляет перед собой кинжал. — В чём же тогда разница? — А отчего ты решил, что она есть, Надорэа? — тварь всё хихикает, приплясывает с ноги на ногу. — Делай свой выбор. Неправильный выбор. Ричард проводит ладонью по взмокшему лбу. Он устал бояться, он теряет время на эту болтовню. Нужно найти Рокэ — пока Рокэ не ушёл далеко, пока на Рокэ не напали… — Горячее сердце, горячее кровь, — дыхание обдаёт ему шею со спины, и он отшатывается. Та же тварь — или такая же? — Горишь, горишь, горишь… воды сюда, живо, — тварь перебивает саму себя чужим голосом и вновь пришёптывает: — Ешь! Ешь меня! Пей меня, или остынешь, остынешь, останешься остовом, островом, острым сколом… Ричард заносит руку с кинжалом, но она слишком тяжела. Она как каменная глыба — не слушается, опускается, кинжал звякает о камень. — Твой дом под камнями, под обломками, под валунами, — нашёптывают ему в уши. — Пронеси-ка себя, каменного, до дома. Разгребёшь обрушенное? Повернёшь обвал вспять? — Пусти, — выдыхает он, не может выдохнуть, не может глотнуть воздуха: каменная пыль забила глотку, залепляет глаза, нос… нет, у него нет носа — только каменная глыба, он бежит на четырёх ногах, и копыта скользят по склону, он грохот, он пустота — нет, он Ричард, Ричард Окделл, память ворочает обломки мыслей, хватается за них — сын мой, исполните свой долг — Дикон, расскажи, расскажи о столице — отличный выстрел, юноша — и тело отзывается на эти мысли, оно живое, не каменное, его так легко ранить, искалечить, и он бежит, спасаясь от камней, пригибаясь, накрывая голову руками, падает, барахтается… Лоб упирается в гладкое, холодное. Зеркало. Это зеркало. Откуда? Ричард поспешно отшатывается и видит за стеклом своё бледное лицо: лоб в испарине, щёки пунцовеют пятнами румянца. Человеческое лицо. Хочется убедиться — он поднимает руку, трогает кончик носа, подбородок, натянувший кожу кадык. Ведёт рукой ниже, опуская взгляд, и — и отдёргивает, точно от огня. Мотает головой, хватает спёртый воздух ртом, замахивается — разбить, расколотить проклятое стекло, и его руку ловят, удерживают крепкие пальцы. — Ну что ж вы, юноша, — Алва смеётся, его хищное, прекрасное лицо в зеркале полно предвкушения. Глаза расширились и потемнели, ноздри раздуваются, рот… — Вы не туда смотрите, — дыхание обдаёт мочку уха теплом, и Алва ведёт ладонью Ричарда от шеи вниз, в ложбинке между двумя… ох, проклятье. В памяти мелькает Марианна, смеющаяся, с распущенными завязками корсета — Ричард тянул их подрагивающими пальцами, сдвигал его, высвобождая, приподнимая… Алва прижимает его ладонь, обхватывая ею полную, округлую, налившуюся грудь — его, Ричарда. Этого не может быть, это безумие — и всё же он чувствует упругую тяжесть в руке, и сосок твердеет, сладко покалывает под прикосновениями. — Сожмите, — шепчет Алва, стискивая Ричарда под грудью свободной рукой так, что трудно сделать вдох. — Вот так, — он немного отводит ладонь, зажимая сосок между мозолистыми пальцами Ричарда. — Потрите. Сделайте себе приятно. Ричард мотает головой, выдёргивает руку, пытается ударить — Алва, смеясь, ловит её вновь. — Неправильный выбор, — белая холёная ладонь спускается к животу, кольца холодят кожу вокруг пупка. — Что ж, как пожелаете. Рука скользит ниже, ещё ниже, ныряет между бёдер, и Ричарда прошибает дрожью невыносимого стыда. Не смотреть, только не смотреть… но там — там ведь тоже… — Славно, — пальцы поглаживают, надавливают. Обводят… там, где скользко, и пульсирует, откуда сочится влага — прямо на пальцы Алвы, и тот смеётся, вновь поднимает руку, прикасается к щеке Ричарда, проводя через неё блестящий след. — Надорэа, — выдыхает он — тягуче, совсем как Альдо… почему Альдо? — Подаришь мне наследников, Надорэа? По одному — за каждое покушение, за каждое отступление от клятвы. — Нет, — Ричард даже не может кричать, лишь сипит пересохшим горлом, мотает головой. — Неправильный выбор, — чёрная фигура Алвы за спиной отклоняется куда-то назад, и он тянет Ричарда к себе на колени. Тело, неловкое, неподатливое, валится, спина упирается Алве в грудь. Невозможно не смотреть перед собой, в стекло: ноги бессильно, бесстыдно раскинуты, так, что видны блестящие тёмно-розовые складки, и пальцы Алвы там, между… Алва вталкивает их глубоко, так глубоко, а большой палец прижимается снаружи, к чему-то округлому, плотному, медленно обводит, потирает… — и Ричард вновь давится сиплым криком, дрожит, пытаясь ухватиться за подлокотник, за ногу Алвы. Шорох ткани, крепкая хватка рук, приподнимающих под бёдра, жар впечатавшихся в кожу пальцев. Последним усилием Ричард дёргается, пытается вырваться, спрыгнуть, но ладони Рокэ будто каменные, и тёмная крупная головка скользит между складок. Ричард не может отвести взгляда от зеркала. Ричард закусывает губу, глотая вскрик — слишком хорошо, слишком мало, слишком тошно! — упирается ладонями в подлокотники и медленно, с натугой опускается. Мелко вздрагивает, хватает ртом воздух — и смотрит, смотрит, как член Рокэ входит в него всё глубже. Он… да, он, Ричард — растянут так, что почти больно, заполнен так, что трудно вдохнуть. Рокэ не спешит двигаться, лишь слегка приподнимает и опускает бёдра. Медленно ведёт ладонью по шее Ричарда, между лопаток, будто успокаивая бешено стучащий пульс. Ещё, ещё чуть — Ричарду жутко оттого, как быстро ему вновь становится мало. Он ёрзает, сжимается сильнее, приподнимается и насаживается сам, пытаясь сломать этот неспешный, мучительный ритм, кусает собственную ладонь. — Когда ты от меня понесёшь, твой живот начнёт округляться, твои соски припухнут и станут очень чувствительны, — рассеянно говорит Алва, покатывая сосок Ричарда между пальцами — и выпускает, вновь чтобы перехватить Ричарда под грудью, не дать упасть. — Сначала тебя будет мутить, не будет хотеться ничего, а потом жажда разгорится в тебе снова. Любопытно, как быстро ты начнёшь просить меня, чтобы я тебя поласкал. Никогда, шипит Ричард, и Алва легонько шлёпает лобок в тёмных волосках: — Неправильный выбор. Вы так пытаетесь не стонать, герцог Окделл, и так сладко хнычете… Кое-кто сказал бы, что вам не хватает выдержки. Ли, услышав ваши всхлипы, пожалуй, посоветовал бы мне быть с вами строже. А вот Эмиль был бы снисходителен к вашей юношеской горячности… Кровь шумит в ушах так, что слова сливаются в несмолкаемый гул — сквозь него прорывается тихое, короткое «Ричард», знакомое, но будто бы совсем иное, и Ричард цепляется за него, тянется к нему… Он хватает ртом воздух, надсадно дыша. Алвы нет, и зеркала нет, он сидит на полу, неловко подобрав под себя колени, и бёдра перепачканы семенем — его семенем. Он ощупывает себя со стыдным облегчением, убеждаясь: это его собственное тело. Он не камень. Не женщина. Он… кто он? Он шёл Дорогой Королев, выводя своего слепого эра из города… нет, его толкнуло в спину, он упал, растянулся на каменном склоне, стало больно и горячо… да нет же, он метался в жару, кто-то подносил кружку к его запекшимся губам, и чей-то голос сухо ронял: «Похоже на крысиный укус… гнилокровие — может статься, поздно уже, соберано…» Крыса. Вот же она. Это его келья в Лаик — вон и царапина на стене, над кроватью, а белая унарская куртка брошена в изножье. Только спит под тонким вытершимся одеялом не он, а крыса… да нет же, это он сам — ладонь под щекой, вихры растрепались, сопит тихонько… нет, на подушке не лицо, а острая крысиная мордочка. Кто-то отводит ему глаза. Булыжник так удобно ложится под руку — убить спящего? Или защитить? Он делает к постели шаг, другой. Наклоняется. Быстро, коротко касается губами тёплого лба, слышит тихое ровное дыхание. Крысиные черты истаяли, как и не было их. Унар Ричард спит. Унар Ричард ещё не выбирал. А он сам — вновь сделал неправильный выбор? Тогда почему ни одно чудовище из тех, что здесь обитают, не спешит ему об этом поведать, скалясь и сбивая дыхание от восторга? — Я не знаю, куда я иду, эр Рокэ, — говорит он, не особенно надеясь на ответ. Но слышит негромкое: — Иди, Ричард. Возвращайся. Дыши. И он дышит, медленно, глубоко. И открывает глаза. Надо быть Окделлом, юноша, говорит эр Рокэ, чтобы самому вдохнуть яд, предназначенный для другого. Ваш любезный друг, эр Август, даже не объяснил вам, как обращаться с подобными субстанциями? Лицо Рокэ бледнее обычного, и Лабиринт будто бы добрался до него через видения Ричарда, плеснул лиловым ему под глаза. Пальцы Рокэ холодные. Голова Ричарда горячая, тяжёлая, он прижимается к ним лбом, из памяти прорастает влажный мраморный бортик фонтана, раскрытый перстень на ладони, две белые крупинки. Что же он решил… успел ли решить хоть что-нибудь… Рокэ говорит: мне, что же, учить вас и ремеслу отравителя? Как вы смеете, сипит Ричард. И крепко сжимает ладонь Рокэ, лежащую на покрывале — и от ответного пожатия становится больно. Ричарду ещё не разрешают вставать, и Рокэ приходит по нескольку раз в день, трогает лоб, оттягивает веки, прощупывает шею. А после садится в кресло у кровати. Я что-то видел, пытается сказать ему Ричард, что-то вроде будущего — там, где я вас отравил, там, где я был с Альдо и Альдо стал королём… Рокэ слушает, не перебивая, но мысли Ричарда путаются, и когда Ричард в очередной раз сбивается, Рокэ пожимает плечами: Лабиринт навевает тягостные, причудливые грёзы, это известно. Когда я лежал между жизнью и смертью, мне виделся Леворукий — хорошо ещё, не в компании сотни кошек. В какой-то момент Ричарду до того изменяет здравый смысл, что он рассказывает и о видении у зеркала. Рокэ смеётся тихо, незло, и треплет его по волосам, и спрашивает, что он читал до того — о Сервилии или о Беатрисе Борраска? Ричард тоже смеётся, и гладит, гладит его ладонь в своей. Через три недели они уезжают в Фельп. Там, где Ричард Окделл не упал на каменистый склон, там, где Рокэ Алва не шагнул в разверзшуюся пустоту, прорастает густая, сочная, в человеческий рост трава.