Собаки

Копоть на языке давно заменила вкус даже самого паршивого корма. Но раз дают, куда деваться? Остатки с хозяйского стола — и те покажутся роскошью. Лишь воспоминания, которыми так любят кормиться кто попало, связывают одну из многих брошенных дворняг с прошлой жизнью. Сытой жизнью. Нет теперь хозяина, как и дома, сгоревшего под радостные вопли спасателей. Не укрыться в нём от угроз ни днём, ни ночью. Дырявая крыша и выбитые двери не помогут дрожащему тельцу на четырех лапах, состоявшему из кожи и костей. Поможет стая таких же бедолаг, которых судьба оставила с носом. Драные, худые, злые! Но живые. Страх, как обижены на людей. От того нету от них никому покоя. Вой их означал лишь две вещи — либо с нами, либо против нас. Что делать мелкой, тощей псине, едва дотянувшей до коленок хозяина? Она пошла на запах гнилого мяса. Человеческого мяса. Вот, лежат на дороге изуродованные. Живот крутит, а есть сил нет. Лишь смотреть жалобно, словно самой в пасть кусочек положат. Не больно-то и хочется. Съесть бы кого другого. Птицу, сгоревшую под палящем солнцем. Змею, меж высокой пожухлой травы крутящуюся в безумии. Да хоть жука, хотя бы одного, а те как на зло все в землю ушли. Ни одного не нашёл. Стая продолжала есть. Поджав хвост, на растопыренных в страхе лапах принялся и мелкий откусывать от обглоданных костей то, что товарищи по несчастью проглядели. Человеческое мясо на вкус горькое. Это же так странно, откуда бы такой собаке знать, что такое горечь? Подумать только, знает… Ей об этом поведал одинокий хозяин, бросившийся из дома прочь, оставивший свою беспородную вшивую дворнягу в одиночестве. Хозяин, у которого открылся третий глаз, не чувствовал сожаления. Даже не чувствовал, как от него отрывают кусочек один за другим, жадно смакуя. Страшно и голодно здесь, в стае. Как только на улицах закончатся люди, они примутся друг за друга. Не насытившись горьким мясом, хотелось загрызть друга, так хотелось клацнуть клыками и зарычать. Слишком жадно лысая псина с ушами, навостренными к небу, глядела на сочное бедро. Та, что побольше была, прижала свои к голове, и глаза бешеные выпучила, намереваясь забрать кусок себе. Так вышло, что занервничали все вокруг, сами того не понимая, впились когтями и зубами в кровавую плоть, оглядываясь по сторону. Шкурки набухли, хвосты заметали грязь по земле, гул раздался по округе злобный. Не миновать им драки, бедным, голодным псам. Под хруст костей, под вой ужасный и скулёж несчастный, мелкая шавка под шумок прочь убежала. На пасти, покрытой косматой шерстью, кровь высыхала, капая на землю. В глазах страх и безысходность. Она не вернётся, найдёт себе другой дом, другую еду. Вкус копоти на языке заполнил не только пасть, но и глотку. С каждым укусом, с каждым плотным и тяжелым глотком сладкой крови. Все дома вокруг разрушены, она не спрячется. Сгорели, разрушились, смертью пахли. Один только, посреди всех прочих, стоял крепостью. Небольшой такой дом, совсем непримечательный. До сей поры. Крыша на месте, окна не выбиты. Там можно попытаться найти покой. Ведь запах оттуда идёт чарующий. Морда сама тянется вперед, чтобы поймать след. Как по тропинке, гарцующими вприпрыжку шагами мелкая собака подобралась к лесенке старого дома. Нету и намёка на то, что этот дом пытались превратить в щепки. Похоже, перила покрыты лаком, блестят в свете луны. Голод приводит в самые удивительные места, и обычно, не в самые приятные. Но теперь она словно во сне, чует приятный мясной аромат, смешанный с железом, и голову поднимает, завидев, что дверь в дом… приоткрыта. Нет, даже не так. Открыта нараспашку! Аж с петель свисает и скрипит в ночи, словно плачет от боли ужасной, злой и режущей. Лапы сами зовут во-внутрь. Но… отчего-то уши к голове пустой жмутся, хвост, до того воодушевленно приподнятый, вновь к земле упал. Там пахло едой, кошками… и всё равно, человеческой кровью. Чем-то ещё, чего собачий разум не разумеет — что-то терпкое, от чего хочется всем телом передёрнуться и бежать прочь. Холод покроет подушечки лап, когти начнут царапать дерево ступенек и землю, всё ещё тёплую, потому как боязно. Там пахло добычей, и она возомнила себя охотницей. Кто бы мог подумать, что охотников окажется множество. И не все из них бежали прочь, коль получат своё. В этом доме кто-то был. Может, жилец, что еду свою охраняет. Может, такой же мохнатый вор. Дверь открыта, а она всё мнётся на месте, поскуливая. Ничего плохого её ждать не могло здесь. Никто ей уже зла не сделает. Она получит своё, и убежит. Лапы дрожащие по лесенке прошлись быстро, боясь, что могла вниз провалиться. Забралась на крыльцо, шагами подкрадывающимися шла к двери, обнюхивая каждую маленькую пылинку. Вот, она вошла. С усилием, но вошла. Никого тут не было. Зря боялась, получается. Расхрабрилась теперь, а такие судьбоносные решения вознаграждаются. Перед ней, в коридоре, ты только сверни, и увидишь, как под шкафчиком с памятными вещицами лежала на полу недоеденная консерва. Еды там было достаточно, чтобы заглушить голод и смыть вкус крови во рту. Так надо было, ведь создание на четырех ногах даже не понимало, что на дом позарился ещё одна божья тварь. Голод утихнет, и она сможет услышать, как бьются зубы. Как тяжело дышат огромные лёгкие, кожей чужеродной стянутые. Услышит, как раздается по дому грохот оглушающий. Звон тихий услышит. И гильзы покатятся к её лапам. Через щель в двери, прямо перед её мокрой от корма мордой, дыхание раздалось отрывистое, и оно было громче всяких истошных криков собак. — Зря. Голос, всё равно, что рокот. Гортанный рык большого зверя, у которого пенится пасть. Собаке вновь до тряски стало страшно. Будь она человеком, ей бы стало любопытно. Она бы заглянула в щель и посмотрела, кто там находится, с кем разговаривает. Она не слышала таких зверей раньше… Только если не по ночам. Только там, где не достанут и не догонят. Здесь… Здесь голос разбивался на многие другие, сам в себе тонул, и оглядывалась от того животина по сторонам, прижав грудь к старому, пыльному ковру. Лежал он весь вывернутый, запутаться в нём было легче простого, коль побежишь. — Ну вот. Отстрелялся. Что теперь? — никто не ответил голосу, кроме него самого. Смех, хриплый с мокротой, забитый словно сгустками крови, заставил собаку в коридоре медленно попятиться. — И я не знаю. — Делай своё дело и не еби мне мозгу. — И правда, что. Вы, домушники, любое дело слову предпочтёте. Лишь бы рта не раскрывать. — Дохлым я и пальцем не пошевелю, — этот, второй… он был такой злой. Такой уставший. Видно, что бороться хотел, да силёнок уже нет совсем. Что тут сделать, если тень, что затряслась в очередном мокром смешке, тянулась из дверного проёма дальше коридора?.. — За этим же и пришёл… — Это за чем? За смертью твоей? Я не вор. — Чё? — загнанное, дрожащее блеяние, как у барана на убой. — Убивай… Убивай! Тварь, мало тебе! Шею сверни, и дело с концом, беги отчитываться! — Смерть подарила тебе столько незавидных судеб… А ты скулишь. Отдать мне их все разом хочешь. Замолчали. Так даже хуже. Ветер, едва охладевший, заставил приоткрытую дверь заскрипеть прямо на глазах у бедной собаки, уже спиной прижавшейся к стенке. Она нервно облизывалась, успокаивая себя. Она может убежать. Ещё может. Но речь, хоть и столь странная, её привлекала. Она так давно не слышала людских голосов. Роднее они были, чем лай, почти противный. — Вот что, домушник… Раз так, ты рта не закрывай. — Чего творишь?! — Дарю тебе новую судьбу. Такую, которая тебе точно будет по размеру. Крик злобный разбился от забитые досками окна. Удар гулкий, словно что-то тяжелое и смертоносное полетело в воздух, и всё равно грустно разбилось об скалу, посыпавшись на кусочки. Никто его не услышит. А если бы и услышали, никто бы не пришёл. Последняя свидетельница передачи судьбы в хрупкие человеческие ручонки сбежала, едва услышала, как до того убийственно печальный собеседник рассвирепел. Куда побежала? Да кому какое дело, до этой вшивой мелкой шавки. Пусть бежит куда хочет, хоть на улицу, хоть в подвал, пусть хоть в одну из комнат забьется и задохнется от запаха смерти вокруг. Трястись будет в углу, выворачиваясь наружу от больных стонов, скрипа половиц и ударов по крепким стенам. Раз удар, два, аж картины трясутся, редкие вещички подпрыгивают, рискуя разбиться на полу. Третий удар мощно подбросил весь дом на дыбы. Да так, что аж побудил скупое небо расплакаться от жестокости, происходящей в одной из комнат. Может, жалко ему было того, кто всё ещё сопротивлялся, потратив последние пули. Последнее достоинство. Дождём запахло. Кислым дождём, от чего морду бы скривить стоило. Но и вместе с ним, со смертью и дождём танцевали нотки совсем иные. Толстые, липкие, к ноздрям крепким слоем липли. Это запах, от которого сносило крышу. То ли потому, что был безумен. Потому ли, что стыдом был наполнен. Или просто таков был, что рисовал нотками ветра, как два тела сцепились не для нанесения тяжких увечий. Скорее терпимых и зудящих. Таких, что гаденько оставляют след на коже и душе. Дыхание стало лишь громче для собачьих ушей. Зашевелилась мебель за стеной, застучала тяжелая поступь, как ещё два маленьких раската грома. Псу невдомёк, а дела удивительные творились в комнате, пахнущей горем. Ум собачий не нарисует даже красками ветра тех видов, которые там представлялись в застывшей картине. Собака услышит только, как стая далеко-далеко вновь завыла — теперь от боли прожженной, дождя кусающегося не хуже любой другой зубастой пасти. Их вой заглушил куда более глубокую боль, которая выход нашла лишь на секунду — из щелочек зубов идеально белых, за которые любой куряга продал бы почку или две. Больно было, потому как обжигающий холод окна должен был расслабить потное и горячее лицо. Но как, если всё, что хочет сделать — это закрыть глаза? Не видеть, не чувствовать, как тебя хватают за горло, якобы ласкающе, как жмут лицом в стекло, сдерживая недюженную силу, чтобы не размазать лоб в кровь об режущие осколки. Да чему тут удивляться… эти длинные, худощавые пальцы любили пытки. И не абы какие. Он видел, как те без всякого интереса отрывали голову с позвоночником простого солдата. Видел, что стало с теми, кто не услышал угрожающего шороха в высокой траве. Словно перемололи, раздавило катком в кашу. И всё это, без всякого интереса. Быстро, холодно, ловко. Так виртуозно, что сквозь прослойку беспокойного сна не было слышно плач подростков и выстрелы целого вооруженного отряда. Может быть, ни те, ни другие даже не успели охнуть, завидев в траве очень-очень высокого человека… Бледного человека. Никто из мертвецов, сгнивших близ дома прижатого к окну жильца, так и не узнали, как Бледный человек мог изворачиваться. Как тело его менялось на глазах, руки его длиннее расстояния от пола до потолка казались. Как бедра худющие как будто сузились в миг, и лишь на Божьем слове держались старые штаны, свисающие с длинных ног балахоном. Бледный человек гнулся, чтобы вместиться в комнату, не хотелось биться головушкой об потолок зверюге. Но что поделать, раз тело не слушается? Если позвоночник вдруг сам наружу просится, кожу лживую натягивая как тонкий лоскут. Если пальцы, грязью смердящие, от секунды до секунды трескали и тянулись, обматывая веревкой дрожащий кадык. Тяжело Бледному уместиться в маленьком пространстве его скромной спальни. Скотиной он был страшной и так, без всяких метаморфоз, и не было ему нужды становиться еще на пару голов выше. Только худее стал, видно было, что ребра жаждут выйти наружу и показать домовладельцу прекрасный внутренний мир его Гостя. Глянь наверх, задри голову, постарайся отодрать лоб от стекла. И дрожащими движениями сопротивляющейся шеи в крепкой хватке позволь себе увидеть, что кроется за спиной. Открой глаза, ну… Малым изменился Гость. Только десна кровавые стало видно куда лучше. Улыбка растянулась на блаженном лице, как шар под давлением воздуха. Что до глаз… Никогда не смотрят напрямую. А пытаться разглядеть за ними смысл, сознание и мысль — сущее наказание пытливого ума. — Что ищешь? — он знает, что домовладелец ищет в нём то, чего быть не могло. От того хохотать ему хотелось, грудная клетка надувалась с каждым глубоким вдохом. О, какой особенный человек… Надо бы отвернуть его лицо от окна. Потом, всё потом. Сейчас ему нужно вглядеться в него. Приподнять обоими руками и вжать бедрами к подоконнику, как куклу. Которая, на удивление, способна ещё махаться. — Одиночка, вечно ищущий смысл в вещах мёртвых. Как же тебе не надоест? Он звучал воистину заинтересованно. Похоже, ему нужно было знать, как справляться с подобными ему людьми. Человек ничего твари не скажет. Тварь тоже не поведает, что таких людей нет больше на свете, и ответ его нужен вне тактических интересов. Не появлялись такие раньше никогда. Не под чёрной меткой Смерти. Аж пальцами хочется полапать, почувствовать, какой он — домовладелец, живущий с ружьем в руках наперевес. Жаль, от ружья теперь винтики да болтики… Лежит, бедняжка, разбившись об крепкие кости. Кости, они всяко крепче стали, каждый дурак знает. Гость знает… Поэтому пальцами очерчивает позвонки на шее, лезет холодным мизинцем на лицо, очерчивая слегка дрожащую челюсть. Ослабла хватка на горле, ибо полезла ладонь к лицу, словно под гипнозом. Какие удивительные зубы, скалящиеся от могильных прикосновений. Какие злые, налитые кровью глаза. Ладонь бледная покрывала лицо живое, словно паук лез на паутину, что была только его. Беда-то какая… Он ведь лип, бледный человек к этому лицу. Но уж совсем не как паук. Как назойливая муха. Так оно бывает, когда он мучает жертв видом своим, в ловушку заводит, круги вокруг дома наворачивает с гниющей солдатской головой в руках? Как забавно. Смешное чувство. Если бы он мог, то дрогнул. Покусанные, сухие губы. Первая ранка, вторая… До третьей не досчитался. Пропали губы с пальцев его. Вместо них зубы вонзились. Как бы не старались причинить боль, как бы не жаждали почувствовать вражеской крови, всё без толку. Всё напрасно. — Ай. До слёз обидно. Больно, что уж тут говорить. Гадко на душе и теле. Противно от того, что когтистый палец решил, что может его утешить. Что если смахнуть упавшую слезу, то на него посмотрят. Стыдно и боязно до чёртиков. От того, что решить для себя не мог, чего слеза предательская вышла наружу. Кровь, капающая с покусанных губ, и та будет лучше! Было бы доказательство, что он терпел достойно! Так нет её! Может, от того, как его стискивают, болью пытают, но ударов не наносят, предательница хлынула? Мысли спутанные, хороводом кружащиеся на воспаленных извилинах, довели его? Он мог сколько угодно задаваться вопросами, найти исток, но… Не слышно было надменного смеха. Бледный человек возвышался над ним, держал его, как тряпицу. И совсем не смеялся. Только смотрел. Он чувствовал на себе этот взгляд, что сквозь всегда глядел, даже если сам глаза свои в ужасе зажмурил, прижав подбородок к груди. — Как оно? — с домовладельцем общались непринужденно. Совсем не похоже на существо, что так нагло запускает пальцы ему под синий свитер, кожу мягкую гладит, и всё так же за горло прихватывает, чтобы не убежал. Бледный, видать, не в настроении был уже погони устраивать. Голос-то его изменился… Стал глубже, громче, а он почти шептал!.. Словно очутились они в абсолютно другой комнате — пустой, холодной, безжизненной. Маленькой, чёрной комнате, в которую можно войти и нельзя выйти. — Какая она… боль? Домовладелец должен был закричать благим матом. Должен был тыкнуть пальцем, что кое-кто здесь умный дохуя, а таких простых вещей житейских не понимает! Только словами до Бледного не достучаться, не достать. Как и пулями, в прочем… Даже удар дробовиком по груди оказался шуткой, представлением прямиком из цирка. Грудь цела осталась, даже самого малого синяка не привиделось. А вот дробовик — тю-тю. — Вопрос с ебанцой, — и охнул тут же, оскалив зубы. Царапается, скотина. Точно останутся кровавые полосы. И кровь польется, дайте минуту. Полоснул по нежной складке пуза, задрав любимый старый свитер. Это-то ладно, крови он навидался. Но, боже правый, тварь даже не старалась применить какую-либо силу. Не видела в этом никакого смысла. — Теперь? — Глаза разуй! — фыркнул домушник. Бледный должен был превратиться в великого слепого, чтобы не понимать, чего он делал с его телом. Эх… Чувствует он, как кровь коснулась тонкими каплями домашних штанов. Аж кожа его мурашками покрылась в миг, так жадно выдохнул ему в лицо дорогой гость. Как же странно они, должно быть, выглядели со стороны. Хорошо, что единственные свидетели все трупами лежали. Кто на кухне, кто в кладовой иль ванной. — Ох, я весь во внимании. Такая она, эта боль, да? — постукивал по линии бедра, как стучали бы пальцами по столу в ожидании чего-то интересного. — Заставляет тебя выть и плакать, как собаку. Выходит, ничего в ней путного. — Я не собака. — Да что ты? Ты лаешь. Ты скулишь. Пускаешь слюни каждый раз, когда я прихвачу тебя за холку. Вертишь хвостом, когда уже сам ничего поделать не можешь. В доказательство своих слов, кадык вдруг почувствовал свободу. Только радоваться мало чему приходилось. За шкирку его потянули, сдавили кожу и редкие каштановые волоски от криво постриженной причёски. Всего-то две недели назад он ворчал в ванной комнате, что хреново голову побрил, волоски вредные остались. Сам-то он и не учился толком стричься так, чтоб всё было идеально под нолик. Это умели уж совсем другие руки. Более тонкие, нежные, аккуратные. Не такие грубые и мозолистые, как у него. Он скучал по тому, как легко ножницы, слово летучие, обрезали отросшие волосы. Но чего он грустит? Есть ещё шанс изменить старую ошибку. Сейчас пальцы, не нежные, а кровожадные, вырвут ему последние волоски. Вместе со скальпом. Радуйся! — Но, скажу тебе по секрету… — домушник думал, что воздух был холоден. Теперь, когда мочку уха царапнул один из многочисленных зубов, он понял, что никогда в своей жизни не чувствовал такого мороза. Мороза, пробежавшемуся по телу его лавиной. — Я большой ценитель собак. Отчаянные звери, ваши лучшие друзья… Вестники больших перемен. Жар ударил в ту секунду, когда его ухо потянули жёсткие резцы. Такой жар, который ощущать можно ли по утру. Резкий, поначалу лёгкий, как дуновение. Но расплывается он по всему телу стремительно заразой. Подумать только, гадостная пасть, что лыбилась ему в глазок ночами, способна на такие игры. Обычный человек, может, и причинил бы так ласку. Но этот — в нём же силы не счесть! Тянет так, пережевывает, и ухо уже кровью налилось, заныло сильно, впору было закричать. Но не стал домушник. Лучше губы в кашу превратит кровавую, чем снова даст знать, как ему паршиво. За фасадом напускной злости и стойкости ведь и не скажешь, как краснела кожа не только на бедном ушке, но и под тонкими слоями мятой одёжки. Бледный пытался высосать из него соки — крови, пот, слёзы — неважно! Главное, что старался изо всех сил. Домовладелец всё ещё не раскрыл глаз, чувства его и так обременяли. Он стиснул кулаки, подогнул ноги, так по неловкому одетые в носки с сандалиями. Понятно, что стараться выбиться из хватки, как горохом об стенку. Но если у него больше нет ни дробовика, ни маневра, что ему ещё оставалось делать? Чем сильнее вязкой мокротой покрывалось ухо, чем глубже когти заползали под грубую штанину, тем сильнее он кипел. Ох, как его перепонял жар, аж лицо всё наливное! То точно было от жажды отбрыкаться, поверьте… Его держат над полом, как куколку. У куколки, значит, ещё осталась воля. Глаза — не пуговки, открыть сможет. Лишь затем, чтобы понять, куда бить. Кулаки прошлись по худому плечу, крепкому, как сталь. Пинок с размаху ударил в плоский живот, на секунду давая понять, что внутри не было и намёка на внутренние органы. Если бы ударил ещё сильнее, то почувствовал бы острый, как пики, позвоночник. Вместо этого, ощутил, как по всей ноге разносится ужасающая болью. Он бил, бил все больше, все сильнее, уже костяшки в кровь стёр. Единственный итог его стараний — кровавые пятна на бледной коже. Из сил выбивался домовладелец с каждым ударом от отчаяния, ибо мокрота, что ухо его покрыла, вязко добралась до шеи. Плотно даже оседать на них стала. Шершавый, сука, язык. Всё равно, что морда его размером. Сейчас стянется шарфиком и точно придушит. Разве что обождать ему придётся. Осознать, что произошло. Принять, что он вспышка его коснулась. Удивительная, маленькая вспышка. Ей нет равных, самая ценная, самая первая. И подумать нельзя было, что от человеческого кулачка по скуле в нём отзовётся что-то невиданное. Головы, конечно не убрал. Со стороны и не покажется, что удар вообще произвёл на него впечатление. Он мигом спрятал и язык, и зубы, вот что. Давно домовладелец не видел этого лица. Обескураженного лица. Он чувствовал на себе его следы, его руки, его укус на ноющем, и, кажется, кровоточащем ухе. Настолько ноющем, что им он стал хуже слышать. До того он слышал каждый свой вздох и выдох, каждый замаскированный под оскал всхлип. Но всё поменялось. Он больше не слышит себя. Слышит только, как звенит ужасно, до треска в черепушке. Он увидел — участилось дыхание Бледного, раскрылись крылья ноздрей. Как надулась целехонькая грудная клетка. Как вновь показались зубища, а глаза его, до того смотрящие сквозь, закатились. В самом настоящем, животном удовольствии. Крови, оставленной на морщинистом лице избитыми костяшками, Бледный коснулся кончиком фиолетового, как у дохляка, языка. Его подкинули, словно ничего не весил и не был здоровым мужиком. Так, пылинка. Перевернули и подхватили под окровавленный живот. Не заботясь о комфорте, вжал в голое стекло. От шторок осталось лишь одно название — разорвали их когтистые руки, пытаясь одновременно найти равновесие на длинных, кривых ногах, и удержать пылинку в тисках. В свете луны, скорбящей по незавидной людской судьбе, бледная шкура могла и ослепить. Но теперь он и посмотрит, лбом прижали, за шкирку всё так же цепляли. Ужасно. — Жмуришься. Страх берёт. От чего? — Догадайся, — строптивый, что твой конь. И лягнул бы так же, только силы удара и близко такой нет. Ох, если бы силой удара лошадиного копыта он мог пробить Бледному рёбра, всё бы закончилось по другому. — Не тебе ставить условия. Жизнь расставила их за нас. А Смерть пожнёт плоды её стараний. — Жизнь, Смерть, собаки… Тьфу, сука, — уже не жалеет домовладелец старого, скрипучего пола. Хуже ли ему будет от следа одного мелкого плевка, когда повсюду размазана кровь? Уж точно нет. — А ты кто такой? — если он не в силах поменять ничего даже в собственном доме, не может вырваться прочь, тогда он задаст вопросы, которые волновали его ещё с первого дня катастрофы. — Кто-то говорил, что он здесь не главный, — колкость была награждена потянутой до красноты кожей — Сверху решили, что мне новая судьба нужна? — Нет. Так решил я. — Чё ты, получается, бунтуешь против власти? — он снова ощутил, как фиолетовый язык царапает ему кожу на холке. Раз и два, раз и два. Намывает, готовит. Да только к чему, стыдно подумать. — И с чего бы? — Жалко мне тебя. Ты ведь и сам никого, никогда не слушаешь… Нигде не вписываешься, каждая шкура, которую не примеришь, тебе не по душе. Непослушный, непокорный. — Себя пожалей, — не такой уже он был и напористый. Куда там, если с твоих бёдер, довольно кривых и уродливых, тянули вниз штаны за ремешок. Всё равно, что кожу стягивают, забавляясь. Скалиться только и оставалось, ощущая, как набухают кровью десна. — Сам чем лучше? — Ничем. Мы похожи, домушник. Как думаешь? — заметить стоило одну вещь. Кожа его не ощущала рези когтей. А кровь уж давно подсохла, напоминая о себе только слабым следом мерзотного железного запаха. Вместе с ним смешалась вонь пасти, что с каждым шепчущим словом приближалась всё ближе, заставляя забыть, как даже прилипает к ноздрям пыль — Две руки, две ноги, одна голова. И прекрасные, белоснежные зубы. Языком прошлись по зубам, выделяя каждый, словно любовно. Он звучал почти очарованно. Если бы только не был тварью, лишь способной на самые низменные порывы. Казалось, невозможно, чтобы из всех частей тела язык был достаточно силен, чтобы раздвинуть зубы, что стукнулись в немой защите. Да нет уже такого понятия — «невозможно». Звучит смехотворно. Особенно, когда весь рот исследует, заполняет гадость, похожая на толстого слизняка. Аж поперхнуться хочется, и кадык дёргается в попытке, глаза смыкаются от боли. Спуска не дают, и всё, что ему остаётся, так это принимать своеобразную… ласку. Домовладелец знал другие ласки, нежные ласки, хорошие! Но теперь они так же разрывают его, всё равно, что эти тощие ладони. Насколько большая разница, разорвут ли тебя снаружи, иль изнутри, заставив выблевать на пол кишки? Живот-то скрутило и колени поджались в воздухе, до того уставшие от бесполезной борьбы. Жалкий вид. Не похожи они совсем. Победитель тут явно не маленький человек, сжимающий руки в кулаки, терпящий боль растянувшейся челюсти. Он проиграл эту небольшую игру, и даже если у обоих по два глазия, по два ухия… Один остаётся всего лишь собакой. Желание такое было простое — не слышать самого себя, оглохнуть в миг. Только бы не знать, что тихий скулёж — его нутра мерзопакостное явление. Кулаки, тесно сжатые, расслаблялись… Ноги, дрожащие и напряженные, висят мёртвым грузом. Отягощают тело его, и как в ту же минуту почуяв, подхватили его крепко под живот, вдавливая в костлявую грудь. Ладонь на животе его голом достаточно широка была и мощна, чтобы припуститься и поднять ловкими движениями пальцев ногу, прямо под ляжкой щекоча. Когда… Когда он успел почувствовать жар? Когда холод перестал тревожить беззащитную кожу, где только мгновение назад была грубая штанина? Видать, светает. Со склизким, вязким ощущением язык выполз из его рта, заканчивая своё маленькое путешествие скромным хлопком. Домовладелец мог лишь выдохнуть, пуская слюни на пол, да сам язык высовывая. Лишь вдохнуть воздуху лишнего, даже если глотку растянувшуюся раздражать будет, как наждачка. Всё для того, чтобы ощутить вкус тревожащей пустоты. — Ночь молода. Много успеется. — Конкретнее? — захрипел человек, понимая, что ему в тягость даже голову повернуть. Он размяк. Делайте с ним всё, что хотите. — Конкретика портит событие. Склони голову, дорогой домушник… Всё будет хорошо, — он гладил его по позвоночнику, как выводят пальцами имена на забытых могилах. Поставил точку пальцем указательным. Прямо на копчике. — Вот распизделся… — он даже нашел в себе силы посмеяться, облизывая покусанные, кровавые губы. Его язык всё ещё саднило, будто катком проехались, да раза три для хорошего результату. — Даже так, ты не можешь перестать лаять. — Просил рта не закрывать — получай! — Ох, какие рамки… — промычал Бледный, шурша за его спиной. Домовладелец почти усмехнулся от жалобного тона, уж подумав, что тыкнул куда следует. Подонок сам вечно ставил себе условия, по которым пытался играть честно. Лишь под конец стало капать терпение. Сейчас что-то поменялось? — Ты прав. Виноват. Так не пойдёт. Он посмеялся вновь, отхаркиваясь. Большой сюрприз ожидал домовладельца, внаглую устыдив Бледного. Раньше их разделяла дверь, маленькая и немощная, но всё же, защита. Теперь ничто его не защитит от больших перемен. Мерзких, холодных, как прикосновение Смерти, перемен. — Открой глаза. Ему и выбора не давали. Надавили на мешки под глазами, принуждая. Он мог, конечно, взять и поддаться. Высок был риск, что ему стянут кожу вместе с мясом, без всякой пощады раскрывали его взор на новый мир. Но не стал — головой завертел, замычал, почти что вновь укусил его за пальцы. За что получил стеклом по лицу. Схватили его за морду и вмазали до тихого треска. Это окно старое было, много повидало. Даже солнце не могло этого стекла расплавить. Но только не сейчас… Кто-кто, а только Бледный и заставил его треснуть. Толстый слой пыли смазался в тот час, когда по нему потекла тонкая струйка крови. Из носа. Шмыг, и вот ещё одной ступенькой вниз в преисподнюю. Где существа бытую ниже, чем сами люди. Вот, что он понял. Судьбу ему, говорит Бледный, дарит. Что же, из человечьей его вытащить пытается? И приодеть в такую, которая будет ему «по размеру». Да будь такая на свете, всё было бы проще… И не стал бы он так спокойно принимать то, что произойдёт с ним тот час. Он не дурак. Понимает всё. О таких случаях любили рассказывать криминалисты по телевизору в ночное время суток, когда все нормальные люди спят, а психи не находят себе места. Всё как по пунктикам. Лишь у монстра всё выходило гора-аздо проще… Конечно, у извращенных маньяков из программы не было такой сверхчеловеческой силы, роста с уличный фонарь, длинных рук и ног. У них были внутренние органы, их тела хотя бы напоминали, что живут. И у них точно никогда не было чем похвастаться в тёмный, горячий вечер у баньки с друзьями. Вот этому же, судя по дрогнувшим от скользкой плоти бёдрам, было чем. Он лишь прижался сзади, а ведь самой головкой почти дотягивался до вжатого в ужасе живота. — Открой глаза, домовладелец. — Ни за что… — его голос дрогнул. То ли от злости, то ли от отчаяния. Словно сейчас он взорвется навзрыд. — Ну-ну. Горе здесь теперь без надобности. Ты больше не увидишь его сути. И будешь счастлив. — Нихера не ты не знаешь… — Земля знает. Луна видит. Смерть расскажет. Как мантра, хриплый, заупокойный голос лился ему в уши, пока его подстраивали под себя. Всё его скромное естество дёрнулось, когда коснулись резко шершавой, покрытой венами тонкой кожицей. Он даже успел заскучать. Как давно его не касались. Как давно он позабыл, насколько те касания были страстные, властные и полные любви. И он забудет вновь. Когда в голове, коль выживет, отпечатается лишь дразнящие попытки сравнять друг друга. Качает костлявыми бёдрами, заигрывает. Знает, что крохотная капелька влаги упадёт, дав начало новым чувствам. Чувствам, которые способен подарить лишь Гость, пришедший из мира страшного и темного. Мира глубокой, холодной Смерти. — Она просила передать, что очень скучает. То-то он и очнулся, как ото сна. Чтобы попасть в кошмар наяву. Он видит. Видит, как в треснутом стекле на него смотрят десятки зелёных глаз, налитых кровью. Видит за ними маленький дворик, заросший травой. На нём погнутый деревянный крест, без имени и фамилии. Свисал ободок, в лунном свете искрящийся дешевой бижутерией. А под крестом — вырытая могила и куча холодной земли. Пустая могила, без покойника. Домовладелец забыть хотел, что там вообще был покойник. Он помнил её живой, дышащей. Как на фотографии, с очередного праздника, повод к которому давно улетел из головы. Глаза в окне только краснеют, будто злятся. Чем чаще моргаешь, тем больше их становится. Они прячутся за толстой пеленой, которую сморгнуть кажется чем-то непостижимым. А как иначе, если слёзы солёные льют ручьём?! Как иначе, если он столько лет сторонился, но глаз теперь оторвать не может, рыдая себе под нос?! Его костяшки, губы, ноги стёрты в кровь. Его дом залит ей по самые потолки. Его жизнь, старая, добрая, прекрасная жизнь — такая коротка и мимолетная — ушла, не вынеся присутствия рядом с проклятым домом. Этого проклятого дома! Этого проклятого от рождения жильца, которому всё светлое встало поперек горла, едва он сделал свой первый вздох! Он чувствует, что уже не может даже ударить по стеклу, чтобы разбить всех этих рыдающих двойников. Просто гладит его, царапая ладони. Зальёт здесь все кровищей, так какая разница? Никакой… Никакой разницы!

Человек — пропал…

— Я утешу тебя. Я здесь. Бледный не знал, что такое утешение. Он знал, что такое — подражать людскому. Уже не нужно. Можно… выгнуть недо-человека. Измерить пальцем почку, желудок и толстую кишку через тонкий слой живота. Прикусить за холку. Достаточно сильно, чтобы оставить свой незабываемый след, от которого кожа набухнет и лопнет гнойником. Потянуть зубами, ладонями крепко схватить уставшие кости таза. И дать то, что так яро обещал. Без всякого сожаления. Он большой, длинный и очень холодный. Его пронизывают ледяным колом из раза в раз, и мокро становится внизу. Кровь горячая работает на простом, животном контрасте… Его ладони все исцарапаны. На них нет живого места. Он упирается в подоконник, чтоб ухватиться за бледную шею. Его нутро разрывает. Он плачет, хрипит, как сука на случке. Собака, чёрт возьми… Такая судьба ему уготована, если он хочет остаться. Такой его конец. Дворняга, отбросившая всякую верность по отношению хоть и близкому, но мёртвому человеку. Думал, что долгое время верен был лишь самому себе. Дурак, что искал смысл в вещах исключительно мёртвых.

Прав был Гость. Они действительно похожи. Два половинчатых человека, чьё существование оборвалось давно. И тем не менее, они здесь. Всегда будут здесь.

Здесь останутся только собаки. Лохматые собаки, трусливо покидающие дом, полный болезненных криков и громких шлепков кожи об кожу. Лысые собаки, храбро охраняющие то, чего уже нет и в помине, не слыша непокоренную страну. На четвереньках снующие без дела по земле, пожирая остывающие тела. Двуногие, ищущие цель без конца, целуя Смерть в хладные уста.