Хэллоуинские зарисовки

Тьма в новом логове Лазурного была густой и почти осязаемой, но в одном из его малых пещер, прорезался резкий, почти истеричный голос. — Ааа, гуй тебя! Достали уже, сука, эти тыквы... Колются, как чёртовы демонические шипы! Блять! Ци Жун, Демон Лазурного Фонаря, сидел на корточках на голой земле. Его лицо, с вечно капризный выражением, было искажено гримасой раздражения. В руках он сжимал крупную, пузатую тыкву. Рядом валялся короткий кинжал, а на земле лежала горсть бесформенных оранжевых обрезков. Он ворчал, ругался сквозь зубы, проклиная всё на свете: неудобный овощ, осенний холод и собственную внезапно нахлынувшую доброту. Собственно, эта самая доброта спала неподалёку. Маленький Гу Цзы, укутанный в слишком большую для него накидку, дремал, прислонившись к камню. Его ровное дыхание казалось единственным тихим звуком в этом мрачном месте. — Но Цзы, холодно... — пробормотал мальчик во сне, съёживаясь. Ци Жун замолчал на середине ругательства. Его острый взгляд метнулся на спящего ребёнка. Что-то неуловимо дрогнуло в его глазах, застывших в вечном недовольстве. — Молчи уже, мелюзга, — прошипел он, но уже без прежней злобы. — Мешаешь Великому мне работать... Гуй бы побрал эту тыкву. Он снова взялся за нож, и его движения, хоть и всё ещё резкие, стали точнее. Грубые пальцы, привыкшие сжимать рукоять оружия и высекать губительное лазурное пламя, с неожиданной аккуратностью выскребали из тыквы липкие внутренности. Он вырезал на боку корявое, злое лицо — ну, а каким ещё ему быть? — с прорезями для глаз и оскаленным ртом. — Так-с... Свеча? — вдруг фыркнул он сам себе. — Кому нужны эти дурацкие свечи? Сгорят — и всё. Ненадёжно. Он отставил готовую тыкву в сторону и на мгновение замер, глядя на свою ладонь. Затем его пальцы сжались в кулак, и между ними пробилась тонкая струйка холодного, призрачного света. Не яростный шквал пламени, каким он испепелял неугодных слуг, а всего лишь маленький, послушный лепесток огня. — Ладно уж... получи, раз уж начал, — пробормотал он, направляя искру в пустую тыкву. Внутри полого овоща лазурный огонёк замер, не колыхаясь от ветра. Он не горел жарко, как обычный огонь, а скорее струился, наполняя тыкву фосфоресцирующим, призрачным сиянием. Зловещие прорези на кожуре ожили, отбрасывая на землю и лицо спящего Гу Цзы не страшные, а мягкие, умиротворяющие тени. Ци Жун с нескрываемым отвращением стряхнул с рук тыквенные волокна и грубо сунул готовый фонарь под бок мальчика. — На! Грейся своим дурацким фонарём. И только вздумай его разбить, я тебе уши оторву! Не смотря на брань и угрозы, его голос снова сорвался на шёпот. Он смотрел, как свет от его собственного, проклятого пламя озарял безмятежное лицо Гу Цзы, отгоняя ночной холод и мрак. И на его вечно сердитом лице, всего на мгновение, не было ничего, кроме странного, неумелого умиротворения. Его лазурный огонь, символ ужаса и плена, в эту ночь стал просто светом. Просто теплом. Для одного-единственного человека в этой тьме.