Увольте меня немедленно

Город дышал октябрьской сыростью, и фонари растягивали на асфальте длинные, мокрые тени. Гермиона стояла под одним из них, воротник пальто поднят против пронизывающего ветра, и нервно теребила прядь волос. В кармане зажатый в потной ладони телефон показывал, что Джинни опаздывает уже минут на двадцать. Наконец, знакомый силуэт вынырнул из темноты. — Прости, прости, лекция затянулась и эти ужасные пробки! — Джинни, румяная от бега и холода, крепко обняла ее, привнеся в промозглый воздух шлейф чего-то цветочного и беззаботного. — Ты, как всегда, опоздала, — выдохнула Гермиона, не пытаясь скрыть раздражение. Нервы и так были натянуты как струна. — А ты, как всегда, ворчишь, — только хихикнула в ответ Джинни, легко взяв ее под локоть. — Да расслабься ты! Сейчас отдохнем! Она потянула ее к неприметной двери, над которой неоновыми буквами горело название Forbidden fruit . Из-за тяжелой двери доносился глухой, навязчивый бит басов. — Просто давай в этот раз не напиваться до чертиков, — шепнула Гермиона, замирая на пороге, — у меня завтра дела. — Разумеется, — подмигнула Джинни. — Вперед! Дверь отворилась, поглотив их, и звук обрушился с новой силой. Воздух стал густым, пропахшим духами, сигаретным дымом и чем-то еще — пьянящей смесью пота и свободы. Свет пробивался сквозь туман, выхватывая из полумрака барную стойку, где ловко жонглировали бокалами бармены в белых рубашках, и центральную площадку, пока еще пустую. Гермиона почувствовала, как под взглядами десятков невидимых глаз по коже побежали мурашки. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленках. — Пошли к барной стойке, — уже серьезно сказала Джинни, легонько подталкивая ее вперед. Джинни, не обращая внимания на охватившую подругу нервозность, весело подозвала бармена и, звонко щёлкнув языком, выпалила: — Две текилы! Соль, лайм, всё как положено! — Боже, Джинни, так сразу? — вздохнула Гермиона, с тоской глядя на её восторженное лицо. Ей хотелось провалиться сквозь землю, а не устраивать здесь праздник. — Конечно! Нам нужно как следует отметить твое трудоустройство! — Джинни игриво подмигнула. — Кстати, о чём мы... Что за работа? Ты так загадочно всё обставила, ничего не объяснила. Устроилась ассистентом к какому-нибудь помешанному профессору, который заставляет тебя разбирать архивы по ночам? Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается густой, предательский румянец. Она опустила глаза, разглядывая потёртую столешницу, на которой кем-то было выцарапано чьё-то имя. — Ну, как тебе сказать... — она сглотнула, чувствуя, как горло пересыхает от грохочущей музыки и собственного стыда. — Не совсем ассистентом... Она заставила себя поднять взгляд на подругу и, понизив голос почти до шёпота, проговорила: — Я устроилась танцовщицей. В стриптиз-бар. Лицо Джинни стало настоящей маской комического изумления. Её брови взметнулись к чёлке, а рот приоткрылся в беззвучном возгласе. Несколько секунд она молчала, переваривая услышанное. — Да ладно?! — наконец выдохнула она, и её голос прозвучал громче, чем хотелось бы Гермионе. — Ты? И стриптиз-бар? Серьёзно? Подруга, ты определённо не перестаёшь меня удивлять! Я думала, ты ночуешь в библиотеке, а ты, выходит, вот как проводишь вечера! Её смех прозвучал для Гермионы облегчающее привычно. Она потянулась через столик и сжала руку Гермионы. — Мне просто позарез нужны деньги, Джин, — тихо, с лёгким оттенком отчаяния в голосе, объяснила Гермиона, глядя на их сплетённые пальцы. — Стипендии не хватает даже на книги, а просить у родителей... — она покачала головой. — Я не могу. Не хочу быть для них обузой. Они и так отдали слишком много, чтобы я могла здесь учиться. Это... это просто работа. Временная. Ничего особенного. — Я бы никогда тебя не осудила, Миона, ­­– мягко сжала её руку Джинни. Они допили свои стопки, и мир начал медленно, но, верно, меняться. Острые углы тревоги и стыда в сознании Гермионы слегка сгладились, а грохочущая музыка из назойливого шума превратилась в соблазнительный ритм, отзывающийся в крови. Джинни, заметив перемену, снова схватила ее за руку. — Пошли! — крикнула она прямо в ухо, ее голос звенел от азарта, и тянула в самую гущу толпы, к сияющей в разноцветных лучах танцплощадке. Гермиона сначала сопротивлялась, но потом сдалась. Алкогольный туман в голове и заразительная энергия подруги сделали свое дело. Они влились в море тел, и через пару минут Гермиона уже смеялась, запрокинув голову, и двигалась в такт музыке, отбросив на время груз своих проблем. Она зажмурилась, позволяя ритму унести ее подальше от мыслей об учебе, долгах и завтрашнем дне. Именно в этот миг она снова почувствовала его. Чей-то цепкий взгляд. Он был подобен прикосновению раскаленного лезвия — интенсивному и болезненному. Он прожигал ее кожу сквозь дым и мигающий свет, заставляя нервно сбиться с ритма. Она бессознательно провела ладонью по плечу, словно стряхивая невидимую руку. — Что такое? — крикнула Джинни, заметив ее напряжение. — Ничего, — крикнула в ответ Гермиона, пытаясь вернуться к танцу, но теперь ее тело двигалось скованно. Это было невыносимо. Чувство, будто за тобой наблюдает хищник, затаившийся в тени джунглей. Она медленно, будто против своей воли, повернула голову, и ее взгляд, пробиваясь сквозь толпу и табачную дымку, наконец, нашел источник. В дальнем, слабо освещенном углу зала, у высокого столика, сидела женщина. Брюнетка. Ее волосы, густая масса темных кудрей, ниспадала на плечи, обрамляя лицо с резкими, словно высеченными из мрамора чертами. Она не пила, не разговаривала. Она просто сидела, откинувшись на спинку барного стула, одна длинная нога закинута на другую, и смотрела. Пристально. Не отрываясь. Ее темные, почти черные глаза были прикованы к Гермионе, и в них не было ни любопытства, ни одобрения, ни простого интереса. В них читалось холодное, аналитическое изучение. Их взгляды встретились на мгновение — столкнулись в пространстве между ними. Гермиона почувствовала, как по ее позвоночнику будто пробежал ток, смесь страха и чего-то необъяснимого, острого. Она первая отвела глаза, сердце бешено заколотилось в груди, сбивая ритм музыки. Ледяная сладость «Космополитена» смешалась со вкусом внезапной паники. Гермиона потягивала коктейль через соломинку, стараясь не смотреть в тот темный угол, но кожей спины все еще чувствуя на себе пристальный, обжигающий взгляд. Музыка, смех, гул голосов — все это сливалось в оглушительный фон, на котором ее собственное сердце отбивало тревожную дробь. — Пойдем со мной в туалет? — голос Джинни, близкий и пронзительный, на мгновение вернул ее к реальности. Прежде чем Гермиона успела что-то ответить, подруга уже схватила ее за запястье и потащила сквозь толпу, к отдаленному коридору, где висела табличка с силуэтом женщины. У входа в дамскую комнату Джинни, щебеча что-то о том, что нужно "освежить помаду", скрылась за дверью, оставив Гермиону одну в относительно тихом коридоре. Тишина здесь была обманчивой, приглушенный бас все равно вибрировал в стенах, отдаваясь в пятках. Гермиона прислонилась к прохладной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох. И снова почувствовала его. Тот самый взгляд. Он был плотным, осязаемым, как прикосновение. На этот раз он был прямо перед ней. Сердце ее пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что перехватило дыхание. Она резко обернулась, и мир замедлился. Перед ней, в нескольких сантиметрах, стояла Она. Та самая женщина. Вблизи ее черты были еще более поразительными — острые скулы, темные, почти черные глаза под идеально очерченными бровями, губы, изогнутые в едва уловимой ухмылке. От нее исходила аура такой неоспоримой власти и холодной уверенности, что воздух вокруг казалось стал гуще. Резкий поворот Гермионы оказался слишком стремительным. Пластиковый бокал, который она все еще сжимала в потной ладони, выскользнул из пальцев. Он опрокинулся, и все его содержимое — липкая, розоватая жидкость с кусочками льда, выплеснулось прямо на белоснежную, дорогую на вид шелковую блузку женщины. Хлопок льда о каменный пол прозвучал как выстрел. Гермиона застыла, глаза расширились от ужаса. Липкая прохлада мгновенно пропитала тонкую ткань, на груди женщины расползалось безобразное мокрое пятно. Наступила тишина. Не настоящая, конечно — музыка все еще гремела, но тишина здесь, в их маленьком пространстве. Женщина не отпрянула, не вскрикнула. Она медленно, очень медленно опустила взгляд на свою испорченную блузку, а затем так же медленно подняла его на Гермиону. Ее лицо было маской абсолютной, леденящей крови невозмутимости. Но в глубине темных зрачков вспыхнули крошечные искры чего-то опасного. Холодного гнева и интереса. — Простите, — прошептала Гермиона, и ее голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. — Я… я нечаянно. Женщина подняла руку, не сводя с нее глаз, и кончиками длинных, изящных пальцев легонько прикоснулась к мокрому пятну. Ее губы тронула тонкая, безрадостная улыбка. — Нечаянно, — повторила она. Ее голос был низким, бархатным и обволакивающим, как черный шелк. В нем не было ни капли тепла. — Какая удивительная случайность. — Давайте я помогу вам её застирать, — тут же выпалила Гермиона, всё ещё находясь в плену паники и чувства вины. Она инстинктивно потянулась рукой, словно желая стереть последствия своей неуклюжести, но её пальцы замерли в воздухе, не решаясь прикоснуться к мокрому шёлку. Женщина издала короткий, резкий смешок, в котором не было ни капли веселья. — Застирать шелковую блузку за три тысячи долларов? — она медленно, с преувеличенным вниманием окинула взглядом растерянную Гермиону, от её простых туфель до растрёпанных от танцев волос. — Милая, не стоит. Вы её добьёте окончательно. Ваши благие намерения обойдутся мне дороже самой блузки. Укол был точен и болезнен. Гермиона почувствовала, как щёки вновь пылают, но на смену смущению стремительно приходила досада. Алкоголь и стресс сделали её язык острее. — Тогда что вы тут забыли, раз вы такая богатая? — выпалила она, с вызовом глядя в тёмные глаза. — Или вам просто негде больше демонстрировать свой изысканный гардероб? Уголки губ женщины дрогнули, снова сложившись в ту самую хищную улыбку. Она сделала шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. От неё пахло дорогим холодным цветочным парфюмом, который теперь смешивался со сладковатым запахом пролитого коктейля. — Изучаю конкурентов, — отрезала она, её бархатный голос приглушился, становясь интимным в шуме клуба. Она обвела взглядом помещение — задымлённое, с потертой мебелью и кричащей неоновой вывеской у бара, и её презрение стало почти осязаемым. — Хотя этот, с позволения сказать, "клуб" конкурентов вряд ли имеет. Разве что соседнюю закусочную, где столь же бестолково разливают напитки. Её слова висели в воздухе, ядовитые и уничижительные. — А что привело сюда вас? — продолжила она, её взгляд скользнул по лицу Гермионы, будто читая скрытую там историю. — Если не секрет, конечно. Полагаю, не только выдающееся чувство ритма и неукротимое желание поливать окружающих алкогольными коктейлями. — Вас это не касается, — отрезала Гермиона, поднимая подбородок. В глазах у нее вспыхнули искры, и она уже собиралась выдать что-то еще более колкое, что-то про скучающих аристократок, не знающих, куда девать свои деньги, как дверь туалета с скрипнула, и в коридоре появилась Джинни. — Эй, ты чего тут? — весело спросила подруга, с любопытством переводя взгляд с Гермионы на незнакомку. Ее появление словно впустило в напряженное пространство между ними глоток свежего воздуха. Гермиона, не сводя глаз с брюнетки, сделала шаг назад, к Джинни. — Ничего. Болтаю с заносчивой богачкой, — произнесла она четко, вкладывая в слова всю накопившуюся досаду и уязвленную гордость. — Но наш разговор уже окончен. Она повернулась, демонстративно показав спину женщине, и, схватив за локоть удивленную Джинни, потянула ее за собой, прочь из коридора, обратно в оглушительный гул зала. Ее сердце бешено колотилось, а по спине бежали мурашки — часть от адреналина, часть от осознания собственной дерзости. Брюнетка не сделала ни шага. Она осталась стоять там же, у стены, с мокрым пятном на безупречном шелке. Но на ее губах, вместо гнева, играла странная, заинтересованная ухмылка. Такая дерзость, такая искра. Это было куда интереснее, чем подобострастные извинения, которых она ожидала. Она проводила взглядом двух девушек, пока они не растворились в толпе. Ее темные глаза, были прикованы к спине той, что осмелилась ей перечить. Рассвет был серым и холодным, словно город выдохнул за ночь всё своё тепло. Гермиона стояла на пустынном тротуаре, ежась в своём лёгком пальто и с тоской вспоминая о тёплой кровати. Голова гудела от текилы и недосыпа, а в кармане отчаянно звякали несколько жалких монет. Мысль о такси мелькнула и погасла — непозволительная роскошь. Сгорбившись, она побрела к автобусной остановке. Спустя пару минут, на пустынной улице появился полу пустой автобус, лениво подкатив к тротуару. Гермиона ввалилась внутрь, с наслаждением погрузившись в поток тёплого, спёртого воздуха. Она опустилась на первое попавшееся сиденье, закрыла глаза, но шестое чувство заставило её открыть глаза. И она увидела её. В двух рядах от неё, у окна, сидела та самая брюнетка. В полумраке салона её профиль казался ещё более резким и нереальным, как видение. Она была одета в тёмное, дорогое пальто, с идеальной осанкой. Она смотрела в запотевшее стекло, но, казалось, чувствовала на себе взгляд. Уголки её губ поползли вверх. Гермиона, движимая смесью остатков алкоголя в крови и утренней разбитости, не выдержала. — Если у вас блузка за три тысячи баксов, — её голос прозвучал хрипло в полу пустом салоне, — неужели нет своей машины с подогревом сидений? Брюнетка медленно повернула голову. Её тёмные глаза блеснули в тусклом свете ламп. — Милая, у меня есть машина. И не одна, — её бархатный голос был насмешлив. — Просто мою тачку сегодня утром по глупой случайности увез эвакуатор. Пришлось опуститься до уровня простых смертных. — Не умеете врать, так ещё и паркуетесь плохо? — фыркнула Гермиона, чувствуя, как нарастает раздражение. Эта женщина появлялась в её жизни с настойчивостью дурного сна. Но вместо ответной колкости брюнетка лишь оценивающе оглядела её с ног до головы, и её ухмылка стала шире, откровеннее. — А у тебя, я смотрю, острый язычок, — протянула она, и в её интонации появились нотки чего-то нового, игривого. — Такое не должно пропадать даром. Надо найти ему… другое применение. Более продуктивное, чем осыпать колкостями незнакомцев в общественном транспорте. Она произнесла это с таким намёком, что Гермионе стало вдруг не по себе. Это уже не было простой перепалкой. Это звучало как предложение или угроза. — Ага, конечно, — фыркнула Гермиона, уже поднимаясь с сиденья, так как автобус с скрипом подъезжал к её остановке. — Как только увижу вас с машиной — обязательно подумаю о новых применениях для моего языка. Она бросила это через плечо, стараясь, чтобы её голос звучал так же уверенно и язвительно, как у этой женщины. Резко дернув за шнур сигнала, она направилась к выходу, чувствуя на спине пристальный, обжигающий взгляд. Дверь с пневматическим шипением открылась, впуская порцию леденящего утреннего воздуха. «Что за странная, самоуверенная хамка?» — пронеслось в голове, пока она быстрыми шагами шла по почти безлюдной улице к своему дому. Стук её каблуков по асфальту отбивал ритм раздражения. Каждая встреча с этой брюнеткой оставляла после себя неприятный осадок — смесь унижения, злости и какого-то непонятного, щекочущего нервы возбуждения. Она вела себя так, будто весь мир был её личной игровой площадкой, а все окружающие — игрушками. Гермиона втолкнула ключ в замочную скважину, с силой повернула его и буквально ввалилась в свою маленькую, скромную квартирку. Тишина и знакомый запах домашнего уюта на мгновение обволокли её. Она сбросила пальто, позволив ему упасть на пол, потом туфли, которые отлетели в разные стороны. В ванной, глядя на своё отражение в зеркале — уставшее, с размазанной тушью и спутанными волосами, она снова мысленно вернулась к тому взгляду. К этому низкому, бархатному голосу, произносящему слова с таким двусмысленным подтекстом. «Надо найти ему другое применение». От одной только мысли по спине пробежали мурашки. С силой умывшись ледяной водой, словно пытаясь смыть с себя и остатки алкоголя, и навязчивые воспоминания о той женщине, Гермиона побрела в спальню. Она рухнула на кровать лицом в подушку, не в силах даже раздеться. Тело гудело от усталости, веки отяжелели. Но прежде, чем сон окончательно поглотил её, последней чёткой мыслью, пронесшейся в воспалённом мозгу, было: «Только бы не видеть её во сне».