На службе у боли

      Туман сгущался над мостовой, пронизывая каждую прорезь меж полувековых камней. В самой простенькой обуви ощущался каждый изгиб под ногами — неприятно, но лишь на это хотелось обращать внимание, проходя мимо дам, идущих под руку со своими мужьями и демонстративно показывающих, что:       Они знают, кто она.       Они знают, что она бесчестная.       Они знают, что порядочны и от того задирают нос.       Ее почти выцветшее алое платье на фоне серых фасадов было таким же опознавательным знаком, как и клеймо на скоту в загонах.       — Элейн, сегодня зайду к тебе с парой серебряных монет, — чуть дальше девушку встречал голос постояльца, вечно бегающего к ней в трактир после похлебки от тихо умирающей супруги.       В ответ уже отточенная улыбка с ноткой игривости и играющий взгляд. Нельзя терять клиентов, нельзя терять еду.       Какой-то торговец, выставлявший кур, не смог стерпеть такого поведения. Плюнул ей под ноги, прошипел что-то колкое и презрительно посмотрел ей в след. Чуть позже он подойдет к неверному мужу, крикнувшему ей, дабы обсудить её порочность.       Для них она всегда будет вещью. Элейн — это не личность, это — тело, которое может купить каждый за горстку медяков. Грязная, непристойная, само её появление — оскорбление их благопристойности. Таких, как она, не принимают, не обслуживают и не лечат. Если и искать помощи, то лишь у равных ей.       Она впервые шла на отшиб города; со слов её коллег, других проституток, там жил человек, из чьих окровавленных рук боялись брать даже золотые монетки — вера не позволяла. После буйного посетителя уже и вариантов не оставалось, как двинуться с опухшим пальцем на встречу палачу. Это была ирония судьбы: единственный, кто мог исцелить её тело, был человек, чья работа заключалась в его уничтожении.       Элейн свернула на улицу отверженных, где дома кривились, словно стыдясь собственного существования. Воздух здесь был гуще; в нём витала пыль и зловонный запах бедности и тихого отчаяния. Здесь на неё не смотрели, здесь её не видели вовсе, здесь она была своей.       Приблизившись к каменному строению, она видела не зловещий особняк — только отчуждённость. Её костяшки пару раз ударили по громоздкой древесине в ожидании.       Когда дверь открылась и в темноте показались уставшие желтые глаза, она притихла, пытаясь подобрать слова между горьким и циничным пониманием.       — Нежданная гостья в час, когда сама ночь задерживает дыхание,— его голос был бархатным, глубоким, словно доносился из глубины склепа.       Он отступил с изящным жестом, пропуская её внутрь; дверь угрюмо закрылась за её истощенной спиной. Теперь свечи столь теплого оттенка так мрачно освещали обитель, что становилось страшно, особенно после каждого воспоминания о его службе. Она наслышана о его любимом деле — о коллекции частей останков разных людей и животных или, как бы сказал он сам, о коллекции историй.       — Благодарю, что почтили мой скромный кров своим визитом; моё имя — Кирилл Чудомирович Флинс, — следом легкий, почти незаметный поклон.       Его взгляд был непривычным, от того пугал больше остальных.       Элейн, сбитая с толку такой речью, молча протягивает ему изуродованную руку и с подобием спокойствия лепечет:       — Ты… исправляешь такие вещи? — голос хриплый и недоверчивый, почти испуганный.       — Исправляю. Эта синева лишь очередная нота вне тональности, — его руки коснулись увечья, осматривая, — вы позволите мне исправить эту симфонию плоти?        — Я за этим и пришла… — столь красивый говор, слетающий с чужих губ, то ли манил, то ли напрягал, это было слишком странным явлением.        Флинс подводит её к столу, усаживая на покачивающийся стул, все движения столь плавные, что напоминали хищника в засаде. И это было необычно: его касания не были пропитаны похотью, его изучающий взгляд был без желания раздеть, его манеры не были грязной эротической игрой. С ней редко так учтиво обходились.        — Будет больно? — почти шепотом бормотала проститука.        — Да, но лишь на короткое мгновение. Я прошу вас воспринимать это как напоминание о том, что вы ещё живы, — его взгляд лег в её собственные глаза, будто лишний раз успокаивая, — вы готовы?        Элейн с трудом сглотнула слюну, кивнула и зажмурилась, чувствовала, как мужские пальцы сжимаются, и следом… щелчок… легкий всхлип и сморщенное лицо; пульсирующая боль растекалась иначе, палец снова выровнялся, пусть и горел. Она пришла в себя с парой глубоких вдохов и осмотрела руку с интересом, теперь будто и в правду стало легче. Следом взор оказался и на палаче: молчание, в горле стоял ком от этой невыносимой, вежливой утонченности.        Это физическое облегчение было ничтожным по сравнению с душевным землетрясением, которое вызвал в ней Флинс. Он стоял у стола, отвернувшись, и в этом жесте было столько окончательности, что дыхание перехватывало. Мужчина исправил погрешность и потерял к ней интерес, осматривал недавно появившийся на его полке экспонат — части кожи с родимым пятном с тела одного известного убийцы.       Девушка срывается; звучит грубее, чем она хотела бы:        — И всё?        — «Все» — понятие растяжимое. Я исправил материальную ошибку. Что ещё вы ожидали?        — Что бы ты на меня посмотрел… — её разум блуждал в растерянности.       — Я смотрю. Вижу удовлетворительно выполненную работу. Ваша боль была эстетичной… но законченной, — он приблизился на пару шагов.       — Я не про работу! — голос дрожит от ярости и отчаяния. — Всё смотрят на меня как на вещь: клиенты — как на дырявую плоть, жены лавочников — как на грязь. А ты… ты как на сломанный стул, который починили и забыли!        Флинс замирает. В его глазах вспыхивает искра настоящего, неподдельного интереса и удивления.       — Вас оскорбляет… моя незаинтересованность?       — Меня убивает твоя честность! — Элейн вскакивает с места, подходит так близко, что чувствует его запах: пыль, металл, полынь. — Ты не притворяешься. Ты не хочешь меня «любить» за монету. Ты видишь суть и после этого просто отворачиваешься?        Её грудь тяжело вздымается. Она кладет свою исцеленную руку ему на грудь. Ладонь чувствует твердый мышечный рельеф под тонкой тканью сюртука.        Мужчина не отстраняется, его голос становится тише, пронзительнее, но всё таким же спокойным:       — Что вы предлагаете? Новый сеанс… тактильного исследования? Ваша боль закончилась. Что ещё я могу изучить?        Он сжимает ткань, смотря в столь загадочные глаза. Старается натянуть так, чтобы его лицо оказалось настолько близко, чтобы прочувствовать чужое дыхание.        — Жизнь, — быстро, почти сгоряча выдыхает проститутка. — Ты коллекционируешь смерти. А я… я еще живая. Возьми меня. Не как клиент. Не как порядочный мужчина, тайком прибегающий к шлюшке. Возьми, как коллекционер. Сделай меня своим самым противоречивым экспонатом.        Флинс медленно поднимает руку, касается её щеки. Пальцы холодные, но на столь пылающем теле не вызывают мурашек. Он осматривает каждую черту лица, погрузившись в собственные раздумья; каждая секунда его молчания словно проверяла девушку на прочность.        — Добровольное пополнение коллекции… редкий случай, — он легко обвивает её талию, притягивая так, что Элейн чувствует каждую линию его тела. — Вы понимаете, что после этого обратного пути не будет? Вещи, попавшие на мои полки, на место не возвращаются.        — Мне некуда возвращаться. Тронь меня не как мужчина женщину, а как один изгой другого.        Его рот впервые искривляется в чем-то, напоминающем спокойную улыбку. Пара легких движений — и тонкое платье спадает с женских плеч, оголяя тело.       — Что ж, тогда позвольте мне внести вас в каталог.        Губы соприкасаются, находя друг друга, но это не поцелуй… скорее, акт принятия.        Каждый парень в её жизни — каждый клиент видел лишь тело: объект для использования, для наслаждения, для вымещения злобы. Они жаждали её, презирали её, но никто, никто не смотрел на неё с таким холодным интеллектуальным безразличием. Для Флинса она была не телом, а текстом, структурой, артефактом. И это было одновременно унизительно и… освобождающее. В его взгляде не было похоти, а значит и той грязной игры, которую она вела годами.        Обнажённая спина соприкасалась с неровным камнем, он прижимал Элейн к стене. Мужчина чувствовал это рваное дыхание на помокревших губах и остановился лишь для одного слова.       — Тише, — лёгкий поцелуй настиг её лба, и их взгляды столкнулись.       Они не отрывались, смотрели только в глаза друг друга, пока его пальцы методично, без суеты скользили по её коже, словно считывая невидимый текст.       — Позвольте мне прочесть вас.       Это не было насилием. Это было вторжением: глубоким, безжалостным и до абсурда честным. Его руки аккуратно обводили каждый шрам на её теле, каждую впадину, каждую родинку, спускаясь всё ниже. И каждый раз он шептал:       — Шрам от ножа… грубая работа, интересная фактура.       — А это ожог… причудливая форма.       Элейн сомкнула веки, подавленная не столько стыдом, сколько сокрушительным ощущением, что её впервые видят по-настоящему — со всеми изъянами.       — Откройте глаза, — приказывал Флинс ей на ухо, обжигая кожу. Тихо, но неумолимо. — Я хочу видеть отражение в зрачках.       Она повиновалась. Его лицо было близко — сосредоточенное и бледное. Хищный научный интерес. Рука спустилась к бёдрам и ниже, столь мучительно медленно. Ровно с таким же темпом мужчина коснулся губами её шеи, оставляя мягкие поцелуи. Чувствовал, как она дышит, какой жар источает девичье тело. Ему нравилось за этим наблюдать.         — Теперь, — рука скользнула меж ее ног, — позвольте задокументировать физиологическую реакцию.         Пальцы обводили половые губы, намокали и шли выше, задевая то, на что мёртвые не реагируют, но вот её всхлип и вновь закрытые глаза показывали новые результаты. Ещё немного томных блужданий, пока её тело не начало тихонько извиваться под его изучающим взглядом.         Непривычно стыдно от непонимания своей реакции на его движения. Эти жёлтые глаза так и не отдали похотью, но Элейн знала, что бесследно это не пройдёт. Не прерывая зрительный контакт, рукой потянулась к его брэ, приспуская, оголяя мужское естество. Пока одна рука принимается ласкать его всё же налитый кровью член, второй она прикрывает свой рот. Это было чистое, первородное изумление от столь будто противоестественного опыта. Она держала в руках тысячи каменных органов, но он ощущался по-другому, под его холодным взором она была иной. Этот контраст заставлял её желать, хотелось полностью пойти на его эксперименты. Неловкость уходила на второй план, на её место вставала приятная истома.        Привычный контроль сбивался, Элейн водила по члену неуверенно: вверх, вниз, еще немного — и застывала, забываясь, будто никогда не сидела на уроках удовлетворения. Иногда чувствовала, как он подрагивал под мягкими движениями ее руки. Касалась себя, собирая смазку, и наносила на головку, размазывая и стараясь уделить как можно больше внимания самому чувствительному месту на мужском теле. Она видела, ему приятно, но это точно не похоть и уж тем более не страсть.          Не отводя взгляд, он обхватил её запястье, уводя к столу с инструментами, взял за талию, усаживая на пыльную поверхность. Поглаживал тонкие ноги, раздвигая их. Еще один кроткий поцелуй и шепот:         — Я изучу вас глубже. — Флинс смотрел все так же, но внутри и у него что-то дрогнуло.          Провел членом по всей промежности несколько раз, будто хотел подразнить. Постепенно начинал вводить член в нее, наблюдал за каждой эмоцией на её лице, боясь что-то упустить.          Входил глубже чем могло показаться, прямиком в душу. Двое непринятых обществом сейчас сливались в одно целое, казалось, нерушимое.          Эта теплая влага пропитывала его. Флинс,почувствовав её волнение, как она впилась в его крепкие плечи, прикрыл глаза и проговорил:         — Вы исключительный экспонат.         Стоило ему закончить фразу, как он начал двигаться в ней, с каждой минутой ускоряясь, почти вдавливая её в стол. Прислушиваясь к всхлипам над своим ухом, перестал наблюдать, начал ощущать всю тонкость этого момента, выходящего для нее за рамки обыденного.         Элейн поддалась собственным чувствам, изгибалась сама того не ведая, постанывала и сжимала собственную грудь. Каждый толчок отдавал приятным зарядом по всему телу.          — Прошу…          Ее ладонь скользнула по идеальному лицу, водила по утонченным скулам, замечала темные мешки под его глазами, тянулась ближе, готовая отдать себя на поглощение.         — Быстрее…         Флинс услышал её пожелания, начал двигаться быстрее, вместе с тем лишь сильнее сжимая её в сильных руках. Видел, как ей это нравится, но и понимал, что так для неё привычнее. Отступил, но темп не сбавил, только добавил контраста нежными прикосновениями.         Стоны сочились из её рта. Элейн не думала, когда это закончится, а пыталась понять: она играет по привычным правилам или это наконец-то что-то настоящее, не театральное. Девушка впивалась пальцами в чужую спину, кусала собственные губы. На глазах появлялись капли слёз, но они не были вызваны болью, скорее наоборот — ощущением собственного тела, её выбором.         Флинс сжал её бёдра, вошёл в неё грубо с небольшими перерывами и остановился, ощутив, как семя выходит в неё. Напоследок выдохнул в её шею и отстранился, аккуратно поставив её на ноги, но та обессиленно сползла на пыльный пол, всё так же неровно дыша и снова встречая его взгляд, всё такой же отстранённый.         — Живой экспонат, — в голосе Флинса прозвучали нотки уважения, — единственный в своем роде.          А Элейн, сидя на грязном полу понимала — он был прав. Обратного пути не было. Она больше не была проституткой, она была… его. И в этом было больше достоинства, чем во всей ее прежней жизни.