Увольте меня немедленно

— Вставай. Пошли. Беллатрикс протянула руку. Жест был не предложением помощи, а очередным приказом, ожидающим немедленного исполнения. Её ладонь была открытой, но в этой простоте сквозила безоговорочная уверенность в том, что ей подчинятся. Гермиона, всё ещё парализованная шоком, машинально вложила свою холодную, дрожащую руку в её тёплую и твёрдую. — Куда? — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло и потерянно. — По дороге всё расскажу, — отрезала Беллатрикс, уже подтягивая её к выходу. — Мои люди соберут твои вещи. Эти слова, произнесённые с такой же лёгкостью, как "передай соль", вогнали Гермиону в ступор. — Вещи? — её глаза расширились от ужаса. — Куда мы едем??? Паника, острая и слепая, сжала её горло, перекрывая воздух. Комната поплыла перед глазами, сознание угрожающе затуманилось, готовое в любой момент отключиться. Беллатрикс, не обращая внимания на её состояние, решительно толкнула её к выходу, её голос не допускал возражений: — Я же сказала. По дороге объясню. Они вышли в коридор, и дверь квартиры Гермионы захлопнулась с финальным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба с её старой, пусть и трудной, но всё же понятной жизнью. Теперь её ждала дорога в никуда, с женщиной, чьи намерения были покрыты мраком, и с единственным обещанием – "объяснить по дороге". Беллатрикс накинула на плечи Гермионы огромный, безразмерный свитер, который пах дорогим кашемиром и её духами, и резко потянула к лифту. Девушка, всё ещё не оправившаяся от шока, позволила вести себя, как марионетку. — Беллатрикс… — сдавленно прошептала она, пытаясь найти в её глазах хоть намёк на ответ. Но женщина проигнорировала её, втащив в кабину лифта. Двери с шипением закрылись, отсекая последний клочок знакомого мира. Палец Беллатрикс, изящный и уверенный, потянулся не к кнопке с цифрой «1», а к самой верхней – к двадцатому этажу. Гермиона невольно округлила глаза. — Зачем… зачем мы едем на последний этаж? — её голос дрогнул. Ответом ей стало лишь ледяное молчание. Лифт с мягким гулом повез их вверх, этажи мелькали за стеклом, как кадры из чужого сна. Наконец, дверь открылась, и Беллатрикс снова потянула её за собой, но не к квартирам и не к запасному выходу на балкон. Они направились к тяжёлой, неприметной двери, ведущей на крышу. Гермиона почувствовала, как ноги подкашиваются от плохого предчувствия. Она вышла на пронизывающий ночной ветер, и её взгляду открылась сюрреалистичная картина. Прямо перед ними, занимая почти всё пространство плоской крыши, стоял вертолёт. Его лопасти ещё медленно вращались, издавая затихающий свист, а корпус мерцал в городских огнях, словно гигантский, приземлившийся ночной хищник. Воздух вибрировал от только что заглохших двигателей, пахло керосином и холодным металлом. К ним быстрым, чётким шагом подошёл мужчина в тёмной униформе и с лёгким, почтительным поклоном обратился к Беллатрикс: — Госпожа Блэк, всё готово. Можете отправляться. Беллатрикс молча взяла у него из рук компактную рацию и небольшой планшет. Затем она повернулась к Гермионе, которая стояла, словно вкопанная, не в силах оторвать взгляд от стальной птицы. — Гермиона, прошу на борт, — её голос прозвучал ровно, без намёка на обсуждение, и она коротко кивнула в сторону открытой двери вертолёта. Гермиона, всё ещё хромая, сделала несколько неуверенных шагов вперёд и замерла в метре от машины, уставившись на её блестящий борт с немым ужасом. Она чувствовала себя не героиней боевика, а мышкой, которую ведут к пасти огромной, непонятной механической кошки. Беллатрикс с раздражённым вздохом закатила глаза. — Что ты стоишь, как истукан! — её голос резко сменился с делового на нетерпеливый. — Помоги даме! Как по щелчку пальцев, тот самый мужчина тут же ринулся к Гермионе. Аккуратно, но твёрдо взяв её под локоть, он помог ей преодолеть последние сантиметры и подняться на борт. Её пальцы вцепились в холодный металл поручня, когда она неуклюже вползла внутрь. Мир сузился до тесного, продуваемого ветром салона, гула готовящихся к работе турбин и осознания того, что пути назад больше нет. Беллатрикс шагнула в вертолёт за Гермионой, и тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась, окончательно отсекая их от привычного мира. Женщина пристегнула девушку и прошла на место пилота, все её движения были выверенными, она точно делала это не впервые. Надев наушники, она пробежалась взглядом по приборам, её пальцы уверенно скользнули по тумблерам. Затем она повернула голову и улыбнулась Гермионе – улыбкой, в которой читалась не только власть, но и неподдельный детский азарт. — Полетаем? — бросила она, и в её глазах вспыхнули огоньки. С этими словами Беллатрикс плавно взялась за штурвал. Раздался нарастающий рёв турбин, и вертолёт содрогнулся, а затем оторвался от бетонной поверхности крыши. Невесомость на мгновение вдавила Гермиону в кресло, а потом резко отпустила. Сердце её колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Палитра чувств, захлестнувших её, была оглушительной и противоречивой. С одной стороны, она была в ужасе и все ее нутро кричало о том, что она заперта в металлической коробке, летящей в ночь с женщиной, чьи намерения были загадкой. Это был страх перед неизвестностью, перед потерей контроля, перед головокружительной высотой. Но с другой, сквозь этот леденящий страх, пробивался дикий, необузданный восторг. Восторг от того, что город внизу превратился в россыпь сверкающих огней, от свиста ветра в иллюминаторе, от невероятной силы, с которой они рассекали ночное небо. И в центре этого хаоса чувств была она – Беллатрикс, спокойная и собранная у штурвала, королева этой стальной птицы и, по всей видимости, всей её судьбы. Гермиона сидела, вцепившись в подлокотники, разрываясь между желанием зажмуриться от ужаса и невозможностью оторвать взгляд от захватывающей дух панорамы и от профиля женщины, которая снова, как всегда, перевернула её мир с ног на голову. Первые минуты полёта Гермиона провела, вцепившись в подлокотники, каждый нерв напряжён до предела. Рёв двигателей, казалось, вытеснил из кабины весь воздух, оставив лишь вибрацию, пронизывающую всё тело, и огни мегаполиса, тающие внизу, как расплавленное золото. Она украдкой наблюдала за Беллатрикс: та сидела, погружённая в пилотирование, её профиль в свете приборной панели был резким и невозмутимым. Ни слова, ни взгляда. Час сменился другим. Монотонный гул, укачивающая темнота за иллюминатором и полное отсутствие объяснений начали делать своё дело. Первоначальная паника, выгорев, сменилась странным оцепенением. Не было смысла спрашивать, не было сил бояться. Была только бесконечная ночь и женщина у штурвала, ведущая её в никуда. К третьему часу напряжение начало медленно растворяться в усталости. Веки Гермионы отяжелели, дыхание выровнялось. Она откинулась на спинку кресла, глядя на мерцающие огни какого-то далёкого города, проплывающего внизу, как россыпь бриллиантов на чёрном бархате. А под конец этого четырёх с половиной часового путешествия, когда первые краски зари начали размывать линию горизонта, истощённое тело взяло верх над встревоженным разумом. Дыхание Гермионы стало глубоким и ровным, пальцы разжались, и она провалилась в тяжёлый, безмятежный сон под убаюкивающий гул турбин, не замечая, как уголок губ Беллатрикс тронула едва заметная, невольная улыбка. Гермиону разбудил резкий, отрывистый звук – щелчок расстёгивающихся ремней безопасности. Она медленно открыла глаза, и мир проплыл перед ней, не сразу вставая на свои места. В опасной, сокрушительной близости от её лица было другое лицо – Беллатрикс. Тёмные глаза изучали её, пока она спала, и теперь, пойманные на месте преступления, не выражали ни смущения, ни интереса. Лишь лёгкая тень чего-то невысказанного мелькнула в их глубине и тут же исчезла. — Мы прилетели. Пошли. Она произнесла это тихо, и её дыхание, тёплое и с лёгким оттенком кофе, коснулось щеки Гермионы. Но прежде, чем та успела среагировать на эту внезапную интимность, Беллатрикс уже отстранилась, дав ей пространство для манёвра, снова возводя между ними невидимую стену. Гермиона сонно поднялась с кресла, её тело ныло от долгой неподвижности. Она потянулась, чувствуя, как затекшие мышцы спины и плеч просят пощады. Затем, всё ещё не до конца проснувшаяся, она вышла из вертолёта. Утренний воздух ударил в лицо – свежий и немного соленый. Они снова оказались на крыше, но это была уже не знакомая крыша её дома. Вместе они молча спустились в лифт, и тишина между ними снова стала густой и звенящей, наполненной вопросом: "Где мы?" — Мы в Швейцарии. Сегодня мы отдыхаем, завтра тебя лечат лучшие врачи. Беллатрикс произнесла это с такой же будничной интонацией, с какой можно было бы сообщить о расписании автобусов. Она вышла из лифта в роскошный, устланный коврами коридор, даже не обернувшись. Гермиона застыла на месте, словно её ударили током. Мозг отказывался воспринимать эти слова. — Где, блять? — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Какой ещё Швейцарии?! — Ну, ты подвернула ногу, — Беллатрикс остановилась и бросила на неё короткий, скучающий взгляд через плечо. — Вот я тебя и лечу. — Ты с ума сошла??? — это был уже не вопрос, а выдох полного, абсолютного неверия. — Лечить ушиб ноги в Швейцарии? На частном вертолёте? Беллатрикс скривилась, будто услышала что-то неприятное. — Я забочусь о своих работниках, — произнесла она ровно, как будто зачитывала корпоративный устав. В этот момент лифт, наконец, прибыл на их этаж. Двери легко разъехались, открывая вид на безупречно отделанный холл. — Встретимся внизу, в главном холле, через час, — бросила Беллатрикс, уже отдаляясь по коридору, её каблуки бесшумно утопали в густом ворсе. — Тебе всё покажут. И она исчезла за поворотом, оставив Гермиону стоять одну посреди незнакомой роскоши, с одним лишь чемоданом, больной ногой и кашей в голове, где смешались шок, ярость и полное, оглушительное недоумение. Рядом с ней материализовался, словно из воздуха, улыбчивый мужчина в безупречной форме портье. Он склонился в лёгком, профессиональном поклоне и изящным жестом указал на одну из дверей. — Это наш люкс, — начал он, распахивая дверь, и его речь полилась плавным, заученным потоком. — Обратите внимание на панорамные окна с видом на горы. Здесь у нас мини-бар, укомплектованный по высшему разряду, а вот спальня… Голос его стал фоновым шумом, потому что у Гермионы буквально отвисла челюсть. Она переступила порог и замерла, озираясь по сторонам. Номер был не просто шикарным. Он был воплощением той тихой, недостижимой роскоши, которую она видела только в глянцевых журналах. Всё было выдержано в светлых, кремовых тонах. Ноги утопали в мягком ковре, огромные окна открывали вид на заснеженные пики гор. Воздух был напоен лёгким ароматом свежего белья и дорогого дерева. Она медленно прошлась по гостиной, её пальцы машинально провели по столешнице из полированного мрамора. Это был сон. Он должен был быть сном. — …и вот здесь лежат ваши наряды для завтрака, — портье подытожил свою речь, указывая на широкую кровать, где были разложены несколько комплектов одежды – изящные блузки, мягкие кашемировые кардиганы, идеально сидящие брюки. Всё выглядело дорого, стильно и главное её размера. — С… спасибо! — наконец выдавила она, и её голос прозвучал неестественно громко в этой торжественной тишине. Мужчина снова улыбнулся, кивнул и бесшумно удалился, оставив её одну в этом огромном, прекрасном и абсолютно нереальном пространстве. Гермиона стояла посреди комнаты, чувствуя себя Золушкой, которую по ошибке завезли не в замок, а в параллельную вселенную, где её бесячая преподша вдруг стала феей-крёстной с манией величия и доступом к безлимитному бюджету. Гермиона быстро ополоснулась под душем, смывая с себя остатки сна, и снова застыла в спальне, разглядывая разложенные на кровати наряды. Её пальцы скользнули по шёлку нежно-голубой блузки и мягкой ткани тёмно-серой юбки миди. Выбор был сделан интуитивно. Одевшись, она, всё ещё аккуратно прихрамывая, медленно, но уверенно спустилась в главный холл. И она уже ждала. Беллатрикс стояла у массивного камина, её поза была непринуждённой, но от этого не менее властной. На ней была чёрная шёлковая рубашка, расстёгнутая на неприлично большое количество пуговиц, обнажающая ключицы и намёк на кружевной бюстгальтер. Сверху был наброшен идеально сидящий пиджак того же цвета. Но больше всего Гермиону поразило её лицо. Уголки губ были приподняты в лёгкой, беззаботной улыбке, а в глазах, обычно холодных и оценивающих, плескалось странное, тёплое удовлетворение. Она выглядела не как строгий профессор или грозная хозяйка клуба. Она выглядела, как женщина, ожидающая кого-то особенного. И этот взгляд был прикован к Гермионе. — Стоило тебя предупредить, что завтрак будет не в официальной атмосфере, — бросила Беллатрикс, её голос прозвучал приглушённо в просторном холле. — А только для нас двоих. Гермиона открыла рот, чтобы что-то сказать – вопрос, протест, просто выразить нарастающее недоумение, но Беллатрикс уже взяла её за руку. Её пальцы сомкнулись вокруг запястья Гермионы не грубо, но твёрдо, без возможности отступить. — Пошли, нас уже ждут. Они снова зашли в лифт. Пальцы Беллатрикс, привычные и уверенные, снова потянулись к самой верхней кнопке. На этот раз они ехали молча, но тишина между ними была иной – не напряжённой, а полной предвкушения. Гермиона, словно загипнотизированная, села на своё место в вертолёте и уже сама, без напоминаний, защёлкнула ремни. Следом за ней поднялась Беллатрикс. Она наклонилась, и её парфюм – холодный, древесный, на мгновение окружил Гермиону. Она проверила, как та пристёгнута, коротким, профессиональным движением, и её пальцы едва коснулись пряжки. — В этот раз полет не будет таким долгим, — сказала она, занимая своё место. И она не обманула. Вертолёт плавно набрал высоту, и вскоре под ними проплыли уже не бескрайние просторы, а ухоженные альпийские луга и тёмные пятна лесов. Полёт длился не больше двадцати минут, прежде чем они начали снижаться, направляясь к освещённой солнцем посадочной площадке, расположенной на территории огромного, величественного частного дома, стоящего в полном одиночестве на склоне горы. Беллатрикс легко спрыгнула на землю и, обернувшись, протянула Гермионе руку, помогая ей осторожно спуститься с вертолёта. Её хватка была твёрдой и уверенной, будто она боялась, что та упадёт, даже стоя на твёрдой земле. Они спустились по широкой каменной лестнице, ведущей с вертолётной площадки, и оказались внутри. Дом был не просто шикарным. Он был безупречным. Минималистичная архитектура, панорамные окна от пола до потолка, сквозь которые открывался вид, от которого перехватывало дух – заснеженные пики гор, упирающиеся в лазурное небо. Воздух был наполнен тишиной и запахом старого дерева и свежего воска. Беллатрикс провела её в гостиную, где главным украшением был именно этот вид, обрамлённый, как картина в музее. Они сели за низкий стол из тёмного полированного дуба. Почти сразу же, словно появляясь из самой тишины, к ним подошёл официант в безупречно белой униформе. — Чего изволите? Чай? Кофе? — его голос был тихим и почтительным. Беллатрикс откинулась на спинку кожаного кресла, и на её губах расплылась та самая, хитрая и самоуверенная улыбка. — Мы с моей спутницей, — она сделала лёгкий акцент на этих словах, — начнём день с шампанского. И сырную нарезку с фруктами, — кивнула она официанту, даже не глядя на Гермиону, как будто её согласие было само собой разумеющимся. Официант молча склонил голову и удалился. Гермиона сидела, не в силах оторвать взгляд от мощи Альп за окном, чувствуя, как реальность снова уплывает из-под ног. Шампанское. В десять утра. В Швейцарии. С Беллатрикс Блэк. Её жизнь окончательно превратилась в сценарий, который писала не она. Гермиона медленно развернулась, оторвав взгляд от завораживающей панорамы гор, и уставилась на Беллатрикс. Она не просто смотрела — она впивалась в неё взглядом, пытаясь разгадать эту загадку, завернутую в шёлк и власть, которая с такой лёгкостью перекраивала реальность под себя. Беллатрикс почувствовала на себе этот пристальный, почти физически ощутимый взгляд. Она не подняла глаз от меню, но её губы дрогнули в лёгкой, самодовольной усмешке. — Шампанское с утра, — произнесла она, наконец подняв на Гермиону взгляд, полный озорного веселья, — полезно для пищеварения. И для… восприятия неожиданных поворотов судьбы. Она сказала это с такой непоколебимой уверенностью, словно цитировала медицинский трактат, а не собственную прихоть. В её тоне не было и тени сомнения. Для неё бутылка шампанского на рассвете в швейцарских Альпах была такой же нормой, как для других – чашка кофе. И этим жестом, этой фразой она снова мягко и неуклонно напомнила Гермионе, чьи правила действуют в этой игре. Девушка выдохнула. Длинный, глубокий выдох, с которым, казалось, из неё вышло всё напряжение последних суток – страх, ярость, попытки сопротивления. Что бы ни затеяла Беллатрикс, бороться с этим здесь и сейчас было бесполезно. И вместо того, чтобы сжиматься в комок ожидания, она решила сделать то, что казалось немыслимым: отпустить ситуацию. Просто жить в этом сюрреалистичном моменте. И словно по волшебству, в этот миг вернулся официант. С беззвучной грацией он расставил на столе хрустальные бокалы, в которые с лёгким шипением плескалось золотистое шампанское, и изысканную тарелку с сырами, свежим инжиром и виноградом. Беллатрикс легко взяла свой бокал. Она не произносила тостов. Она просто подняла его в воздух – молчаливый, элегантный жест, и отпила первый глоток, её взгляд поверх края бокала был прикован к Гермионе. И Гермиона, повинуясь незримому импульсу, последовала её примеру. Она подняла свой бокал. Хрусталь был удивительно тонким и лёгким в её пальцах. Она сделала глоток. Искристые пузырьки ударили в нёбо, щекочущие и свежие, с лёгкой кислинкой. Это было не просто шампанское. Это было вкус странной, новой свободы, которая пришла вместе с ней. Вкус момента, который принадлежал только им, здесь, на краю света, затерянные среди вечных снегов. После завтрака, больше похожего на изысканный ритуал, Беллатрикс жестом пригласила Гермиону следовать за собой. Они прошли через серию тихих, залитых светом коридоров в другую часть дома, где воздух стал влажным и тяжёлым, пахнущим ароматическими маслами и теплом. Их встретили две женщины в белых, струящихся одеждах. Их улыбки были безмятежными, а движения – плавными и беззвучными. Беллатрикс коротко кивнула одной из них, и они молча разошлись в разные стороны, словно это было заранее оговорённым планом. Гермиону проводили в небольшую, уютную комнату с приглушённым светом. Одна из женщин мягко объяснила на ломаном английском, жестом показывая на сложенный халат: — Для вас массаж. Пожалуйста, разденьтесь. Гермиона на мгновение застыла, но, вспомнив своё решение "отпустить ситуацию", лишь молча кивнула. Она сняла с себя дорогой шёлк и тонкую шерсть, чувствуя странную уязвимость и лёгкость. Затем она накинула на голое тело предложенный халат – невероятно большой, тёплый и пушистый, из махровой ткани высочайшего качества. Ткань мягко обволокла её, как объятие, утопая в своей пушистости и даря чувство защищённости и полного отрешения от внешнего мира. В этом роскошном халате она чувствовала себя одновременно и ребёнком, закутанным в одеяло, и участницей какого-то древнего, таинственного обряда, который устраивала для неё Беллатрикс. Гермиона вышла в общую зону, и её взгляд сразу же встретился с Беллатрикс. Та стояла, непринуждённо опершись о косяк двери, закутанная в идентичный пушистый махровый халат. И тут до Гермионы дошло с обжигающей ясностью: они обе голые. Их от друг от друга разделяет лишь тонкий слой ткани. От этой мысли по её коже пробежали мурашки, а щёки залил густой, предательский румянец. Она закусила губу, пытаясь подавить нахлынувшую волну смущения и чего-то ещё, более острого и постыдного. — Надо гнать эти чёртовы пошлые мысли, — яростно приказала она себе. Но когда её взгляд снова встретился с тёмными глазами Беллатрикс, она с ужасом поняла: та всё видела. Видела её замешательство, её румянец, будто прочитала каждую пошлую мысль, как открытую книгу. И в ответ её губы растянулись в откровенно довольной ухмылке. Она не сказала ни слова, но её молчание было красноречивее любых слов. В этот момент появились массажистки. С тихими, успокаивающими улыбками они проводили их к двум столам, застеленным мягкими простынями. Гермиона легла на живот, уткнувшись лицом в специальную подушку, всё ещё чувствуя жар на своих щеках. Но затем начался массаж. И всё остальное перестало иметь значение. Тёплые, натренированные руки коснулись её спины, и Гермиона почувствовала, как всё напряжение – зажатые от бесконечной учёбы мышцы, стресс от финансовых проблем, нервная дрожь от постоянного противостояния с Беллатрикс, начало растворяться под этими волшебными пальцами. Это было не просто приятно. Это было божественно. С каждым движением она чувствовала, как её тело становится тяжёлым, затем мягким, а потом и вовсе невесомым, а разум погружается в пучину блаженства. Так глубоко и полностью, она ещё не расслаблялась никогда. Женщины вышли из таинственного полумрака массажного кабинета, их тела стали лёгкими, а мышцы – податливыми и расслабленными. Они снова устроились у панорамного окна, залитые теперь уже ярким полуденным солнцем, которое слепило своим отражением в бирюзовой глади озера. Беллатрикс, с лицом, выражающим полное, безмятежное удовлетворение, жестом подозвала того же официанта. — Повторите, пожалуйста, нам шампанское, — сказала она, и в её голосе звучала тёплая, раскатистая нота, которой Гермиона раньше не слышала. Новая, охлаждённая бутылка появилась на столе почти мгновенно. И понеслось. Лёд был растоплен, барьеры смыты дорогим алкоголем и невероятной атмосферой этого места. Они болтали. Сначала осторожно, потом всё свободнее. Не о работе, не об университете, не о своих сложных ролях. О чём-то незначительном, смешном, о книгах, о путешествиях. Смех Гермионы становился громче и искреннее, её жесты – размашистее. Бокал за бокалом, золотистая жидкость искрилась в хрустале, а потом исчезала. Казалось, они опустошили уже не одну бутылку. Мир за окном поплыл в лёгкой, приятной дымке, а фигура Беллатрикс напротив стала более размытой, но от этого, какой-то более настоящей, лишённой своих обычно острых краев. В воздухе витал не просто запах шампанского, а ощущение хрупкого, пьянящего перемирия, рождённого среди швейцарских Альп. Гермиона беззаботно смеялась, откинув голову назад, её тело растекалось по мягкому креслу, как тёплый воск. Все мускулы, ещё недавно скованные стрессом, теперь были расслаблены шампанским и блаженной атмосферой. Она чувствовала себя лёгкой, и почти невесомой. Беллатрикс наблюдала за ней с тем же скрытым интересом, уловив момент, когда девушка полностью отпустила контроль. — Предлагаю послеобеденный сон, — её голос прозвучал бархатно и чуть хрипло от выпитого. — Встретимся на ужине. — На её губах играла знакомая ухмылка, но сейчас в ней не было меньше насмешки, а скорее предвкушение. — По рукам, — устало, но с лёгкой улыбкой протянула Гермиона. Они поднялись и разошлись по коридору к своим номерам. Гермиона остановилась у своей двери, и Беллатрикс, проходя мимо, достала из кармана халата ключ-карту. — Твой ключ. Добрых снов, — она протянула карту, и её ухмылка стала ещё шире, будто она отпускала какую-то двусмысленную шутку. Она уже сделала шаг, чтобы уйти, как вдруг Гермиона потянула её за рукав махрового халата. Движение было резким, импульсивным, рождённым в винной смеси храбрости и внезапной, нестерпимой близости. — Добрых, как же, — прошептала Гермиона, её голос был низким и хриплым. Она потянула Беллатрикс к себе, затягивая её в полумрак своего номера. Дверь с глухим щелчком захлопнулась, и тихий звук поворачивающегося ключа в замке прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине коридора. Беллатрикс, отшатнувшись от неожиданного рывка, спиной уперлась в край кровати и мягко осела на матрас. В её глазах, обычно таких собранных и насмешливых, мелькнуло редкое удивление, быстро сменившееся тёмным, жадным интересом. Гермиона, не теряя инициативы, приподняла полы своего халата и устроилась у неё на коленях, вплотную прижавшись к ней. Шампанское и расслабленность придали её голосу новую, хриплую уверенность. — Смотри-ка, — прошептала она, её пальцы потянулись к поясу на халате Беллатрикс. — Сон как рукой сняло. Беллатрикс застыла, наблюдая за каждым её движением, как хищница, позволяющая добыче подойти поближе, прежде чем нанести решающий удар. Её дыхание стало чуть глубже, но тело оставалось неподвижным. Гермиона расстегнула один, а затем и второй узел. Халат разошёлся, обнажив не всю кожу, но достаточно – тёмное кружево бюстгальтера, изгиб талии, гладкую кожу живота. Поле для видимости и, что куда важнее, для фантазии было более чем приличное. И тут, прежде чем она успела развести полы халата окончательно, рука Беллатрикс молниеносно сомкнулась на её запястьях. Железная хватка, не грубая, но неоспоримая, остановила её. В следующее мгновение мир Гермионы перевернулся. Беллатрикс, с кошачьей силой и грацией, перевернула её и навалилась сверху, прижав к матрасу. Её тёплое, сильное тело стало тяжёлой, неоспоримой реальностью. — Ты такая нетерпеливая, — прошипела Беллатрикс, и её голос, низкий и бархатный, прозвучал прямо у уха Гермионы, отсылая по коже мурашки. Её свободная рука медленно, лениво провела вдоль тела Гермионы, от ключицы, скользнула по груди, едва касаясь соска через тонкую ткань халата, и дальше, к животу. Каждое прикосновение было пыткой, одновременно распаляя и без того взвинченные нервы. Гермиона застыла в ожидании, её тело было напряжено, как тетива лука, а ноги инстинктивно расставлены, подчиняясь немому приказу, который она прочла в прикосновениях Беллатрикс. Каждая клетка её существа кричала о продолжении, о том, чтобы эта пытка наконец закончилась. Но вместо этого Беллатрикс улыбнулась. Это была не та, тёплая улыбка, что была за шампанским. Это была её коронная ухмылка – острая, самодовольная и безжалостная. Она плавно поднялась с кровати, её движения вновь обрели ту кошачью грацию и полный контроль, будто последние несколько минут были лишь иллюзией. Она поправила свой халат, запахнув его с театральной неспешностью, скрывая кожу, что только что была так близко. — Встретимся на ужине, — бросила она через плечо, и её голос снова стал ровным и властным, без намёка на хрипоту желания. И она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Гермиона осталась лежать на смятых простынях, одна, взвинченная до предела и оставленная в самом пике напряжения. Её тело горело, а в ушах стоял оглушительный гул неудовлетворённости. Она с силой сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Чёрт! — это слово вырвалось у неё с таким яростным шипением, что, казалось, могло воспламенить воздух. Она ненавидела её. Ненавидела эту женщину всеми фибрами своей души. Ненавидела за эту власть, за эту способность доводить её до края и затем холодно отступать, оставляя её один на один с бурей, которую сама же и разожгла. Это была не просто игра. Это была пытка. И самой ужасной её частью было осознание, что даже в этой ярости, она уже ждала их следующей встречи.