Русалочка

Столовая Форкса гудела привычным хаосом — смех, шарканье стульев, кисловатый запах подогретой пиццы. Мы сидели нашим привычным семейным кругом, будто выточенные из мрамора статуи среди пестрой человеческой толпы. Эдвард с брезгливой гримасой отодвигал подальше поднос с едой, Розали с холодным изяществом поправляла идеальные волосы. А я не мог оторвать взгляд от незнакомки. Передо мной будто бы находился ангел, самый настоящий. Её волосы, словно сплетенные из морской пены, свободными волнами спадали ниже талии, переливаясь перламутром при каждом движении. Кожа — не просто бледная, а фарфорово-прозрачная, сквозь которую, казалось, просвечивало лунное сияние. Она сидела за соседним столом, окруженная кольцом зачарованных школьников. Майк Ньютон размахивал руками, рассказывая что-то с глуповатым восторгом. Джессика Стэнли нервно теребила край блузки, явно ревнуя к вниманию. — Кто это? — мой голос прозвучал хрипло, неестественно. Элис повернула голову, её золотистые глаза сузились: — Новенькая. Эгея. Нашли на пляже после шторма, утверждает, что ничего не помнит. Будто почувствовав мой взгляд, она посмотрела на меня. Её глаза — аквамариновые бездны — встретились с моими. Мир перевернулся. Совершенство. Истинная красота. Я, столетиями читавший эмоции как открытую книгу, вдруг наткнулся на пустоту. Ни страха, ни любопытства, ни возбуждения — только мерцающая глубина, как в самом сердце океана. — Джаспер? — Эдвард нахмурился. Я не ответил. Во мне бушевало что-то новое — не жажда крови, а иная, более древняя жажда. — Сюжет Андерсона воплотился в реальность, — хмыкнул Эмметт. — Русалочка на суше. Вдруг девушка резко отвернулась. Её плечи слегка вздрогнули, будто от внезапного порыва ветра, хотя вокруг стоял спертый столовый воздух, пропитанный запахом подгоревшего сыра и сладкого кетчупа. Пальцы её сжались вокруг стакана с водой — тонкие, почти хрупкие, но с какой-то необъяснимой силой, будто они могли раздавить стекло в порошок одним движением. Я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло. Она встала. Её движения были… неестественными. Не такими, как у нас — отточенными, сверхчеловечески грациозными. Нет. Это было что-то другое. Будто её тело не совсем слушалось, будто она не привыкла к нему. Шаги её были легкими, но неуверенными, словно она только училась ходить. — Она не помнит, откуда она, — прошептала Элис, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала тревога. — Когда её нашли, она назвала только своё имя. Я не слушал их. Она шла к выходу, и каждый её шаг отзывался во мне странным эхом — будто где-то в глубине, под слоями векового льда, что-то зашевелилось. Её волосы колыхнулись, и я уловил запах — не парфюма, не шампуня. Морской соли. Влажного песка. Глубины. Что ты такое? Майк Ньютон вскочил, что-то крича ей вслед, но она даже не обернулась. Дверь столовой захлопнулась за ней, и в тот же миг я почувствовал… Пустоту. Будто свет погас. Будто мир внезапно стал тусклым, плоским, ненастоящим. — Джаспер. — Рука Эдварда сжала моё плечо с такой силой, что даже мне стало больно. — Ты… чувствуешь её? Я медленно повернул голову. — Нет. И в этом была правда. Я не чувствовал ничего. Ни страха, ни волнения, ни даже простого любопытства — того, что всегда вилось вокруг людей, как дым. Она была… чистым полотном. Глухим пятном. Но почему тогда мёртвое сердце в груди билось так, будто пыталось вырваться? Розали склонила голову, её холодный взгляд скользнул по мне. — Осторожнее, — прошептала она. — Ты выглядишь так, будто готов утонуть. Я не ответил. Потому что она была права. И я уже тонул.

***

Дни превращались в мучительную пытку. Я видел её везде. В библиотеке, где она сидела у окна, её волосы переливались под слабым светом, словно морская гладь под луной. В коридорах, где она проходила мимо, не глядя, оставляя за собой лишь лёгкий шлейф солёного ветра. В столовой, где она молча клевала еду, будто та была для неё чем-то чуждым, незнакомым. И каждый раз — одно и то же. Я ловил себя на том, что застываю, будто вкопанный, забываю дышать (хотя мне и не нужно было), забываю, кто я, что я. Она никогда не смотрела на меня первой. Но если я ловил её взгляд — эти бездонные аквамариновые глаза — мир сдвигался. Однажды я застал её у старого пирса. Шторм только отступил, небо было серым и тяжёлым, а она стояла на самом краю, босая, в лёгком платье, которое облегало её тело, как вторая кожа. Ветер рвал её волосы, и она не морщилась — будто не чувствовала холода, не чувствовала капель дождя, стекавших по её щекам. Я не должен был подходить. Но я сделал шаг. Доска под ногами скрипнула, и она вздрогнула — резко, почти испуганно, как дикое животное, застигнутое врасплох. — Ты можешь заболеть, — сказал я. (Глупо. Бессмысленно. Она не дрожала.) Она медленно повернулась. И посмотрела. Не так, как смотрят люди — оценивающе, с любопытством или страхом. Нет. Её взгляд был… измеряющим. Будто она видела не меня, а что-то за мной. Глубину. Тьму. — Ты тоже, — произнесла она. Её голос. Он был не таким. Мягким, но не человечески тёплым. Звенящим, но не резким. Как шёпот волн о камни. Я не знал, что ответить. Она ждала секунду. А затем просто развернулась и шагнула к самому краю пирса. — Эгея. Она остановилась. — Ты знаешь моё имя. — Да. — А я твое — нет. — Джаспер. Она кивнула, будто что-то подтвердила про себя, и больше не обернулась. Я стоял, сжав кулаки, чувствуя, как во мне бурлит что-то невыносимое. Она не боялась меня. Не тянулась ко мне. Не пыталась понять. Она просто… была. И этого было достаточно, чтобы я потерял голову.

***

Английская литература. Казалось бы, обычный урок — пыльные томики Шекспира, сонеты, которые я слышал уже сотни раз за свою долгую жизнь. Но сегодня всё было иначе. Потому что она вошла в класс. Её шаги были бесшумными, будто она не касалась пола, а лишь скользила над ним, как морская пена над песком. Волосы, чуть влажные (будто она только что вышла из воды), рассыпались по спине живым водопадом. Я замер. Она села у окна, одна, положив тонкие пальцы на учебник — пальцы, которые казались слишком хрупкими для этого мира. И тогда я понял, что не выдержу. Не выдержу этого расстояния. Не выдержу её молчания. Я встал. Мои движения были медленными, нарочито человеческими, хотя каждое мгновение мне хотелось ринуться к ней, преодолеть пространство за доли секунды. Но я сдерживался. Шаг. Ещё шаг. Рядом с её партой я остановился. — Здесь свободно? Мой голос звучал чужим — низким, с лёгкой хрипотцой, будто я действительно был просто студентом, а не древним существом, чьи руки помнили вкус крови сотен. Она подняла глаза. Аквамарин. Бездна. — Да. Одно слово. Ни удивления, ни улыбки, ни даже простого любопытства. Я сел. Парта была узкой, и наши локти почти соприкоснулись. Я чувствовал её. Не эмоции — их по-прежнему не было. Но её. Холодок, исходящий от кожи. Лёгкий запах моря — соли, водорослей, чего-то древнего и бесконечно далёкого. Учитель что-то говорил, но я не слушал. Я смотрел на её профиль. На ресницы, чуть влажные, будто от морских брызг. На тонкую линию шеи, где пульс бился слишком ровно, слишком медленно. — Ты читал это? — вдруг спросила она, не глядя на меня. Её голос был тихим, но он резанул меня, как лезвие. — Да. — И что ты думаешь? Я замер. Она говорила со мной. Не просто отвечала — спрашивала. — Думаю, что Просперо ошибался, — сказал я, следя за её реакцией. — Он хотел контролировать стихию. Но море… его нельзя приручить. Она повернула голову. И впервые посмотрела на меня по-настоящему. Глаза её потемнели, стали глубже, будто в них поднялись волны. — Ты прав, — прошептала она. — Оно всегда забирает своё. И в этот момент я утонул. Безвозвратно. Без шансов на спасение. Потому что в её взгляде было понимание. Она знала. Знала, что я — не человек. Знала, что я — монстр. И всё равно говорила со мной. После урока она исчезла, как всегда — бесшумно, не оглядываясь. Но на парте осталась капля воды. Я прикоснулся к ней пальцем. Она была тёплой. Как слеза. Каждый день теперь начинался и заканчивался ею. Я ловил себя на том, что высчитывал её маршруты, подстраивал свои движения так, чтобы случайно оказаться на её пути. Библиотека в третьем часу — она всегда сидела у дальнего окна, положив ладонь на страницы, будто впитывая слова через кожу. Пирс после уроков — там она стояла, глядя на горизонт, как будто ждала, что волны принесут ей ответ. И каждый раз, когда она замечала меня, во мне что-то сдвигалось. Потому что теперь она смотрела. Не сквозь меня. Не мимо. На меня.

***

Сегодня она заговорила первой. Я стоял у книжных полок, делая вид, что выбираю что-то, хотя мои пальцы давно замерли на корешке старого тома. Она подошла бесшумно — я почувствовал её раньше, чем увидел. Запах моря. Лёгкий холодок, исходящий от её кожи. — Ты часто читаешь это? Её голос был тихим, но в нём не было неуверенности. Она просто спрашивала, будто её действительно интересовал ответ. Я медленно повернулся. Она стояла так близко, что, будь я человеком, мог бы почувствовать её дыхание. — Да, — ответил я, хотя не сразу понял, о какой книге она говорит. Мои мысли были слишком громкими, слишком хаотичными. Она наклонила голову, и прядь её волн скользнула по плечу, почти касаясь моей руки. — Почему? Простейший вопрос. Но он сбил меня с толку. Потому что я не мог сказать правду. Потому что здесь, среди этих страниц, я могу вообразить, что мы — просто двое людей. Что ты не чувствуешь, какой я пустой внутри. Что я не знаю, какая бездна скрывается за твоими глазами. — Мне нравится, как здесь описана тоска, — сказал я вместо этого. Её губы дрогнули — не улыбка, но что-то близкое к ней. — Тоска по чему? — По тому, что нельзя вернуть. Она замерла. И в её глазах что-то промелькнуло — тень, отражение, воспоминание? — Я тоже тоскую, — прошептала она. И в этот момент я перестал дышать. Потому что она призналась мне в чём-то. Потому что она выбрала меня. После этого всё изменилось. Теперь она искала меня. Не явно, не нарочито. Но я чувствовал её взгляд на себе в коридорах. Замечал, как она останавливалась рядом, будто случайно. Как её пальцы слегка касались страниц, когда я передавал ей книгу. И каждый раз, когда она говорила со мной, я ловил себя на одной и той же мысли: Я не смогу без неё. Не смогу вернуться к той жизни, где её нет.

***

Луна висела над заливом огромным бледным диском, разливая по воде ртутное сияние. Полночь. Тишина. Только приглушенный шёпот волн, лениво лижущих песок, да редкие крики ночных птиц, теряющиеся вдали. Я стоял на берегу, не двигаясь, не дыша. Она позвала меня. «Приходи сегодня. Когда все уснут.» И вот я здесь. Босиком. Без часов, без телефона — ничего лишнего, ничего, что напоминало бы о мире за пределами этого пляжа. Я ждал. И тогда — увидел. Она вышла из воды, как рожденная самой луной. Капли стекали по её обнаженным плечам, задерживались в изгибах ключиц, мерцая, как крошечные звёзды. Волосы, тёмные от влаги, облегали её тело, словно вуаль. — Ты пришел, — сказала она, и в её голосе не было вопроса. Я не ответил. Мой язык прилип к нёбу, сердце (давно мертвое, давно небившееся) сжалось в груди, будто пытаясь ожить. Она приближалась, оставляя за собой мокрый след на песке. Каждый шаг был неестественно плавным, будто ее кости были сделаны не из твердого вещества, а из гибкого, податливого перламутра. — Джаспер... Мое имя на ее устах звучало как заклинание. Ее пальцы коснулись моей ладони. Холодные. Мокрые. Совершенные. Я не сопротивлялся, когда она повела меня в воду. Первые шаги — мурашки по коже, холод, проникающий в кости. Затем — ощущение невесомости, когда волны обняли мои бедра. Она шла впереди, обернувшись, и лунный свет играл в ее зрачках, превращая аквамариновые бездны в звездные скопления. — Ты боишься? — спросила она, когда вода дошла мне до груди. Я покачал головой. Ложь. Я боялся. Но не воды. Я боялся того, что происходит внутри меня — этого безумия, этой жажды, которая разрывала грудь изнутри. Она приблизилась. Вода качала нас, сводя все ближе. Ее волосы расплывались вокруг, как водоросли, касались моей шеи, плеч. Я почувствовал ее холодное дыхание на своих губах — сладкое, с привкусом соли и чего-то древнего, забытого. Я закрыл глаза. Я ждал поцелуя, ждал того момента, когда наши губы наконец соприкоснутся, когда я смогу... Боль. Острая, жгучая, пронзительная. Ее зубы вонзились мне в шею с силой, ломающей позвонки. Я услышал хруст собственной плоти, почувствовал, как что-то рвется внутри. В глазах потемнело, но я не сопротивлялся. Не мог. Даже когда она разорвала мне яремную вену, даже когда горячая кровь хлынула ей в рот — я только обнял ее, прижал к себе, позволил ей забрать все. Мир сузился до точки. В ушах ревел океан. Я чувствовал, как моя сущность утекает вместе с кровью, как древняя сила покидает мое тело. Где-то на краю сознания мелькнула мысль — так вот как умирают такие, как я. ...И тогда, прежде чем тьма окончательно поглотила меня, я почувствовал это. Не грубый рывок, а нежное движение. Её губы, мягкие и прохладные, коснулись моих в мимолетном, почти воздушном поцелуе. В этом прикосновении не было страсти, знакомой смертным. Это было прощание. Или, быть может, обещание. Последний глоток воздуха, который я должен был унести с собой в небытие. Затем мир опрокинулся. Соленая вода сомкнулась над головой, оглушительная, ледяная. Мы погружались в молчаливую, лунную мглу. Её руки, всего мгновение назад державшие меня в смертных объятиях, теперь обвились вокруг торса, удерживая от всплытия. Моя кровь, черная и густая в лунном свете, клубилась в воде дымчатыми шлейфами, растворяясь в океане, который был её домом. И случилось невозможное. Боль, разрывающая шею, стала отступать, уступая место новому ощущению — жгучему, всепоглощающему. Это был не воздух, что наполнял мои легкие. Это была сама вода. Она входила в меня, проникала в каждую пору, каждую клетку моего каменного тела, неся не боль, а… жизнь. Другую жизнь. Я не дышал. Я впитывал. Океан становился частью меня, а я — частью его. И в этой пронзительной, ужасающей ясности, на грани между смертью и новым рождением, я наконец почувствовал её. Не её эмоции — их по-прежнему не было. Я почувствовал её сущность. Древнюю, как само море. Бесконечную, как приливы. И ту самую тоску, о которой она шептала в библиотеке — тоску по дому, по чему-то, что нельзя вернуть. Она не была вампиром. Не была человеком. Она была созданием глубин, и её поцелуй был не концом, а ключом. Дверью. И когда её губы снова коснулись моих, на этот раз под водой, в них уже не было прощания. В них было приветствие. И в моем горле, разорванном и уже затягивающемся чем-то новым, перламутровым и живым, родился ответный шёпот, пузырьком воздуха устремившийся к поверхности, которую я больше не искал.