С тобой снова живой

Скорбь каждый переживает по-своему. Кто-то теряет смысл жизни без близкого человека, кто-то рыдает, пока в глазах не остаётся ни капли влаги, а кто-то даже на похоронах не покажет и толики своей боли. Человеческая психика может быть невероятно сильной даже в самые критические моменты. Ноа и сам не сразу понял, что чувствует, наблюдая, как генерал мастерит из палок крест для Киры. Отряд прощался с девушкой. Говорили короткие слова, оставляли свою скорбь в этом месте, ведь впереди их ждала лишь неизвестность — шаг за шагом. Никто не мог сказать, кто станет следующим удобрением для этой холодной земли. В тот день слов не было. Только поджатые губы, взгляд, следящий за каждым, кто решился подойти к кресту, и гнетущее чувство пустоты. Кира раздражала, да, но не заслужила такой смерти. Хотя в их реальности смерть давно стала чем-то почти естественным. Даже не ужасом, а нормой. Ноа ненавидел, что способен думать об этом именно так. Ещё недавно он видел, как Кира, Лэйн и Анна сидели рядом, прижавшись друг к другу, а Анхея неожиданно расправила крылья, накрыв их, согревая. Обратная дорога до Адама прошла, как в тумане — размытые пятна перед глазами, гул в ушах. Он не запомнил, как дошёл до комнаты, будто всё это было не с ним. Хотелось лишь помыться и упасть на кровать, забыться хоть на пару часов. На следующий день, после утреннего собрания, Ноа даже не сразу понял, что изменилось. Он жил только с Лестером — остальные не могли выносить его храпа. Ноа же привык, перестал даже замечать этот шум. Начались тренировки, пока Лэйн продолжала сидеть на важной части книги по приказу Дмитрия. Хотя, по честному мнению Ноа — книга полнейший бред, которая не решит ровным счётом ничего. Но приказы есть приказы. На тренировках все гнали от себя навязчивые мысли, изматывая тела до той легкости, когда разум перестаёт сопротивляться. Однажды, возвращаясь из библиотеки, куда предпочёл пойти вместо похода с Анной в медпункт, Ноа задумчиво скользил взглядом по пустым коридорам. Гладкие стены, голые, холодные. Когда-то здесь кипела жизнь — шаги студентов, смех, голоса преподавателей, — всё это теперь растворилось, оставив только тишину и эхо. Он остановился, коснулся рукой ледяного кирпича стены. Пальцы почти сразу занемели. Закрыл глаза, вслушиваясь в звуки. Ветер свистел где-то снаружи, проходя сквозь выбитые проёмы. Периодически доносились выстрелы дежурных — значит, где-то рядом снова вылезли отродья. На секунду Ноа словно вернулся во времена светлой жизни, хотя никогда здесь даже не учился. Тяжело выдохнул, оторвался от стены, пригладил волосы нервным жестом и сунул руки в карманы. В казармы шёл под стук собственных шагов, глухих и одиноких. Комната встретила привычной прохладой — от которой Ноа невольно передёрнуло. «Надо было надеть ветровку», — мелькнуло в голове. Но помимо холода его насторожила тишина. Подозрительная, чужая. И порядок. Слишком уж идеальный порядок. Лестер лежал на кровати, лицом к стене. Ноа приподнял бровь, закрывая дверь лёгким хлопком. «Спит, что ли? Но у нас через час ужин…» — мелькнула мысль. Он подошёл ближе. Рыжий не спал. Он просто лежал, глядя в стену пустым взглядом, будто в ней было что-то такое, что видел только он. Ни одного движения, ни слова. Всегда же подскакивал, когда Ноа заходил, засыпал его дурацкими вопросами, пока у того не начинал дёргаться глаз. — Лестер?.. Всё в порядке? — вопрос прозвучал глупо, но сорвался сам, прежде чем Ноа успел его удержать. Тот моргнул, перевёл взгляд на Ноа и тут же отвёл глаза. Дёрнул плечом, устраиваясь поудобнее. — Да, всё… ок. И всё. Ни тени эмоций, ни привычной улыбки и шуток. Ноа выпрямился, хотел что-то сказать, но слова застряли. Он оглядел комнату — чистую, аккуратную. Ту самую, где утром ещё царил хаос, а теперь всё лежало на своих местах. И от этого идеального порядка что-то кольнуло в сердце. Слишком тихо. Слишком правильно. Воздух будто сгустился. Казалось, из комнаты выкачали всё — запахи, звуки, жизнь. Он снова посмотрел на широкую спину Лестера, открыл рот, чтобы ляпнуть хоть что-нибудь, какую-нибудь язвительность — лишь бы тот ответил. Но вместо этого лишь шумно выдохнул. Что-то было не так. И впервые Ноа понял: ему не хватает этого раздражающего смеха, тупых шуток, бесконечных прикосновений. Пусть Лестер говорит, трогает, смеётся, злится — только не молчит так. Не лежит с пустыми глазами, будто внутри него больше не было жизни. Для Ноа чистота всегда была чем-то вроде привычного ритуала — способом держать себя в руках в период ужасного апокалипсиса с ощущением смерти. Но сейчас, стоя посреди комнаты, он впервые почувствовал, что порядок может вызывать тревогу. Вещи лежали слишком аккуратно. Одеяло Ноа ровно заправлено, ботинки выстроены у стены, записи разложены в аккуратную стопку. Даже кружка, в которой утром остывал чай Лестера, стояла идеально по центру стола. В этой аккуратности не было ни одного следа жизни. И в этом безупречном порядке было что-то неправильное, гнилое. Ноа чувствовал, как по спине медленно ползёт холод. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Молчание Лестера давило, будто невидимая стена между ними стала толще, чем когда-либо. Брюнет сделал шаг назад, пытаясь вдохнуть, но в груди будто застыл ком. Мысли путались. Он бросил взгляд на соседа — тот всё так же лежал неподвижно. — Я… пойду, — выдохнул Ноа глухо, сам не зная, к кому обращается. Ему нужно было выбраться отсюда. Из этого чужого, стерильного пространства, где даже воздух пах замкнутостью. Он накинул ветровку, стараясь не смотреть на соседа, и вышел в коридор. Дверь за спиной закрылась слишком тихо. Ноа прошёл мимо нескольких пустых комнат и вышел наружу. Солнце больше не выглядывало с того момента, как на луне появилась трещина — небо теперь представляло собой густую серую, кровавую массу, в которой изредка шевелились облака. Ветер дул порывами, холодный, словно изнутри пустого подвала, поднимая мелкие брызги с затопленной дороги. Вода поблёскивала редкими тусклыми пятнами прожекторов — неровных, мигающих, еле живых. Всё это напоминало остатки какой-то давно забытой цивилизации, а не место, где ещё пытаются жить. Он остановился у стены, облокотился спиной о холодный бетон и глубоко вдохнул. Воздух был сырой, тяжёлый, пах плесенью и ржавчиной. Где-то вдалеке гремел металл — может, дежурные проверяли укрепления, а может, ветер играл с железом. Сложно было понять. Ноа смотрел в пустоту перед собой. С каждой минутой становилось тяжелее дышать — не от усталости, а от какой-то странной, давящей пустоты вокруг. Хотелось просто стоять и ни о чем не думать, лишь бы не возвращаться в ту комнату, где царила неестественная тишина и порядок, которые не могли принадлежать живому человеку. Иногда, в такие моменты, он почти чувствовал желание закурить. Сигареты никогда его не привлекали, но сама мысль о том, чтобы вдохнуть дым, казалась крошечной, почти невинной отдушиной — маленькой человеческой слабостью, которая могла бы хоть ненадолго вернуть ощущение нормальности. А ещё давили чувства. Нежданные, неуместные. Нельзя. Опасно. Больно. Рискованно. Слова вспыхивали в голове как сигнальные огни. В этом мире чувства стали чем-то запретным, чем-то опасным. Казалось, что если начнёшь чувствовать больше — радоваться, влюбляться, надеяться — тебя тут же лишат этой возможности. Ты умрёшь, станешь заражённым, потеряешь всё. Или это будет невзаимность. Или ещё десятки концовок, каждая хуже другой. Ноа резко дёрнул шеей, пытаясь отогнать мысли, но они всё равно возвращались, цепляясь за каждое движение, за каждый вздох. Пальцы нервно сжались в карманах, будто там можно было спрятать не только руки, но и всё, что крутилось внутри. Не получается. Вдалеке Ноа заметил несколько фигур, медленно заходящих в старую церковь. Там, внутри, за обшарпанными стенами, служил пастор — один из тех, кто всё ещё пытался держать людей за веру. Ноа молча наблюдал, как тени людей исчезают за дверью. «Наивные» — подумал он. Всё ещё молятся тому, кого уже нет. Или, может, просто молятся хоть кому-то, лишь бы не чувствовать себя окончательно потерянными. Вера иногда становилась единственным, что удерживало от безумия, но для Ноа она давно умерла вместе с миром. Он не знал, сколько времени простоял на улице. Мысли текли вяло, будто вязли в холодном воздухе. Только когда уши начали неметь, а пальцы в карманах окоченели, он осознал, что замерз. Мороз пробирал до костей, тонкий ветер царапал кожу, заставляя поёжиться. Ноа глубоко вдохнул, чувствуя, как холодный воздух режет лёгкие. Ещё пару секунд постоял, глядя на церковь. Потом резко выдохнул и развернулся, пряча руки глубже в карманы. Возвращаться не хотелось, но оставаться на улице тоже не было смысла, иначе заболеет. Дорога до казарм тянулась куда длиннее, чем обычно. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах и гулом в голове. Под ботинками местами хлюпала вода, собравшаяся в трещинах старого бетона, где крыши больше не держали дождь. Мелкие капли били по металлу и камню — неравномерно, настойчиво, будто кто-то сверху отмерял минуты, которые им ещё позволено прожить. Ветер гудел вдоль улиц, подхватывая обрывки бумаги и мусора, гнал их вперёд, шурша и звеня в тишине. От этого звука Ноа несколько раз оборачивался — сердце каждый раз делало короткий рывок, будто он действительно ожидал увидеть за собой чьи-то шаги. Но за спиной всё так же тянулась только пустота. У двери в комнату замер. Несколько секунд просто стоял, прислушиваясь. Тишина. Ни шороха, ни звука. Даже собственного дыхания не слышно. Он толкнул дверь. Скрип петли прозвучал слишком громко. Комната встретила его тем же порядком, тем же холодом. На кровати всё так же лежал Лестер, спиной к нему, в той же позе, что и раньше. Ничего не изменилось. И именно это пугало больше всего. По рации на столе раздался треск, за которым последовал глухой голос генерала. Он созывал отряд на ужин. Звук быстро затих, оставив после себя только статическое шипение и тишину. Ноа перекатился с пятки на носок, бросая взгляд на кровать. Лестер чуть шевельнулся, медленно перевернулся на спину и уставился в верхний ярус. Глаза его были открыты, но в них не было ни привычного блеска, ни раздражения — просто пустота. — Ты идёшь? — спросил Ноа. Голос прозвучал хрипло, натянуто после долгого молчания. Он поправил очки, которые начали сползать с носа. — Я не голоден, — коротко ответил Лестер. Голос был глухим, будто чужим. Повернулся к стене и больше не шевелился. Ноа стоял на месте ещё какое-то время. Челюсть сжалась, пальцы дрогнули — раздражение медленно растекалось по венам, вперемешку с чем-то непонятным, похожим на беспокойство. Вновь хотелось сказать что-то колкое, вывести Лестера из этого оцепенения, заставить говорить. Но он промолчал. Не любил лезть в чужие души, особенно когда не знал, что там творится. Тишина снова легла на комнату. Тяжёлая, вязкая, будто воздух стал плотнее, чем должен. Ноа сам не заметил, как оказался в столовой. Свет тусклых ламп дрожал, отражаясь в металлических подносах и чашках. Воздух был пропитан запахом дешёвой лапши и резиновых овощей — всё то, что напоминало о выживании, но не о еде. На вопрос о Лестере ответил отряду коротко, даже не поднимая взгляда: — Не голоден. Никто больше не уточнял. Потеря аппетита стала обычным делом каждого — кто-то из-за усталости, кто-то из-за страха, кто-то просто не хотел напоминать себе, что ещё жив. — Нужно копьё Лонгина, — закончила спустя время свой доклад Лэйн. Её голос прозвучал чётко, без эмоций. Ноа слушал вполуха, машинально зачерпывая ложкой рис с овощами. Жевал, стараясь не морщиться — еда была тёплой, но безвкусной, с лёгкой горечью консервантов. Дмитрий сидел напротив, нахмурившись, прислушиваясь к словам девушки. После короткой паузы произнёс: — Я поговорю с Донован. Когда прозвучали имена, Ноа почувствовал, как напряжение постепенно отпускает. Они с Лестером не едут. И впервые за долгое время он позволил себе облегчённо выдохнуть. Пусть этим займутся другие — ему хватило недавних вылазок и постоянного ощущения, что смерть всё время где-то рядом. На них с Лестером повесили другую задачу — отчёты в библиотеке. Нудно, скучно, но безопасно. Ноа посмотрел на свой недоеденный сэндвич. Внутри остался тонкий ломтик ветчины, впитавший запах холодного хлеба. Он аккуратно завернул его в салфетку и сунул в карман. Когда ужин закончился, люди стали медленно расходиться. Кто-то шёл дежурить, кто-то — в казармы, кто-то просто сидел за столами, глядя в никуда. Ноа задержался ненадолго, допивая остатки воды из алюминиевой кружки, и только потом поднялся. Дорога обратно была короткой, но всё равно казалась длиннее, чем раньше. Коридоры тонули в полумраке, тусклые лампы освещали лишь отдельные участки пола. Где-то за стеной стучали трубы, будто сердце этого места билось неровно, с перебоями. Он открыл дверь в комнату. Внутри было темно, только из-под двери пробивалась тонкая полоска света из коридора. Тишина стояла привычная, но теперь — иная. Густая, странно звенящая. Лестера не было. Кровать аккуратно застелена, одеяло ровное, подушка на месте. Никаких следов, что он недавно вставал или собирался куда-то идти. Будто просто исчез. Ноа помолчал, постоял у двери, вслушиваясь. Ни шагов, ни голосов в коридоре — ничего. Потом подошёл к своему столу. Достал из кармана сэндвич, аккуратно складывая его ближе к кровати Лестера, давая понять, что это для него. Тишина давила сильнее, чем прежде. Неестественная — та, в которой слышно, как бьётся собственное сердце. — Вернёшься — хоть поешь, — пробормотал Ноа вполголоса, сам не заметив, зачем сказал это. Он сел на край своей кровати, опёрся локтями на колени, глядя в пол. Хотелось верить, что Лестер просто вышел подышать или отошёл в туалет. В этот момент дверь скрипнула, и в проходе появился Лестер. Он был чуть более оживлённым, чем раньше, но всё ещё явно уставшим. Ноа замер, будто перестал дышать, наблюдая за соседом. Каждый шаг рыжеволосого казался вымеренным, медленным, но в этих движениях что-то изменилось — небольшое, почти незаметное. Лестер молча подошёл к своей кровати и опустился на край. Его взгляд сразу скользнул к столу, где лежал сэндвич. Бровь приподнялась, глаза встретились с Ноа. На мгновение между ними проскочило молчаливое понимание. Без слов. Но смысл был ясен. Ноа почувствовал, как внутри что-то напряглось. Сердце забилось быстрее, но он не спешил говорить. Просто смотрел, наблюдал за Лестером, пытаясь понять, что тот думает. Лестер взял сэндвич и аккуратно развернул его. Ничего не сказал, лишь слегка кивнул головой в знак благодарности. Ноа медленно выпрямился, пытаясь не выдать волнения. Каждый жест рыжеволосого казался ему важным, словно сигналом, который нужно было расшифровать. — Ты… нормально? — спросил он тихо, чуть сдавливая ладони. Лестер поднял глаза, посмотрел прямо на него. В усталых глазах сквозила пустота, но на секунду мелькнула крошечная искра. — Да… нормально, — сказал он, тихо, без привычной дерзости. Ноа выдохнул. Словно с него слетело какое-то напряжение, но тревога не ушла полностью. Всё ещё было ощущение, что Лестер скрывает что-то важное, что-то, что он пока не готов показать. — Ну… ешь тогда, — наконец сказал Ноа, указывая на сэндвич. Лестер слегка улыбнулся — почти незаметно — и начал есть. Тишина снова легла на комнату, но теперь она уже не давила так сильно. В ней сквозило что-то живое, пусть маленькое, едва уловимое. Ноа всё ещё сидел на краю кровати, наблюдая, как Лестер медленно жуёт сэндвич. Тишина между ними была плотной, но уже не давящей — скорее осторожной, как пауза перед признанием. — Знаешь… — начал Лестер тихо, не поднимая глаз, — я… скучаю по Кире, — выдавил он, наконец взглянув на Ноа. Ноа смотрел на него внимательно, чувствуя, как сжимается сердце. Как он только мог не догаться, что Лестеру оказалось так тяжело пережить смерть подруги? Ведь чаще всего именно он докучал Кире. Слова не находились, а в голове стояла абсолютная пустота. Он встал, сделал небольшой шаг. Под внимательным взглядом Лестера присел рядом, осторожно. Рука, дрожа от напряжения, легла ему на плечо. Через тонкую ткань футболки Ноа ощущал чужое тепло, слегка сжимая ладонь. Лестер был тактильным человеком, и парень понимал: этот жест скажет больше любых слов. Напряжение, которое висело в воздухе, начало спадать. Плечи Лестера заметно опустились. Он скомкал салфетку и положил её на стол, крошки сыпались на пол. Лестер аккуратно пересел чуть ближе, плечом к плечу к Ноа, и медленно опустил голову на его плечо. Тепло тела рыжеволосого стало почти ощутимым — спокойное, но такое живое. Ноа замер на мгновение, ощущая чужой ритм дыхания. Всё, что нужно было сейчас — просто быть рядом, без слов, без объяснений.

***

Как только Ноа пересёкся с Грегом в библиотеке, их внимание привлёк грохот снаружи. Стены здания дрожали от ударов, а окна дребезжали, отражая хаос на улице. Скоро стало известно: десятки отродий атаковали часть крыла Адама. Грег мгновенно сориентировался: — Надо бежать к Лэйн. Она не может особо передвигаться после ранения. Ноа кивнул, хотя мысли его были заняты другим. Лестер так и не вернулся с нижнего этажа. С каждой секундой тревога внутри росла. Он пытался успокоить себя, убеждая, что с рыжеволосым всё будет в порядке, но осознание опасности делало это почти невозможным. По дороге Ноа шагал рядом с Грегом, следя за каждым звуком снаружи, сердце билось быстрее. Он старался держать страх под контролем, особенно за Лестера, но каждый шум, каждый треск металлических конструкций отзывался внутри острым уколом беспокойства. Все последующие шаги проходили в сплошном хаосе. Они несли раненого солдата, штырь торчал из грудной клетки, а руки мгновенно покрывались чужой кровью. Тёплая, липкая, с запахом железа — каждый контакт отдавался в пальцах словно мелким током. Каин забрал Лэйн на руках, скрываясь своими белоснежными крыльями в этом кровавом оттенке неба, среди силуэтов отродий. До вечера они разбирались с отродьями, с обломками зданий и ранеными. Время скакало с бешеной скоростью — минуты сливались в часы, адреналин держал тело в напряжении. Но мысль о Лестере не отпускала Ноа ни на мгновение. Его отсутствие давило на грудную клетку тяжелее любой усталости, заставляя сердце сжиматься в ритме тревоги. Где он? Жив ли? Каждое мгновение, когда взгляд Ноа искал рыжеволосого среди хаоса, было пропитано страхом, который нельзя было прогнать. Ночью Ноа не смог заснуть. Слишком многое произошло — разговор с отрядом, признание Лэйн, а Лестер так и не вернулся. Всё это тяжёлым давлением лежало на висках, не давая ни минуты покоя. Мысли о девушке, к которой он вроде бы успел привыкнуть, обострились. Теперь казалось, что она в любой момент могла повернуться и ударить со спины — эта мысль жгла, как тихая угроза, которую невозможно было игнорировать. Но самая тяжёлая мысль — Лестер. Он всё ещё отсутствовал. Ноа уже миллион раз проклинал момент, когда отправил его на нижние этажи всего с одним ножом. Каждая секунда без него тянулась, каждая тень казалась опасной, каждое эхо коридора отдавалось в сердце острым уколом. Сердце забилось быстрее, когда он снова прокручивал в голове все возможные варианты, пытаясь ухватиться за хоть малую надежду местонахождения. Он перевернулся на другой бок, не отводя взгляда от двери, будто мог прожечь в ней дыру взглядом, надеясь, что Лестер сейчас откроет её. Вскоре оторвать взгляд стало невозможно — теперь он пристально смотрел на кровать напротив, где пустота казалась ещё больнее. Ноа ненавидел себя за эти чувства — за то, что сердце, которое раньше было почти невосприимчиво к другим, теперь болит за него. За любовь, которую ещё нельзя было назвать словами. Вдруг по щеке скатилась слеза. Он удивлённо поднял руку к лицу, стирая её, разглядывая в темноте мокрые следы на пальцах. Прикрыв глаза, Ноа позволил себе всхлипнуть, не сдерживая слёз. Тишина комнаты больше не была пустой — она была наполнена болью, тревогой и теми чувствами, которые он давно прятал внутри. И которые вероятно были невзаимными. Утром он стоял среди членов отряда, нервно поправляя очки каждую минуту, он казался чужим даже самому себе. Слева заметил Лэйн — её глаза следили за каждым движением, но он не мог, да и не хотел, отвечать ей взглядом. С трудом выдавил из Дмитрия хоть какое-то решение по поводу пропавшего Лестера. Грег согласился идти на нижние этажи вместе с ним. Каждый шаг вниз давался тяжело. Стены были холодные, пол скользкий и влажный, тьма сгущалась с каждым пройденным метром. Ноа чувствовал, как страх и тревога переполняют грудь, заставляя сердце стучать будто в панике. Когда на полу мелькнул его нож, тот самый, что он дал Лестеру, мрачные картины промелькнули перед глазами: мёртвый Лестер, бледный и без привычной улыбки. Он тряс головой, пытаясь отогнать эти мысли, но образ возвращался снова и снова. Когда они вошли в помещение, взгляд Ноа сразу упал на высокую треснувшую колбу. Внутри без сознания сидел Лестер, его одежда была залита кровью, лица почти не было видно в тёмной тени. Грег оказался рядом первым, проверяя пульс. Ноа на секунду будто забыл, как дышать, боясь услышать ужасную новость. — Он жив. У него рана на затылке, ему нужна помощь, — сказал парень. В этот момент Ноа ощутил, как огромный камень тяжести с плеч падает на пол — сердце сжалось, а дыхание чуть стабилизировалось. Он подошёл ближе, помогая Грегу поднять Лестера с пола. Чувствовал чужую холодную кожу, пальцы пачкались в тёплой, липкой крови, запах которой казался едва переносимым. Ноа поджал губы, не отрывая взгляда от бледного лица Лестера и синевы его губ. Только живи, пожалуйста, живи. Мысль была односложной, отчаянной молитвой. Искренним желанием вновь услышать чужие глупые шутки. Только не пугающая тишина.

***

Отчаяние. Вот что охватывало Ноа, когда солдаты Донован вели его к порталу на верную погибель. Он дергал руками, пытаясь вырваться, цепляясь за каждую возможность освободиться из чужих сильных захватов. Он уже не боялся собственной смерти — мысленно он давно похоронил Лестера и свою любовь к вместе с ним. Если Донован убила даже бессмертных, оставляя в их грудных клетках зияющие дыры, значит, рыжий давно мёртв. Но умирать сейчас, конкретно из-за этой женщины, он не собирался. Рука снова вырвалась в отчаянной попытке, но хватка Вана становилась всё крепче. Взгляд ловил яркую, почти нереальную красноту у портала — кровь Кейт, которая буквально пару минут назад была разрублена на двое. Сердце сжалось, дыхание стало резким и прерывистым. Он не сразу понял, что происходит: копошение, шум, удар рядом — и вдруг руки, наконец, освобождены от чужой хватки. Ноа на мгновение замер, вслушиваясь в звуки и чувствуя прилив адреналина. Сердце стучало так громко, будто оно пыталось прорваться из груди, а мрак вокруг казался ещё глубже, ещё опаснее. Вдруг перед глазами появился силуэт Лестера — напряжённое выражение лица, сжатые челюсти. Он резко схватил Ноа за руку, увлекая в сторону. — Лестер? Ты жив?! — вырвался крик, и голос показался Ноа чужим даже самому себе. — Передвигай своими корявыми ногами быстрее! — отозвался Лестер, сжимая кисть Ноа так крепко, что казалось, что на коже останется синяк. Ноа не успел опомниться. Он побежал следом, шокировано скользя взглядом по широкой спине рыжеволосого, по каждому мускулу, напрягающемуся с каждым рывком. За спиной стояла какофония звуков: грохот, удары, скрипы металла. Но знакомых шагов, похоже, не было — только собственный страх и ритм сердца, перекрывающий всё остальное. Снег хрустел под ногами, словно напоминал о каждом шаге. Они бежали долго, осторожно пробираясь через зимний лес Сибири, стараясь держаться как можно дальше от менгиров и портала. Ветки хлестали по лицу, ветер резал щеки, а мороз пробирал сквозь одежду. Каждый звук казался громче обычного — падающий снег, треск сухих веток под ногами, шорох под корой деревьев — всё это отдавало эхом в пустом пространстве леса. Ноа бежал следом за Лестером, сердце колотилось, дыхание выходило облаками пара, ртом и носом одновременно. Тьма сгущалась между деревьями, тени искажались, создавая ощущение, что где-то рядом прячется угроза. Он не смел отворачиваться назад, не мог — Лестер был перед ним, его сила и уверенность давали хоть малую часть ощущения безопасности. Но страх не отпускал, каждый шаг давался тяжело, а холод сковывал мышцы, делая движение ещё более напряжённым. Через некоторое время они наконец остановились, когда угрозы преследования уже не ощущалось. Лестер отпустил руку Ноа, оставаясь спиной к нему, тяжело дыша и пытаясь восстановить ритм дыхания. Ноа же стоял рядом, переваривая всё произошедшее. Сердце всё ещё стучало слишком быстро, а руки слегка дрожали. Он пытался унять нарастающее волнение, осознавая, что адреналин постепенно спадает, но тревога за Лестера не уходила. Снег под ногами хрустел, словно напоминая о каждом шаге, который привёл их сюда — в относительную тишину леса, где, казалось, ещё слишком свежи следы недавней опасности. Темнота вокруг давила, а холод пробирал до костей, заставляя Ноа осознавать, что эта пауза — лишь передышка перед последующей неизвестностью. Ноа стоял рядом с Лестером, пытаясь вернуть дыхание в норму. Внутри что-то не давало покоя — сердце сжималось при каждой мысли о том, что могло произойти. О возможной смерти Ноа. Смотрел на рыжеволосого, плечо которого было почти рядом с его, и внезапно понял: ему безумно не хватало этих моментов. Каждый раз, когда Лестер рядом, всё остальное — опасность, холод, страх — как будто отступало на задний план, оставляя только ощущение, что кто-то здесь нужен. Не просто рядом, а нужен ему самому. Он сжал кулаки, стараясь отвлечься от этих мыслей. Но каждая секунда молчания Лестера делала присутствие рыжего ещё более ощутимым, живым и одновременно хрупким. Нельзя терять его. Ни при каких обстоятельствах. И эта мысль осталась с Ноа, пока они стояли в лесу, окружённые темнотой и снегом, где каждое дыхание казалось звуком выживания, а каждый взгляд на Лестера — напоминанием о том, что всё ещё можно защитить. Лестер медленно повернул голову, переводя взгляд на Ноа. Их глаза встретились — и в этот момент время словно замедлилось. Ни один из них не делал первого шага. Ни один не произнёс ни слова. Тишина между ними была плотной, почти осязаемой, пропитанной теми эмоциями, которые они ещё не могли выразить словами. Ноа ощущал, как сердце бьётся чаще, словно откликаясь на каждое движение Лестера. Кажется, он мог читать мысли рыжеволосого только по взгляду, а Лестер, в свою очередь, держал взгляд устойчивым, но напряжённым. Каждая секунда молчания была наполнена значением. Ни страх, ни тревога, ни усталость не заглушали того, что происходило между ними сейчас — простой обмен взглядом, который говорил больше любых слов. Но внутри Ноа всё бурлило. Скопившееся напряжение, страх, злость на себя, на Лестера, на весь мир, — всё вспыхнуло разом. Он резко сделал пару шагов вперёд, сокращая расстояние, и с силой ударил кулаком Лестера в плечо. Хлопок по ткани прозвучал особенно шумно на фоне глухой тишины леса. Лестер вздрогнул, издав громкое «Ой», и инстинктивно потёр место удара, обернувшись на Ноа. В его глазах — смесь удивления и растерянности. — За что? — голос рыжего прозвучал глухо, но с ноткой детской обиды. — За что?! — выдох Ноа сорвался почти криком. Он чувствовал, как руки дрожат, а грудь сжимает так, будто воздуха не хватает. — За то, что я уже думал, что ты мёртв! Слова вырвались сами собой, обжигая горло. Всё, что он копил внутри — страх, отчаяние, злость, вина — прорвалось наружу. В глазах Ноа блеснуло что-то мокрое, но он отвернулся, резко втянув холодный воздух, пытаясь не выдать себя. Слова Ноа висели в воздухе, словно отзвуки взрыва. Лестер замер, взгляд его стал тяжёлым, словно в нём боролись растерянность и чувство вины. Он дернулся, будто хотел отступить, но вместо этого сделал неожиданный шаг вперёд. Резко, почти ревком, Лестер обхватил Ноа руками. Сначала парень впал в ступор, потом пытался вырваться, колотя его локтями и плечами, словно хотел вернуться к контролю над ситуацией. Но вскоре сопротивление начало ослабевать. Каждое движение рук Ноа, сжатых кулаков и напряжённых плеч, казалось, говорило Лестеру: «Только не отпускай». Постепенно Лестер расслабился, позволяя себе слегка опереться на Ноа. Его дыхание стало ровнее, а руки крепче обхватывали брюнета. В этом объятии смешались страх, облегчение и накопившиеся эмоции, которые не могли найти выхода словами. Ноа замер на месте, чувствуя каждое напряжение в мышцах Лестера, ощущая тепло чужого тела через мокрую от снега куртку. Он сжал его ещё крепче, не позволяя пустоте, страху и тревоге вернуться в этот момент. Мгновение длилось, казалось, вечность, пока два сердца, бешено стучавших в разных ритмах, постепенно приходили в унисон, а холодный воздух леса терял прежнюю остроту, оставляя лишь ощущение, что они всё ещё рядом друг с другом. Живые. — Прости меня, Ноа, — шепотом произнёс Лестер, прижимаясь к капюшону парня ещё сильнее. — Прости, пожалуйста. Ноа сжал кулаки, пытаясь удержать дрожь, которая пронзала всё тело. — Это ты прости меня. Я отправил тебя на те этажи… Я подверг тебя опасности. — его голос надрывался, слова срывались на всхлип, а из глаз начинали катиться горячие слёзы. Лестер не отпустил его, наоборот, обхватил плечи ещё крепче, позволяя Ноа впитать в себя этот момент, впустить боль и облегчение одновременно. В лесной тишине, среди скрипящего под ногами снега, они стояли, прижимаясь друг к другу, словно единственные живые точки в огромном, холодном мире. Ноа всхлипнул, громко, судорожно, уткнувшись лицом в чужое плечо. Его дыхание срывалось на хрип, пальцы сжимали ткань куртки Лестера, цепляясь за реальность его тела. — Эй… — тихо произнёс рыжий, осторожно отводя его назад за плечи. Холодный воздух сразу ударил в лицо, обжигая влажные от слёз щеки. Ноа моргнул, стараясь справиться с дыханием, но слёзы всё ещё блестели в уголках глаз. Он наклонился ближе, касаясь лбом лба парня. Воздух между ними стал совсем тонким, тёплым, словно лес вокруг на миг перестал дышать. Оба прикрыли глаза — просто слушали дыхание друг друга, размеренное, живое. Руки Лестера скользнули к его локтям, задержались там, мягко поглаживая даже сквозь плотную ткань куртки. От этого прикосновения Ноа будто растаял изнутри: все страхи, напряжение и боль последних дней растворялись где-то под ритм их дыхания. — Не оставляй меня одного в этом мире, — голос Ноа прозвучал глухо, почти шёпотом, как тихая мольба, вырвавшаяся прежде, чем он успел её сдержать. Лестер на секунду замер, будто вслушиваясь не в слова, а в то, что стояло за ними. Его губы дрогнули — не улыбка, а просто еле заметное движение, в котором пряталась усталость и что-то похожее на облегчение. Он тихо хмыкнул, притянул Ноа чуть ближе и прижался губами к его лбу. Это было не поцелуем в полном смысле — просто короткое, почти неощутимое касание, как дыхание тёплого ветра в морозную ночь. Ноа прикрыл глаза, чувствуя, как грудь сжимает странное, почти болезненное чувство спокойствия. Он выдохнул — долгим, дрожащим выдохом, будто наконец позволил себе поверить, что они оба всё ещё живы.