Запретный опекун

Скрип дверцы внедорожника отозвался в тишине уютного пригородного вечера словно предвестник бури. Я высунулся, чтобы достать из заднего ряда рюкзак. Не тот, что был сейчас — огромный, потертый, цвета хаки, набитый бог знает чем. А тот, старый. С ярко-розовыми ушами и вышитой мордочкой лягушки. Он всегда болтался у меня в памяти, кричащий, нелепый и до боли милый. *«Держи крепче, дядя Леон!»* Ее тоненький голосок, звонкий, как колокольчик. Маленькие ручки, сжимающие лямки, пока я отстегивал ремни безопасности ее автокресла. *«Не урони моего Жаббика!»* Я никогда не ронял. Ни Жаббика, ни ее саму. Для нее я был скалой. Дядей Леоном. Тем, кто носил на плечах, кто мог починить сломанную куклу и знал самые страшные истории про зомби — конечно, в сильно отцензуренной версии. Ее смех, когда я подбрасывал ее к потолку своей гостиной, был самой чистой нотой в грязной симфонии моей жизни. Те дни были моим личным тайным убежищем. Когда ее отец, Марк, мой брат по оружию, уезжал в командировки, наш с Эмили ритуал был неизменным. Она, прижавшись ко мне, смотрела мультики, а я, притворяясь, что слежу за сюжетом, на самом деле сторожил ее сон. Ее детское доверие было бальзамом на мою израненную душу. Оно напоминало, что где-то там, за стенами лабораторий и полей сражений, еще существует что-то нормальное, что-то хорошее. Я захлопнул дверцу, и звук вернул меня в настоящее. В мой тихий, пустой дом, который вот-вот должен был перестать быть тихим. Марк снова улетел. Куда-то в Восточную Европу, «быстрая консультация». И снова: «Леон, ты же не против? Она уже взрослая, проблем не будет. Просто будь рядом». *Взрослая.* Слово, которое он бросал так легко, не понимая его истинного веса. Для него она все еще была его маленькой принцессой, которая просто вытянулась в росте. Для меня же это слово начало приобретать зловещие очертания с каждой нашей последней встречей. Сначала исчезли хвостики. Потом — мешковатые свитера, сменившиеся одеждой, которая… обрисовывала. Потом в ее взгляде, когда-то открытом и любопытном, появилась тень чего-то острого, изучающего. Исчезла беззаботная улыбка, ее сменила загадочная полуулыбка, которая, казалось, знала о тебе что-то, чего ты сам о себе не знал. Я закинул ее нынешний, «взрослый» рюкзак на плечо и пошел к дому, чувствуя тяжесть в животе, не имевшую ничего общего с физической усталостью. Это был страх. Не перед БиООружием или террористами. А перед тем, что ждало меня за дверью. Звонок прозвучал, когда я допивал кофе, стоя у окна. Я сделал глубокий вдох, настроившись на образ той девочки. Я мысленно подготовил улыбку «дяди Леона», заготовил фразу «Как подросла!», хотя она вызывала у меня тошноту. Я открыл дверь. И мир перевернулся. Воздух застрял в легких. На пороге стояла не девочка. Стояла женщина. Высокая, почти выше моего плеча, с той же гибкостью, что была в ее детской стройности, но теперь обретенной женской формой. Волосы, некогда заплетенные в косы, были свободно распущены по плечам, отливая серебром в свете заходящего солнца. Она носила узкие темные джинсы, от которых сводило скулы, и простую черную футболку, которая, казалось, была создана гением-кутюрье, чтобы подчеркивать каждую линию ее тела. Никакого макияжа, кроме, возможно, легкой подводки у глаз, которая делала ее взгляд еще более глубоким и бездонным. Но дело было не в одежде. Дело было в энергии. От нее исходила аура спокойной, почти ленивой уверенности. И вызова. Откровенного, дерзкого вызова. «Дядя Леон», — сказала она. И эти два слова, которые я слышал тысячу раз, прозвучали как-то по-новому. Медленно, с хрипотцой, которая заставляла звук вибрировать где-то в основании моего позвоночника. Это было не обращение к старшему. Это было заявлением. Напоминанием о связи, которая вдруг стала тесной и неудобной. Я заставил себя говорить. «Эмили. Заходи». Она переступила порог, и ее плечо легонько коснулось моей груди. Случайность? Не верю я в случайности. Не в моей жизни. Аромат ее духов — не сладкие детские духи, а что-то с нотками сандала и бергамота — ударил в нос, перекрывая знакомый запах моего дома. Наши руки ненадолго встретились. Она не отдернула свою. Ее пальцы были прохладными, а мои — внезапно горячими. «Спасибо, что приютил меня снова», — сказала она, оглядывая прихожую своим новым, оценивающим взглядом. Ее глаза скользнули по фотографиям на полке — там были и мы с ней, лет десять назад, я с ней на плечах, она смеется. Ее взгляд задержался на секунду, и уголок ее губ дрогнул в слабой, почти неуловимой улыбке. Но когда она посмотрела на меня, в ее глазах снова было то же самое острое любопытство. Как будто она разгадывала сложный пазл. Или расставляла ловушку. «Всегда рад», — выдавил я, и слова прозвучали фальшиво даже в моих ушах. Господи, Марк, что ты со мной делаешь? Она прошла в гостиную, ее движения были плавными и грациозными, полными осознания своей силы. Детской неуклюжести не осталось и следа. Я остался стоять в прихожей, сжимая в руке ремень ее рюкзака, и понимал одну простую, ужасающую вещь. Маленькая Эмили, та, что рисовала единорогов и боялась монстров под кроватью, исчезла. Ее место заняла незнакомка. Красивая, умная и, я чувствовал это каждой фиброй своего существа, смертельно опасная для моего шаткого душевного спокойствия. И самое страшное было то, что я не мог никуда бежать. Я дал слово. И для человека вроде меня слово — это все, что осталось от чести. Мне предстояло провести с ней несколько недель. И я уже знал, что каждая из них будет испытанием на прочность, по сравнению с которым любая спецоперация казалась детской игрой. Последующие дни превратились в изощренную пытку. Пытку тишиной, взглядами и сантиметрами воздуха, раскаленными до предела. Моя двухкомнатная квартира, когда-то бывшая моим убежищем, стала полем боя. И противник занимал выгоднейшие позиции, не оставляя мне ни единого плацдарма для отступления. Я погрузился в работу, превратив свой кабинет в подобие бункера. Но даже здесь, за толстой дверью, я чувствовал ее. Легкие шаги в коридоре, шелест страниц в гостиной, доносящийся запах ее кофе — все это были разведданные, которые мой мозг, привыкший к анализу угроз, фиксировал и обрабатывал против моей воли. Ее атаки были точечными, виртуозными, построенными на знании, что я в ловушке. Как в то утро на кухне. Я вышел за кофе и застыл на пороге. Она сидела на столешнице, закинув босые ноги на табурет. На ней были только мои шорты и ее собственный черный топ, короткий настолько, что когда она сидела, между ним и поясом шорт оставалась полоска обнаженной, загорелой кожи. В руках она держала учебник, но взгляд ее был прикован ко мне. «Доброе утро, дядя Леон», — сказала она, и кончик ее языка провел по верхней губе, оставив ее влажной. Я кивнул, сглотнув ком в горле, и уткнулся в кофемашину. Я стоял к ней спиной, но кожей спины ощущал ее взгляд. Точно прицел. «Кофе будешь?» — пробормотал я, пытаясь вернуть ситуации видимость нормальности. «Не откажусь», — ее голос был бархатным. Она спрыгнула на пол, и ее босые ступни бесшумно приблизились. Она остановилась так близко, что я почувствовал тепло ее тела у себя за спиной. Ее рука протянулась мимо меня, чтобы взять чашку, и ее локоть легонько коснулся моего предплечья. Искра. Господи, это была всего лишь случайность, но мое тело отреагировало на нее, как на сигнал тревоги. Каждый мускул напрягся. «Спасибо», — она отошла, и я смог наконец выдохнуть. Днем я пытался сбежать на свою обычную пробежку в парк. Возвращался весь в поту, надеясь, что физическая усталость заглушит назойливые мысли. Как-то раз, войдя в квартиру, я замер. Из открытой двери ванной доносился шум воды и... тихое, фальшивое напевание. Она принимала душ. Я резко развернулся и ушел в свою спальню, чтобы переодеться, сжимая кулаки от бессилия. Через несколько минут она вышла в коридор, завернутая в одно мое банное полотенце. Оно было таким маленьким на ней. Ее волосы были мокрыми, капли воды скатывались по ключицам вниз, в тень между грудями. «Ой! Извини, не знала, что ты уже дома», — сказала она, но в ее глазах не было ни капли смущения. Только вызов. Она прошла мимо меня в свою комнату, оставив за собой шлейф пара и аромата моего же геля для душа. Это было вторжением. Точно рассчитанным и безжалостным. Вечера были худшими. Она будто нарочно выбирала самую минималистичную одежду для наших «киносеансов». Устраивалась на диване в позах, которые не оставляли места фантазии — они все показывали. И задавала вопросы. «А тебе никогда не бывает одиноко, дядя Леон?» — спросила она как-то раз, подперев голову рукой и глядя на меня в полумраке комнаты, освещенной только мерцанием экрана. «Некогда», — буркнул я, уставившись в телевизор, где взрывались машины, но я не видел ничего, кроме ее губ. «Правда? — она прикусила нижнюю губу. — Такой сильный, красивый мужчина... Должно быть, у тебя была куча женщин». Я почувствовал, как по мне пробежала дрожь. Не от ее слов, а от тона. Она играла с огнем, и она это знала. «Эмили, хватит», — сказал я, и в моем голосе прозвучала твердость, та самая, что я использовал на допросах. Она не испугалась. Наоборот, ее глаза блеснули от интереса. Она откинулась на спинку дивана, и ее босые ноги легонько уперлись в мое бедро. Она не убрала их. «Просто проявляю заботу о своем любимом дяде». В тот вечер я ушел к себе, хлопнув дверью. Я стоял в центре своей спальни, дыша как загнанный зверь. Я был агентом с многолетним стажем, прошедшим ад и бесчисленные миссии. Я видел смерть в лицо. Но эта девчонка, этот ребенок, сводила меня с ума своей игрой, не выходя из квартиры. Самое ужасное было то, что где-то в глубине, под слоями ярости, раздражения и чувства вины, шевелилось что-то еще. Что-то темное, запретное, что я отказывался признавать. Что-то, что откликалось на ее вызов низким, животным рыком. Я сжал кулаки. Я держался. Пока что. Но она методично, шаг за шагом, разбирала мою оборону, используя против меня тесное пространство и прошлое, которое должно было быть моим щитом. И я с ужасом понимал, что ее следующего хода мне не пережить. Игра зашла в тупик. Моя стена молчания и показного безразличия, казалось, только подогревала ее азарт. Она стала смелее, ее прикосновения — настойчивее, взгляды — голоднее. Я чувствовал себя загнанным зверем в клетке собственной квартиры. Каждый вечер, уходя в свою спальню, я запирал дверь. Не от нее — от себя. От того призрака себя, который начинал смотреть на нее не как на дочь друга, а как на женщину. В тот вечер я решил смыть с себя весь этот день — весь этот ад напряжения — ледяным душем. Вода обжигающе холодными струями била по затылку и плечам, заставляя мурашки бежать по коже. Я стоял, уперевшись ладонями в кафель, и пытался думать о чем-то нейтральном. Об отчетах. О планах на следующую миссию. О чем угодно, только не о ней, не о ее губах, не о ее взгляде. Шум воды заглушал все остальные звуки. Я выключил воду, откинул мокрые волосы со лба и, наскоро вытершись, обмотал полотенце вокруг бедер. Воздух в ванной был густым и влажным. Я вышел в спальню, все еще находясь во власти собственного напряжения, и направился к комоду за чистой футболкой. И тут дверь в мою спальню открылась. Она вошла без стука. Быстро, на решительном дыхании. На ней была только короткая шелковая ночнушка цвета слоновой кости, такая тонкая, что в свете луны из окна я видел силуэт ее тела. Ее волосы были распущены, а глаза горели тем самым смешанным огнем — азарта, неуверенности и дерзкой решимости. Я замер, сжимая в руке комок ткани. «Эмили...» — успел я только прохрипеть. Но она уже была передо мной. Ее руки взметнулись, обвили мою шею, и прежде чем я успел отреагировать, оттолкнуть ее, ее губы прижались к моим. Они были мягкими, влажными и безжалостно настойчивыми. В мозгу взорвалась тишина. Все мои тренировки, весь опыт, вся дисциплина — все испарилось в одно мгновение под шквалом ощущений. Тепло ее тела, прижатого к моей обнаженной груди, запах ее кожи, смешанный с ароматом моего геля для душа, вкус ее — сладкий, с горьковатым привкусом запретного плода. Это длилось вечность и одно мгновение. Мое тело напряглось, готовое ответить, предать, забыть обо всем. Но потом сработал предохранитель. Словно удар током. Я резко, почти грубо, оторвал ее от себя, оттолкнул за плечи, разрывая контакт. Мы стояли, тяжело дыша, в полумраке комнаты. На ее губах играла победоносная улыбка, но в глазах читалась неуверенность. «Черт возьми, Эмили! Что ты делаешь?!» — мой голос прозвучал хрипло и громко, полный ярости, которая была направлена не столько на нее, сколько на самого себя. На ту часть меня, что на секунду откликнулась. Она не смутилась. Наоборот, выпрямилась, ее взгляд стал вызывающим. «Я делаю то, чего хочу. И чего хочешь ты». «Иди спать. Сейчас же. В свою комнату», — я указал рукой на дверь, стараясь, чтобы моя рука не дрожала. Внутри все клокотало. «Я уже не ребенок, Леон! — ее голос дрогнул, в нем впервые прозвучали нотки не детской обиды, а женской уязвленности. — Перестань притворяться! Я вижу, как ты на меня смотришь. Ты хочешь этого так же сильно, как и я». Каждое ее слово било точно в цель. Она была права. И в этом был весь ужас. «Это не имеет никакого значения, — прошипел я, подходя ближе. Чтобы заставить отступить. — Ты — дочь Марка. Ты живешь под моей крышей. И это никогда не случится. Поняла? Никогда». Мы стояли так несколько секунд, измеряя друг друга взглядами. Два волевых противостояния. Ее азарт столкнулся с моим железным «нет». В ее глазах что-то надломилось - уверенность в быстрой победе. Она фыркнула, горько усмехнулась. «Трусишь». Развернулась и вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Я не двигался, пока не услышал щелчок двери ее комнаты. Только тогда я позволил себе опуститься на край кровати. Дрожь, наконец, вырвалась наружу. Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть ощущение ее губ на своих. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя горький привкус стыда и опустошения. Она перешла Рубикон. Слов уже не было. Было действие. И мой ответ был дан. Но в тишине комнаты мое собственное тело кричало мне, что я солгал. И самое страшное было в том, что мы оба это знали. Последние Два дня. Я мысленно отсчитывал часы, как заключенный, ждущий помилования. После нашего ночного столкновения Эмили будто подменили. Она не бросала на меня вызывающих взглядов, не искала прикосновений. За завтраком молчала, уткнувшись в телефон, а вечером пожелала спокойной ночи и закрылась у себя. Я, глупец, позволил себе выдохнуть. Решил, что мое жесткое «нет» и упоминание об отце возымели действие. Что она одумалась. Идиот. Старый, наивный идиот. Я проснулся от странного ощущения. Сквозь сон мне почудилось что-то теплое, влажное и невероятно... приятное. Слишком приятное, чтобы быть сном. Мозг, заточенный на опасность, сработал с запозданием, когда волна наслаждения уже накрыла с головой. Мои глаза резко открылись. Утренний свет пробивался сквозь жалюзи, выхватывая из полумрака сюрреалистичную картину. Моя левая рука была резко отброшена в сторону и намертво прикована наручниками к массивной деревянной ножке кровати. Звяканье браслета было тому жутким подтверждением. Мои же служебные наручники. И прежде чем шок и ярость успели полностью овладеть мной, я увидел ее. Эмили. Она склонилась между моих ног, с которых была стянута простыня. Ее волосы рассыпались по моим бедрам. А ее губы... ее губы были там, где они не должны были находиться никогда. Она работала над моим утренним стояком с сосредоточенным, почти хищным рвением, и ее мастерство было откровенно пугающим. «Эмили...» — вырвалось у меня хрипло, но протеста не последовало. Только ее имя, тонущее в стоне. Потому что это было чертовски приятно. Слишком приятно. Каждая клетка моего тела, преданная разумом, кричала от наслаждения. Услышав мой голос, она подняла на меня взгляд. В ее глазах не было ни капли раскаяния. Только торжествующая, дикая победа. Она медленно отпустила меня, ее язык провел по длине, заставив меня сглотнуть стон. «Ты конченная», — прошипел я, дергая рукой. Наручники брякнули о дерево. Слова были полны ненависти, но мое тело, мой предательский, напряженный член, выдали меня с головой. Она знала это. Усмехнулась, ее губы, блестящие от слюны, растянулись в улыбке. «А тебе нравится, дядя Леон». Прежде чем я смог что-то возразить, она двинулась с кошачьей грацией. Взобралась на меня, оседлав мои бедра. Ее тонкие, но сильные руки уперлись в матрас по обе стороны от моей головы, отгораживая меня от мира. Ее ночнушка задралась, открывая голую кожу. Я чувствовал жар ее тела. «Ты что, серьезно, меня сейчас изнасилуешь?» — выдавил я, глядя в ее победные глаза. В моем голосе не было страха. Была ярость. И отчаянная, позорная готовность. «Если хочешь, чтобы я остановилась, — она медленно, мучительно медленно, протерлась о мой живот, — скажи это сейчас. И я уйду. Скажи, что ненавидишь это. Что я тебе противна». Она знала, что я не скажу. Потому что я не мог. Потому что в этот момент, прикованный к своей же кровати, я ненавидел ее. Но хотел ее так, как, кажется, не хотел никого никогда. Я не сказал ничего. Просто издал низкий звук, и моя свободная рука впилась ей в бедро, прижимая ее к себе, отвечая на ее вызов молчаливым согласием. Этого было достаточно. Она не стала тянуть. Ее рука скользнула между нами, она направила меня, и с одним резким, влажным движением, села на меня, приняв в себя до конца. Ее голова запрокинулась, и из ее горла вырвался сдавленный стон торжества и боли. И началось. Это не была нежность. Жесткая, отчаянная, яростная ебля. Она скакала на мне, ее ногти впивались в мои плечи, ее волосы хлестали меня по лицу. Моя свободная рука хватала ее за бедра, за талию, за ягодицы, помогая ей, подчиняясь ее ритму, пытаясь хоть как-то вернуть контроль в этой безумной ситуации. Каждый толчок был сметанием последних барьеров. Каждый стон — признанием поражения. Мир сузился до хриплого дыхания, стука кожи о кожу и звона металла, вторившего каждому нашему движению. Не было прошлого, не было будущего. Не было друга по имени Марк, доверившего мне свое сокровище. Была только она, Эмили, дикая и прекрасная, разбивающая мою волю конвульсиями своего тела. И был я — предатель, заключивший с дьяволом немую сделку в обмен на несколько минут забвения. Я больше не пытался ее остановить. Моя свободная рука не просто лежала на ее бедре — она впивалась в нее, вела, помогая ей найти тот ритм, который сводил нас обоих с ума. Каждый стон, вырывавшийся из ее губ, был ядом, разъедающим остатки моей совести, и нектаром, опьянявшим меня. «Леон...» — прошептала она, и мое имя на ее устах звучало как заклинание, как признание и как приговор. Моя прикованная рука дернулась, и наручники с силой ударили о ножку кровати. Я хотел быть свободным. Чтобы обнять. Чтобы перевернуть и довести до конца это безумие, взяв над ней верх, которого она так жаждала. И она, будто читая мои мысли, наклонилась вперед, ее губы снова нашли мои, и ее язык вторгся в мой рот с той же властной настойчивостью, с какой ее тело принимало мое. Я почувствовал, как внутри нее все сжимается, ее движения стали резкими, хаотичными. Ее ногти впились мне в грудь. Она закричала, глухо, сдавленно, и ее тело затряслось в оргазме, волна за волной. И этого, наконец, было достаточно, чтобы сорвать и меня с крючка. Спазм, болезненно-сладкий и всепоглощающий, вырвался из меня, заставив мою спину выгнуться, а горло — издавать хриплые, сдавленные звуки. Тишина. Она навалилась на меня, вся мокрая, дрожащая, ее тяжелое дыхание било в мою шею. Запах ее пота, ее духов и нас двоих висел в воздухе, густой и невыносимый. Я лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как адреналин отступает, а на его место приходит леденящая пустота и осознание содеянного. Наручники все еще сковывали мою руку. Холодный металл был единственным, что казалось реальным. Она медленно поднялась, ее взгляд был мутным от удовлетворения, но в глубине читалась та же неуверенность, что и в начале. Она слезла с меня, и я почувствовал, как холодный воздух коснулся моей влажной кожи. Она молча подошла к комоду, где лежали ключи от наручников, взяла их и вернулась ко мне. Наши глаза встретились. Никакого торжества. Никакой ненависти. Только тяжелое, неловкое молчание двух людей, переступивших черту, из которой нет возврата. Она вставила ключ в замочек. Щелчок прозвучал оглушительно громко. Моя рука, наконец свободная, онемевшая, повисла в воздухе. «Я...» — начала она, но слова застряли у нее в горле. «Уходи», — тихо сказал я. Мой голос был пустым, безжизненным. Во мне не осталось ни ярости, ни желания. Только стыд. Она кивнула, подобрала с пола свою ночнушку и, не одеваясь, вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Я лежал неподвижно, глядя в потолок. На моей коже остались следы от ее ногтей, на губах — привкус ее. Запах нашего греха наполнял легкие. Я поднял свою освобожденную руку. На запястье краснел четкий след от наручников. Клеймо моего падения. Я повернулся на бок и сгреб с тумбочки телефон. Два дня. Всего Два дня до возвращения Марка. Как я смогу смотреть ему в глаза? Как я смогу пожать ему руку? Тишина, повисшая после ее ухода, была оглушительной. Я лежал, прислушиваясь к стуку собственного сердца, пытаясь найти в себе хоть крупицу раскаяния, хоть искру былой решимости положить этому конец. Но находил лишь оголенные нервы и тлеющие угли того самого безумия, что она во мне разожгла. Смысл сопротивляться испарился вместе с последними остатками морали на ее влажной коже. Черта была перейдена. Оставалась лишь пропасть, и я решил падать в нее, не цепляясь за края. Она появилась в дверях моего кабинета через два часа. Не с извинениями и не с вызовом. С простым вопросом в глазах. «Кофе?» Я кивнул, не отрывая взгляда от монитора, на котором давно уже не было ничего, кроме ряби. Она подошла, поставила чашку на стол. Ее пальцы легли на мое запястье, прямо над красным следом от наручников. Легкое, почти невесомое прикосновение. Я не отдернул руку. Это было все, что ей было нужно. Следующие сорок восемь часов превратились в один долгий, прерывистый акт самоуничтожения. Она и правда будто наверстывала упущенное время, выжимая из каждой минуты максимум. И я ей в этом покорно помогал. Это случилось прямо здесь, в кабинете. Она присела на край моего стола, раздвинула колени и потянула меня к себе за ремень. Ни слов, ни поцелуев. Только тяжелое дыхание и стук ее пяток по дверцам моего рабочего стола, пока я входил в нее, стоя, глядя в ее остекленевшие от наслаждения глаза. Потом была кухня. Она наклонилась над раковиной, держась за холодный металл, а я вошел в нее сзади, одной рукой вплетаясь в ее волосы. Из ее горла вырывались сдавленные, похотливые звуки, которые заглушали шипение кофеварки. Мы едва успели одеться, когда в соседней квартире заработала дрель. Она будила меня ночью, просто приходя и ложась рядом. Ее рука скользила вниз, и я просыпался уже готовым, уже жаждущим. Мы занимались сексом в темноте, молча, отчаянно, как будто завтра должен был наступить конец света. А для нашего старого мира он и правда наступал. В душе мы провели, наверное, целую вечность. Пар застилал все, вода обжигала кожу. Она прижималась к кафельной стене, а я входил в нее, и ее стоны отражались эхом от влажных стен, смешиваясь с шумом воды. Мы мыли друг друга, ее руки скользили по моей спине, смывая невидимую грязь, а мои — по ее груди, как будто пытаясь запечатлеть ее форму в памяти. В эти моменты не было «дяди Леона» и «маленькой Эмили». Были двое взрослых, отчаявшихся людей, нашедших в другом единственный способ заглушить внутренних демонов. В ее глазах я видел не только торжество, но и голод, такой же всепоглощающий, как мой собственный. Мы сжигали мосты, и пламя этого костра было ослепительным. Я перестал смотреть на часы. Перестал считать часы до возвращения Марка. Время теперь текло иначе: от одного прикосновения к другому, от одного оргазма к следующему. Моя квартира, мое убежище, превратилось в арену для нашего частного апокалипсиса, и я был и участником, и жертвой, и палачом. Когда она засыпала, раскинувшись на моей кровати, я смотрел на нее и понимал, что обратного пути нет. Я продал душу не за любовь и не за страсть. За несколько часов забвения. И теперь, когда они подходили к концу, меня охватывал не страх разоблачения, а ужас от того, что это забвение закончится. И мне придется снова стать тем, кем я был раньше. Человеком, который сломал данное слово и предал лучшего друга. Но пока она была здесь, пока ее губы находили мои в полумраке, а ее ноги обвивались вокруг моей спины, я мог притвориться, что этого человека больше не существует. Звонок в дверь прозвучал как выстрел, возвещая конец перемирию, которое мы с Эмили заключили, не проронив ни слова. Последние два дня висели между нами густым, томным облаком, каждый час которого был наполнен молчаливым согласием и отчаянной, ненасытной плотью. Но сейчас за дверью стояла реальность. В лице моего лучшего друга. Я открыл. Марк сиял своей обычной, широкой улыбкой, загорелый и немного уставший после долгого перелета. «Леон! Брат! Не надоела еще моя сорвиголова?» — он шагнул вперед и обнял меня, похлопывая по спине. Мое тело на мгновение окаменело. Объятия друга ощущались как раскаленный металл на коже предателя. «Да брось, никаких проблем», — выдавил я, и голос прозвучал на удивление нормально. Годы под прикрытием научили меня лгать, когда от этого зависела жизнь. Сейчас от этого зависело нечто большее. Эмили вышла из своей комнаты. Она была воплощением невинности — джинсы, свободная футболка, волосы собраны в небрежный хвост. На ее лице играла легкая, почти смущенная улыбка. «Пап!» — она бросилась к нему, и он сгреб ее в объятия, кружа посреди прихожей. Я наблюдал за этой идиллией, и желудок сжался в тугой узел. Она играла свою роль безупречно. В ее глазах не было и намека на тот хищный, властный огонь, что пылал в них всего несколько часов назад, когда она, прикусив мою губу, требовала большего. «Ну как, он тебя не замучил тренировками и лекциями о безопасности?» — смеясь, спросил Марк, отпуская ее. «О нет, дядя Леон был очень... гостеприимен», — ответила она, и ее взгляд на секунду скользнул по мне. Быстро, почти неуловимо. Но в нем была целая вселенная наглого, общего секрета. Мы постояли еще несколько минут, обмениваясь ничего не значащими фразами. Я чувствовал себя актером в самом абсурдном спектакле своей жизни. Каждый мускул на моем лице был напряжен, поддерживая маску дружелюбия. Я спрашивал о командировке, кивал, улыбался. И все это время видел ее. Видел, как она стоит, слегка покачивая бедром, и в памяти всплывало, как это бедро вздрагивало под хваткой моей руки. Наконец, они собрались. Марк подхватил ее рюкзак. «Ну, поехали, принцесса. Опять Леону спасибо огромное. Ты меня прямо выручаешь». «Всегда рад», — снова солгал я, провожая их к двери. Эмили накинула куртку и на прощание обняла меня. Быстро, по-дружески. Но ее губы на секунду оказались у самого моего уха, и я почувствовал ее горячее дыхание. «Отлично провели время, правда, дядя Леон?» — сказала она вслух, для отца. А потом, шепотом, который услышал только я: «Следующие каникулы я тоже проведу у тебя». Она отступила, и на ее лице снова расцвела невинная улыбочка. Она развернулась и вышла в коридор, к лифту. Я застыл в дверном проеме, не в силах пошевелиться. Дверь лифта закрылась с тихим шипением. Машина Марка завелась и уехала. В квартире воцарилась тишина. Гробовая. Пахло кофе и едва уловимо — ее духами. И где-то в глубине, под грудой стыда, вины и осознания совершенного предательства, прорвалось одно-единственное, ясное и отвратительное слово, пронесшееся в мыслях, как приговор. Секс-каникулы. Я медленно закрыл дверь, повернулся и прислонился к ней спиной, глядя на пустую, убранную гостиную. Ничто не напоминало о буре, что пронеслась здесь. Кроме памяти. И кроме тихого, навязчивого обещания, витавшего в воздухе, смешавшегося с запахом ее духов. Следующие каникулы.