twists of fate

ландо чувствует себя скулящей скотиной. он сидит совершенно один — сломанный, израненный, жалобный до ужаса, потерянный во всём, что могло произойти и уже произошло, и никак не может понять: куда двигаться дальше? ландо научен с ранних лет, что у рецессивных нет права голоса. все вокруг с самого детства твердили юному омеге, что ему крупно не повезло, что таких, как он, никогда не будут ни о чём спрашивать. что вся его жизнь, какой бы она ни была увлекательной и интересной, никогда не будет следствием его желания или выбора. и ландо привык. ландо перестал подавать признаки жизни, перестал спрашивать и уточнять. существование норриса со временем превратилось в достояние общественности — словно так и должно быть, словно его совершенно не волновало ничего из того, что происходило вокруг. впрочем, жить так было намного проще. его всё это изрядно измотало и изранило. дальше двигаться некуда — потому что есть отец, который бесконечно переживает (господи, успокой и упокой сердце его без страха и сожаления), есть руководители команды, есть сми, есть стая, есть всё человечество — и всем им, конечно, важно то, как ландо будет жить дальше. только никто не спрашивает его — солнечного, светлого мальчика, лучшего из лучших, созданного и сотканного из золота. и от этого сердце болит. болит и колется — словно нет ничего страшнее в этом мире, словно ночной кошмар давно наступил. ландо смотрит на стены крошечного моторхоума, разглядывает их, будто в первый раз, и долго думает. ему хочется позвонить отцу — благо, адам норрис должен быть свободен — и высказать всё, что он думает и о традициях, и об ответственности «рецессивной омеги» родить потомство, и о себе, и обо всём, что ему приходится проживать. ландо хочет, но не делает. так ведь нельзя. это неправильно. почти некультурно. он думает о максе. о многогранном и душевном максе, который может одновременно вознести(сь) и всё опрокинуть. нельзя сказать, что между ними происходит что-то особое. норрису стыдно так думать — они ведь даже не обсуждали ни одно из взаимодействий за всё то время, что провели вместе. однако, есть в происходящем место чему-то явно необъяснимому. может быть, речь о любви. ландо думает о максе и не может сдержать неловкий смешок. это всё так по-детски нелепо, странно, но приятно — будто двое влюблённых подростков никак не могут сказать друг другу то самое и посмотреть в глаза правде. они целовались дважды, и это было самым неловким моментом в его жизни. ландо думает об этом до сих пор, будто то случилось на днях, и не может найти в себе сил предложить повторить всё так, будто других попыток и не было. ландо просто думает о максе — мысленно и невесомо держит его за ладони, прижимает их ближе к груди, чтобы достать до сердца, и целует. целует так, будто нет никакого «вчера» или «завтра», будто не существует дурацких традиций и правил, будто всё это — одна большая и сложная видео-игра, в которой от возможности выбора ничего не зависит. ему хочется сделать что-то, чтобы привлечь внимание верстаппена. выложить дурацкую историю или пост, поставить лайк и тут же убрать, отправить несколько рилсов с животными. тем не менее, судьба находит сама себя — может, наступает на грабли. норрис хватается за телефон как только слышит звук уведомления. макс.

хочешь пройтись после гонки?

14.51

ландо почти скулит, но решает у(с)покоить бурю эмоций. конечно, хочу 14.52

[]

макс за рулём кажется почти что новым фетишем. ландо смотрит с заднего сиденья — не хватило ни смелости, ни наглости сесть впереди — и жадно глотает воздух. это похоже на сказку: как может быть так? как он, тот самый альфа, за разговор с которым омеги готовы драть друг другу глотки, сейчас так спокойно везёт его в ресторан. разве может быть что-то подобное наяву? разве ландо этого заслуживает? он смотрит в окно — или делает вид — но в тайне поглядывает на макса. тот сидит совершенно спокойно, мнёт руками руль, смотрит по сторонам. – как ваши дела в команде? непринуждённо и легко. ландо улыбается. – всё в порядке, – голос предательски дрожит, и норрису кажется, что макс вот-вот обо всём догадается. – вот, думаем про обновления. зак много жалуется на то, что машина отказывается работать как надо. верстаппен поджимает губы — это видно через зеркало — и недовольно хмурится. – если понадобится совет, говори. я могу спросить наших, что там конкретно не так. ну, ты понимаешь… – никто не узнает? они синхронно смеются. – именно. по крайней мере, так даже гоняться будет веселее. ландо смущённо кивает, но думает про себя почти неловкое — это неправда. не по-настоящему, вот и всё. в ресторане, кажется, не хватает воздуха для них двоих. их даже узнают — несколько юных омег в компании своих партнёров подходят, чтобы сфотографироваться. макс делает его неизменное «лицо для фото», пока ландо искренне старается улыбнуться для каждой из девушек, пусть и не всегда оно выглядит достаточно эстетично. они заказывают две бутылки вина и что-то дурацкое на ужин, садятся друг напротив друга и неотрывно смотрят в глаза. ландо видит, почти читает чужое вожделенное смущение, и от этого словно теряются все силы. хочется придвинуться ближе, поцеловать, коснуться лбами, замереть и забыться. тем не менее, ландо помнит правила. а ещё он помнит о метке, которая неловко покоится на чужой шее. келли пике. кто бы мог подумать, что норрис когда-нибудь окажется в столь неловкой и постыдной ситуации. – ты будешь десерт? ландо краснеет, вырывается из собственных мыслей и качает головой. – да ладно тебе, макси, – выстраданное из себя и рваное. – я не такой голодный. – я закажу тебе чизкейк. ты заслужил. ландо прекрасно знает о келли. о ней невозможно не знать — эта омега, кажется, совершенно не знает границ. она везде — в каждом дне, во всех публикациях в инстаграме, даже в дурацких госсипах. ландо пытается изо всех сил смириться, но не понимает, как. сказать честно, вся ситуация у них с максом больше похожа на глупое стечение обстоятельств, нежели на что-то обдуманное и взрослое. они просто несколько раз оставались наедине, бесконечно много болтали, целовались, делили на двоих одну кровать, занимались сексом. в этом всё ещё нет ничего похожего на конкретику или осознанность. они даже сейчас поехали в ресторан абсолютно случайно — совпали голод и желание с кем-то поговорить. макс, думается ландо, не приглашал его специально, не задумывал ничего такого. у макса есть омега. ему незачем. ландо знает о келли гораздо больше, чем нужно. он исправно читает все госсипы, проверяет каждую историю с фейка — чтобы она точно не знала, что здесь что-то не так — и всё никак не может понять, почему из всех, кто когда-то обращал на макса внимание, в его «владении» оказалась именно пике. норрис думает об этом, сидя напротив альфы, которого он желает больше всего на свете, и сам стесняется своего неловкого положения. макс смиренно ждёт еду и наблюдает за ландо. – ты какой-то загадочный, – он делает глоток вина и то так осторожно стекает по губам и щетине, что у омеги всё в ноги уходит. – что-то случилось? – нет, что ты, – ландо мнётся и опускает глаза, а затем сжимает колени. – просто… задумался. – ландо. всё в порядке? ты редко бываешь таким… растерянным без какой-либо причины, – макс выглядит обеспокоенным. – расскажи мне. это из-за болида, да? я серьёзно, давай я попрошу парней помочь разобраться? – нет, дело не в этом. ландо робеет и всё же поднимает голову. вино до сих пор покоится на губах макса. – тогда в чём причина твоей печали? верстаппен будто заранее знает, что услышит сейчас. у него меняется лицо. плечи становятся ощутимо шире, а взгляд, до этого расслабленный и добрый, медленно тяжелеет. – нам нужно бы обсудить, что вообще… что всё это значит. почему ты такой со мной? у тебя есть омега. и… ну, ребёнок. пусть и «не полностью твой», как ты сам часто говоришь. – послушай, – верстаппен набирает в лёгкие больше воздуха и тяжело сглатывает. – я знаю, что это выглядит отвратительно, и что, вероятно, ты не хочешь мне верить. но… я искренне не хочу подрывать твоё доверие и быть ненадёжным. я знаю, она… она сильно нам мешает. но всё, что я делаю, я… я действительно выражаю этим свои чувства. ты мне нравишься, ландо. и пусть я… макс не успевает договорить. звонок телефона и последующая вибрация эхом раздаются по небольшому вип-залу, где они только вдвоём, и начинают всё больше раздражать. альфа смотрит на ландо, ищет в его глазах понимание — мол, прости, но мне нужно ответить, если это важно — и поднимает трубку. – да? – он меняется в лице. ландо слышит до ужаса знакомый голос по ту сторону телефона и заранее всё понимает. ему хочется закопаться в себя и больше никуда не ходить. – да, конечно. я обедаю сейчас… да, один, – норрис мысленно корчится от чужой лжи. – к чему такая срочность, подожди? оу. да, я понял. без проблем. макс кладёт трубку, убирает телефон в карман и делает глубокий вдох. ландо хочется крикнуть рваное и ржавое: «не продолжай, я всё уже знаю». – прости, мне… – тебе нужно уехать. я понимаю. всё нормально. я оплачу счёт. – ландо, не стоит, – верстаппен чемпионски держит лицо и делает вид, что ему нисколько не противно от самого себя. – я в состоянии закрыть его за нас двоих.

норрис думает:

если бы ты знал

насколько нелепо ты выглядишь

норрис думает и замолкает, будучи не в силах справиться с тем, что чувствует. макс всё-таки уезжает.

[]

я всё знаю да, «это второй карлос» да, так быть не должно но блять что я могу сделать? просто скажи мне 17.55

перестать давать себя в открытый доступ

лан, это ужасно. правда. он отвратителен

просто почему ты это позволяешь?

если бы так к кому-то из твоих друзей-омег относились

что бы ты делал?

17.56

макс, речь вообще не об этом я знаю, что так быть не должно но он ведь не просто так начал тот диалог ну вот это всё «она мешает» и прочее он же зачем-то это сказал и значит, ну, чисто в теории если бы она не позвонила возможно, мы бы пришли хоть к чему-то ты не думал об этом? 17.59

нет, и не хочу

это всё ещё пиздец)

18.01

ну правда, а что, если он другой? если он действительно любит меня и всё такое но из-за того, что есть келли он не может начать со мной встречаться ну, мало ли вдруг у них какой-то контракт или что-то вроде в конце концов, он ведь её не любит это так читаемо по его отношению в том числе 18.10

это его нисколько не оправдывает, лан

он мерзкий, потому что он тобой пользуется

и меня не особо волнует его омега

меня волнуешь ты

18.12

мне жаль, что ты так о нём он не заслуживает. правда даже условная келли не заставит меня так думать в нём есть что-то человеческое что-то особенное, чего я не видел больше ни у кого тем более в пелетоне он просто другой? я не знаю, как лучше сказать он отличается, и это притягивает 18.15

[прочитано]

я вот всё думаю если бы он всё-таки договорил, что было бы дальше? наверное, мы бы долго целовались в отеле но я не хотел бы трахаться просто знаешь целоваться, любить друг друга, говорить до ночи как будто нам по 16 и всё ещё впереди 18.45

[прочитано]

[]

келли ходит по паддоку как королева. у неё одинаково лживо-приветливое лицо, уставшие и безынтересные глаза и телефон наготове. об её визите знают заранее — омеги с самого утра пасут все возможные источники, чтобы удостовериться, что пике точно приедет.

ландо тоже всё знает.

они с максом прячутся в его моторхоуме, где даже нормально не закрывается дверь. макс рьяно пускает руки под чужую футболку, трогает словно в первый раз, и нисколько не робеет. у норриса не хватает воздуха, но он держится до последнего — так, чтобы не издавать ни звука, чтобы никто, не дай боже, не услышал и не узнал. ландо чувствует пальцы альфы у сосков и кусает собственную ладонь. кажется, всё в крови — или это грязь его сознания, и на деле всё чисто — и скулит в неё же бесшумно, будто разрываясь на части. макс трогает, кусает его за ухо и шепчет почти пошло: – потерпи чуть-чуть, пожалуйста. ландо кивает с таким вожделением, коего никогда в себе не видел и не ощущал — его словно в любой момент разорвёт. макс продолжает прижимать его спину к своей груди и трогать то соски, то бока, играясь явно, но при этом стараясь доставить как можно больше удовольствия им обоим. омега не выдерживает и выдыхает настолько шумно, что на секунду кажется, словно все предметы вокруг обрели свойственную им [людям] телесность. он слышит шаги и теряет дар речи. макс прижимает норриса крепче и держит за плечо и талию. – мы не договорили тогда, – он будто вообще не замечает, не понимает и не думает, и ландо бессилен. он не может схватить верстаппена за горло, не может заткнуть ему рот рукой или тряпкой, не может элементарно выбраться. – я люблю тебя. – она почти за дверью, – шипит и срывается на хрипы. – макс, я тебя молю, замолчи. – я люблю тебя, – продолжает шептать прямо в ухо, обжигая и щекоча, и норрис, кажется, от одного этого звука кончает. – я тебя очень люблю, я хочу быть с тобой, я хочу измазать тебя своим запахом. ландо, пожалуйста… – мы не можем, не сейчас, нет, я тебя прошу. ландо паникует и почти сворачивается в клубок в чужой хватке. верстаппен продолжает сходить с ума то ли от возбуждения, то ли от дикой влюблённости, и до сих пор игнорирует стук чужих каблуков, которые вот-вот приблизятся настолько, что весь гараж точно взлетит на воздух. – я не буду ничего делать, – продолжает шептать макс. – я просто хочу, чтобы ты понял, что я имел в виду в тот момент. я люблю тебя, и я хочу быть с тобой. я решу все проблемы — даже те, которые кажутся нерешаемыми. я заберу тебя себе, ландо. стук каблуков становится ближе и громче. келли дёргает ручку, а затем мягко-навязчиво стучит. – макси? – ландо корёжится от ревности и зависти. – я сейчас. только оденусь. ландо чувствует, как его отпускают, и сползает на пол. макс смотрит с сочувствием и сожалением. – побудь здесь. я отведу её в другую часть паддока и вернусь. обещаю, ландо.

[]

макс ложится на ландо, обнимает обеими руками и мажет запястьями, чтобы перенести ещё чуть-чуть запаха. омега податливый и ласковый — ему безумно хорошо быть в этом всём, не думая ни о том, что будет дальше, ни о том, что могло быть, но так и не произошло. они лежат в номере верстаппена на двуспальной кровати, корчатся от света ночного города и неловко друг друга покусывают. ландо краснеет и тихо-тихо стонет. это всё ещё не похоже на правду: макс не может быть здесь, не может касаться его и нежить, не может мягко разминать шею и плечи. макс не может быть настоящим — это божья выдумка, странный замысел, который дан ландо, чтобы он хотя бы так понял, почему люди любят жизнь, и в чём скрывается её удовольствие. они много общаются с отцом — адаму тревожно и странно, он никак не может смириться с тем, что его сын, самый примерный и дорогой, лучший из лучших солнечных детей, до сих пор не замужем. адам изо всех сил пытается мириться с традициями, — прежде всего, из-за работы и желания защитить детей — но в глубине души мечтает больше никогда об этом не переживать. ландо смиренно принимает все заветы отца, соглашается с дурацким сватовством, терпит и принимает советы, даже те, которые кажутся абсолютно бессмысленными. у него душа на струны расползается — как так может быть? разве можно принимать сватовство, когда ты уже выбрал альфу? ландо думает об отце, терпит муки собственного сердца и всё-таки отдаётся максу. снова и снова, как будто это выдуманный кем-то механизм, но никак не его жизнь. он лежит на кровати, распластавшись, как добытое кем-то травоядное мёртвое животное, и смотрит так, словно бог максу в глаза глядит. у верстаппена ком в горле — так не может быть, он ненастоящий. сделанный из хрусталя, сотканный шелкопрядами, но никак не живой, никак не созданный из крови и плоти, по подобию чьему-то. они смотрят друг другу в глаза и молчат. у обоих не хватает слов. – я люблю тебя. макс неловкий, терпкий и бесконечно человечный (и, вероятно, человеческий тоже). ландо смотрит на него, так, видимо, до конца и не поверив, что вот она, правда, прямо пред ним. – у тебя ужасно усталый вид. они снова молчат. смакуют остатки какого-то там поцелуя. – что будет дальше, макс? альфа ведёт плечом, неосознанно касается чужого лба носом и снова целует — на этот раз даже как-то девственно, как будто по-настоящему на этот раз. – я не знаю, – ему не хочется врать. но и говорить больше нечего. – я уберу её, обещаю. я уйду, избавлюсь, оборву все связи. я заберу тебя, ландо, и это даже не осуждается. – а если меня выдадут замуж намного раньше? макс молчит. ландо, видимо, испытывает и собственное терпение. – ты же всё знаешь, макс, – норрис, опираясь на локти, мягко приподнимается. они продолжают смотреть глаза-в-глаза. – ты знаешь мою семью, знаешь традиции, знаешь про мои диалоги с папой. что, если меня просто… заберут? – я попробую всё изменить. обещаю тебе. даже если это будет стоить чего-то намного большего, чем моя жизнь. макс фьютрелл звонит тем же вечером. ландо не отвечает даже с пятого раза — они слишком долго лежат с верстаппеном друг на друге, разговаривают без умолку о самых простых вещах, и всё так тошно, что аж хорошо. как будто есть этот миг, и дан он исключительно чтобы продышаться. и никак иначе. никак иначе не может быть.

ты мне ответишь?

я переживаю, лан. ты пропал

что происходит?

22.16

всё нормально 22.30 я в порядке просто мы с максом ты понимаешь, наверное 22.35

серьёзно?

ты всё-таки доверился ему? зачем?

я не понимаю

я думал, ты не в порядке

а тут

блять, я не знаю

я не знаю что говорить

22.37

прости, если не оправдал ожиданий мне просто нужно было поговорить с ним начистоту, знаешь как будто нет ничего живее и важнее нас он сказал, что всё исправит 22.40

и ты веришь ему?

22.41

я не могу не, макс 22.42 я люблю его 22.45

[прочитано]

[]

ландо буквально влетает в моторхоум, плотно запирает дверь, ставит к ручке то ли стул, то ли кресло, и падает на пол. ему душно и страшно — сердце бьётся так быстро, что кажется, что весь мир резко остановился и замер. вышел со стула в зрительном зале за пару минут до антракта, пустил на самотёк. ландо держится за голову и думает об одном: эта картина проколотой шины, почти театральная — единственное, что меж ними осталось. ландо смотрит на фотографии, которые суют(ся) изо всех щелей в ленте инстаграма, листает, приглядывается и никак отпустить не может. ему бесконечно тяжело понять всё произошедшее — почему всё так, почему макс всё-таки не оценил попытку «заигрывания» на их языке. почему макс кинулся в атаку, и от кого он защищался? разве ландо может ему по-настоящему навредить? фьютрелл впервые за много времени берёт сразу же. – я же говорил тебе, лан, я… – заткнись, я тебя умоляю, – выстраданное слышится в ответ от норриса. он рыдает в голос, даже не закрывая рот ладонью, и громко шмыгает. – замолчи, макс. просто замолчи. ты не знаешь. ты ничего не знаешь и знать не можешь, и я звоню, потому что я… – я знаю, – макс заметно успокаивается. тон становится мягче, льётся как вода горной реки по склону, убаюкивает и пытается наставить на путь истинный. – я всё знаю, лан. я здесь. пожалуйста, говори со мной. не бойся. – я не знаю, что тебе сказать. правда, макс, я не знаю. я не понимаю, что по-настоящему произошло, и почему всё так. фьютрелл борется до последнего. говорит без умолку, умоляет хоть что-то ответить, задаёт вопросы, успокаивает, как ребёнка, несчастного и всеми брошенного, и никак не может найти покой сам. он ненавидит верстаппена — хотя бы за то, что он солнце убивает, режет голыми руками без всякого сожаления, будто это больше не грех и не преступление, а, напротив, услада для чьего-то сердца. ландо не хочет знать ответов на вопросы, не хочет задавать их и что-то видеть и слышать. его оглушает — душа бьётся в венах на ладонях, из-за чего те дрожат так сильно, что аж рукой не двинешь. он сидит обездвиженный, скованный и сломанный, и впервые рыдает так сильно.

ландо думает:

может быть

это то

чего он по-настоящему заслужил

верстаппен же сурово смотрит в экран и не отводит от него глаз. лицо йоса по видеосвязи ещё более искажённое, чем обычно, и от этого становится всё больше смешно. – ты молодец, – макс аж сжимается от похвалы, высказанной впервые за долгое время не сквозь зубы, и хмурит брови. йос голову запрокидывает, улыбается во все зубы и заметно кивает. – так и надо этой шлюхе. – о чём ты? максу неловко и странно, почти страшно. они снова друг друга не слышат. йос корчится в очередной страшной улыбке. – я про этого еблана из мкларен, – йос тяжело выдыхает, и максу кажется, что у него руки свело. – всем подобным место на хуе. ну, или на кухне, тут уж как посмотреть. в любом случае… – пап. – какие-то проблемы? он угрожающий и уродливый в этих угрозах. макс понимает, что смысла спорить нет — поэтому смиренно и испуганно кивает головой. макс думает про себя: с ландо нужно поговорить.

[]

[голосовое сообщение]: - привет, ландо. я хотел извиниться. я знаю, вышло некрасиво и странно, и я действительно не хотел, чтобы ты так сильно испугался. мне бы хотелось, чтобы мы всё обговорили чуть позже, желательно очно. ну… м-м. так ведь правильнее, да? извини, я очень растерян, и пока не знаю, что ещё сказать. а ещё… - макси, ты с кем там? - а? с ландо. голосовое. - оу, хорошо… 07.45 ландо крутит это голосовое на кончиках пальцев, смакует и выплёвывает, но так и не находит в себе сил ответить что-то корректное и конкретное. просто и со вкусом — «я не обижаюсь«, «всё хорошо», «не о чем переживать, макс, мы же не убили друг друга» и прочие общие фразы, которые смысла в себе не несут, но будто срезают углы – даже не сглаживают. он откидывает телефон подальше на другую половину кровати, хмурится и заворачивается в одеяло. от запястий до сих пор им пахнет — он ведь метку так и не вымыл. всё между ними ощущается страшно, липко и странно. ландо думает: господи, закончи мои страдания, отпусти меня наконец, отцепи от этого человека. ландо думает, кусает губы и тычется носом в подушку. приходится отменять уже шестой за последние сутки полёт. макс фьютрелл сидит на телефоне, как верный пёс, проверяет онлайн норриса каждый час. ему тошно и страшно — всё становится ещё более непонятным, абсурдным и диким. ему хочется проломить верстаппену череп, сжать его и выдавить все внутренности без остатка. он в очередной раз звонит. ландо даже берёт трубку — пусть и пропускает гудков так пять, будто даже издеваясь. фьютрелл кашляет в кулак и слышит знакомый голос. – что произошло? – когда ты будешь дома? они замолкают. ландо смотрит по сторонам и жмурится со всей силы. макс словно слышит это — и выдыхает почти робкое: – я с тобой. всё пройдёт. – перестань, пожалуйста. я приеду. не сейчас, но приеду. мне нужно развеяться. они перестают разговаривать ровно через четыре минуты. ландо снова бросает телефон, но на этот раз решает встать с кровати; будто нет больше смысла мучиться и корчиться от боли, будто незачем плакать и убиваться. будто попытка продолжить жить — даже если жизнь превратиться в страдания — стоит чуть больше, чем время, потраченное зря. он стоит перед зеркалом в ванной, треплет самому себе волосы и тяжело дышит. всё замирает — и нет больше ни мыслей о предательстве, ни навязчивой идеи проверить госсипы в надежде на новость о келли. нет ничего. есть только это зеркало — такое чистое, что аж тошно. и есть ландо — забитый, потерянный и уставший. измученный сам собой, до того превратившийся в тень, что уже не узнающий себя в отражении.

[]

ландо насаживается на член макса, двигает бёдрами в такт чужим вздохам и стонам, и держится за сильные плечи альфы, смотря прямо в глаза. ему хочется стонать и кричать, хочется скулить и плакать во всё горло, лишь бы получить как можно больше. лишь бы было за что зацепиться в памяти в будущем, лишь бы осталась хоть одна лазейка — хоть что-нибудь, что может напомнить о том, каково это…

жить.

ландо слышит властное «ускорься» и подчиняется. у него мелко дрожат колени. член макса крупный, усеянный венками, твёрдый и очень толстый. омеге почти стыдно — он ведь совсем не растянут, да и течёт так, словно это не просто секс ради секса, а признание в чувствах. он прячет лицо в плече верстаппена и всё-таки начинает глухо стонать. макс гладит его по спине и прижимает к себе — так, чтобы войти глубже. – пожалуйста, ещё, макс, – ландо скулит и воет, как настоящее животное, и максу безумно нравится это. он контролирует, управляет и властвует — и нет ничего иного, нет никакого другого стечения обстоятельств. – я сейчас… – нет, ландо, – рычит верстаппен и сжимает головку его члена в ладони. омега воркует и урчит абсолютно бесконтрольно. – растяни удовольствие для меня. и он снова ломается и подчиняется ему, как последней истине. макс переворачивает ландо, даже не выходя, кладёт на живот и расставляет дрожащие омежьи колени в стороны, чтобы двигаться было удобнее. они трахаются нежно и беспечно, но альфа двигается быстро, совсем без жалости. ландо сходит с ума: ему нужно больше, нужно ещё глубже, чтобы он снова и снова задевал одну и ту же точку внутри, чтобы он не давал даже вдохнуть и довёл его до истерики. ландо нравится так — словно это пытка или наказание, и одновременно лучшее из лучших, настоящее вожделение, помощь в принятии себя и всего, что произошло и ещё успеет произойти. – тише, маленький, – макс ускоряется, буквально вбивает хрупкое тело в кровать, и притягивает его за шею к себе, чтобы шептать прямо в ухо. – я люблю тебя, слышишь? люблю, люблю, люблю. — я тоже люблю тебя, – воркует ландо в такт толчкам альфы и всё-таки срывается на рыдания. ему хорошо: его будто сейчас вознесут куда-то повыше, будто сделают сверхчеловеком с самой загадочной силой. он скулит, бьётся в чужих руках, стонет и терпит, лишь бы не кончить. и максу это ужасно нравится. – макс, пожалуйста… – попроси по-хорошему. – пожалуйста, можно я кончу? я прошу, макс, я сейчас… я не могу больше, я правда еле терплю. – кончай мне в кулак. и ландо срывается. он кончает со звонким криком, как будто омегу рвут на части, как будто он вот-вот закончится во всех смыслах. кончает и умоляет макса дать ещё, потому что невозможно всем этим насытиться, невозможно почувствовать себя удовлетворённым. макс выходит из ландо и тоже кончает, прямо ему на спину — своеобразная метка, очередная форма наслаждения. они лежат голые, касаясь друг друга всеми частями тела, и долго молчат, то ли в попытках собраться воедино, то ли желая восстановить силы. – я могу отсосать ещё раз, – тихо отзывается норрис. – правда, макси… – тебе настолько хочется, или ты чувствуешь себя обязанным? – я не знаю. макс мягко ведёт по чужим плечам кончиками пальцев, целует туда же, выискивает губами родинки. норрис выгибается, двигается и ёрзает. им очень хорошо, и разрушать всё это не хочется. – если тебя кто-то заберёт, – шепчет макс, а затем целует ландо в загривок. – я оторву этому альфе голову. так и передай. – почему ты так резко? ландо смущается и мягко кусает губу. макс лишь смеётся. – потому что я не особо подробно ответил в прошлый раз. подумал, что нужно внести коррективы. – я хочу быть с тобой, – шепчет ландо в ответ и мягко улыбается. макс, кажется, теряет дар речи. – я хочу носить твою метку, хочу быть кем-то больше, чем просто… удобным омегой. – ты никогда не был просто «удобным», не нужно так о себе. я люблю тебя, и именно поэтому я хочу сделать всё возможное, чтобы ты был только моим. чтобы мы делили на двоих кровать, одежду, еду и дни. и чтобы всё это наконец закончилось. ландо ложится на бок, чтобы смотреть верстаппену прямо в глаза, и шмыгает носом. его до сих пор трясёт. – и всё-таки, почему она? почему из всех омег ты выбрал самую жестокую? макс смотрит на него с вселенским сожалением и тишиной. – она врала мне всё это время, врёт до сих пор. нет смысла объяснять всю ситуацию. я сам себя же позорю всем этим. – разве есть что-то постыдное в том, чтобы быть обманутым? – я не знаю, – макс задерживает дыхание и качает головой. ландо наблюдает чутко и внимательно, но молчит. – я просто… я правда не знаю, что говорить. мне жаль, мне стыдно и хуёво от этой ситуации. но в то же время, кто ж виноват, если не я? ландо кивает и молчит. ему нечего сказать. слова будто рассыпаются на ладонях и прячутся на кровати. им всем, даже словам, непонятно и странно. ландо хочет спросить что-то ещё, но у него сводит губы. да и не время, как будто бы. как будто совершенно не хочется ломать всё построенное, только возведённое на осколках страсти и радости. макс смотрит на него с бесконечностью в глазах и снова целует. воздух становится чище.

[]

– simply lovely, – на выдохе выдаёт норрис, когда таки заезжает на первое место в нидерландах. – спасибо, ребята. это кажется правильным. это — как выразить всё, что накопилось, не говоря напрямую. как спрятать всё в самый тёмный угол, но повесить над ним фонарик. как осознать, что значит — быть человеком, что под этим всегда подразумевают. ландо чувствует себя бесконечно уставшим, но, в то же время, довольным. они хорошо погонялись — это было почти свиданием в глазах омеги, только публичным, причём настолько, что сердце в какой-то момент не по-детски задрожало. он кое-как выбирается из болида, проходит все стандартные процедуры, а затем доползает до моторхоума. тело ломается, хрустит и зудит — хочется поскорее сменить одежду, добраться до отеля и вдохнуть полной грудью. помыться, лечь в кровать, позвонить максу фьютреллу, а затем попроситься к верстаппену — он, кажется, свободен, и должен быть не против. норрис вспоминает об альфе и зависает на миг. мир в очередной раз совершает движение вокруг своей оси и останавливается. где макс? привет макси, всё окей? ты просто так внезапно пропал из моего поля зрения я аж растерялся 18.20

[прочитано]

ландо ждёт ответа заветные десять минут, и всё же срывается с места. нет, так быть не должно — макс не мог исчезнуть, не мог никуда уйти и просто так забыть о нём. макс не такой — он бесконечно любящий, чуткий, внимательный и вполне конкретный. он бы сказал, если бы что-то было не так, правда же? ландо выбирается из моторхоума в самом непотребном виде и мчится в гараж ред булл. здесь точно что-то не так — макс бы не стал его игнорировать. омега думает на йоса ненароком — мало ли, кто его знает, этого ужасного и жестокого альфу. кто их всех, этих верстаппенов, знает. он подлетает ко входу и сталкивается с несколькими альфами. кажется, это механики — по крайней мере, их лица кажутся ландо знакомыми. омега мнётся, смотрит на них, и всё же делает шаг вперёд. – вам нельзя сюда, – один из альф, самый высокий, загораживает вход рукой. он не давит и даже не касается норриса, но выглядит при этом серьёзным и даже немного угрожающим. – босс запретил. ландо теряется. что это значит? как макс мог что-то запретить? – в смысле? парни, подождите, я… – босс сказал, что нельзя. извините, омега. ландо смотрит на то, как они уходят вглубь гаража и начинают собирать инвентарь. ему не хочется двигаться — как будто нет никакого смысла оставаться в нынешнем моменте, как будто единственная надежда — те самые зацепки из прошлого, которые он так отчаянно собирал. я сделал что-то нечеловеческое он просто запретил он запретил мне приходить к себе 19.44

я говорил тебе, лан

хочешь, я прилечу? заберу тебя

я не могу всё это так оставить

19.46

от твоего «я же говорил» только хуже но спасибо не стоит, всё нормально я доберусь я просто не понимаю что я сделал не так? почему он так отреагировал? что стало отправной точкой? 19.50

ты никогда его не поймёшь

смирись, правда

он не человек

19.51

а кто тогда? 19.55

я не знаю, лан

но и называть его как-то по-нормальному…

мне совесть не позволяет

19.56

прости

20.01

всё в порядке этого стоило ожидать :) 20.05

[]

пенелопа недовольно ворочается в кровати, ёрзает и хмурит брови. макс терпеливо стоит рядом, смотрит на девочку больше безразлично, нежели любовно, и монотонно разглаживает детские волосы на подушке. – макси, – тянет она сонно. – я не хочу спать. – но так нужно, пи. мама будет ругать тебя. макс знает, что это ложь. он изо всех сил старается не терзать себя мыслями о настоящем и будущем. в этом, если честно, нет смысла — потому что даже борьба за эфемерную «правду» плодов не даст. келли в любом случае будет здесь: она будет медленно пить его, сгрызать со всех сторон, тратить нервы и время. макс знает: бежать больше некуда. она въелась прямо в сознание, устроилась там, как самый изящный паразит, и дала корни. так, чтоб насовсем. чтоб не получилось уйти бесшумно до момента чьей-то смерти. ему, в глобальном смысле, плевать. келли никогда не была особенной — она не кажется максу сексуальной или привлекательной, она безответственна и глупа, и всё, что она делает, в конечном итоге оказывается большим абсурдом. тем не менее, что-то заставило его остаться. в тот момент, думается верстаппену, это было чувство вины. она ведь метнулась так сразу — здесь и ребёнок, и грустная история о бывшем альфе, который их бросил, и много вещей. им негде жить, её родители не в состоянии помочь (как тогда казалось), и она может остаться с юной омегой на улице. так ведь нельзя. папа учил по-другому. да и йос бы, наверное, не был рад. сейчас, думается максу, всё изменилось. келли довела до края — он больше не может терпеть её глупость, не в состоянии искать ей оправдания. сейчас, думается максу, пора что-то менять — только ради кого всё это? он находит себя бесполезным самому себе. потому что даже такое дело — что-то, что априори жест заботы и любви к своему сердцу — кажется ему совершенно ненужным и неуместным без того, кто мог бы это разделить и (со)прожить. господи, думается максу, как можно было себя так запустить. келли сидит в зале и монотонно листает уже третий по счёту журнал. ей одинаково плевать и на макса, и на пенелопу — по крайней мере, до тех пор, пока в их существовании нет чего-то конвенционально полезного. иными словами, пока из них невозможно достать денег. она поднимает голову чисто из уважения, когда слышит чужие шаги. верстаппен садится рядом. – что делаешь? вопрос, глупый и странный в их отношениях, пике почти смешит. она закатывает глаза и трёт переносицу кончиками пальцев. – ничего, – омега чувствует и знает, что в такие моменты максу что-то надо, поэтому даже не пытается подыграть. – что ты хотел? – ничего? просто хочу поговорить. разве это плохо? – я не люблю, когда ты строишь из себя дурака. макс тяжело вздыхает и молчит. ему думается: где-то там ландо. солнечный, израненный им же, уставший и вымученный. думается и испаряется в переплетениях сознания. ему хочется написать или позвонить. хочется подать хоть какой-то знак — напомнить о себе, показать, что вот-вот, всё наладится. макс жалеет о накопленной обиде, жалеет о созданном наспех бренде «simply lovely», жалеет, в конце концов, о своём существовании. – скажи всё, что думаешь обо мне, – смакует келли и улыбается. коварно, пугающе, но так знакомо. макс к этому уже привык. – давай. что тебе мешает? максу искренне хочется взять её за волосы и вытянуть из апартаментов. они смотрят друг другу в глаза. пике — с вызовом, макс — с бессилием. – что, не выходит? – замолчи. – и что ты мне сделаешь? макс не отвечает. его вот-вот перегрузит и кинет в паническую атаку. нет, так точно быть не должно.

[]

– ты мог спасти чемпионство, а в итоге так нелепо опозорился. ландо смотрит на зака исподлобья и еле держится. его вот-вот схватит за шею истерика — схватит и утянет за собой. так, чтобы насмерть. – мне стыдно за тебя, ландо, – браун стоит напротив, смотрит сверху вниз и почти отвращается от норриса. – это просто отвратительно. ландо глядит на него растерянно, так наивно и испуганно, будто его прямо сейчас уволят. ему ведь некуда идти и нечего больше делать — он не может позволить себе сказать что-то заку в лицо, не может оспорить его слова или возразить. он может лишь внимать и слушать, делая вид, что не чувствует боли. зак отчитывает его долго. кажется, слишком долго, даже для самой стойкой нервной системы.

[]

– ландо? макс стоит в дверях моторхоума, растерянный и даже испуганный. омега корчится на пороге в очередном рыдании, абсолютно не понимая, что делать дальше. ему некуда было больше прийти.

его, честно говоря. нельзя за это винить.

– что с тобой, ландо? – макс всё же берёт себя в руки и хватает норриса за плечи, чтобы затолкать к себе. ландо падает на пол и снова рыдает. ему не хочется говорить. – ландо, солнечный… они ничего друг другу не говорят. верстаппен суёт норрису все одеяла, которые только может найти, заворачивает его как младенца и качает в ладонях. им обоим страшно и непонятно. но от них всё ещё пахнет друг другом — в воздухе до сих пор есть ощущение чего-то неопознанного, но столь родного, что есть смысл за это держаться. макс целует ландо в висок. норрис осуждает себя за слабость.

[]

– на десерт снова чизкейк? ландо смеётся. они сидят в малознакомом ресторане, ужинают и любвеобильно обсуждают всё подряд. макс говорит о гонках — совершенно не сдерживаясь, ярко и экспрессивно. и будто нет ничего важнее в этом моменте. им приносят еду. паста, вино, какое-то мясо — норрис не в курсе, потому что доверил выбор (не) его альфе. он смотрит на всё это с таким удовольствием, что даже не замечает чужого заинтересованного лица. – что такое? – ничего. ты красивый. омега краснеет и ведёт плечом. вечер кажется неземным и незабываемым. макс подвозит его до дома, даже не спрашивая. это кажется больше данностью — и ландо впервые чувствует себя настолько нужным и желанным. в поведении верстаппена нет ни вожделения, ни желания — в самом грязном его представлении. он просто заботится, и от этой заботы настолько тепло, что краснеют уши. хочешь сходить куда-нибудь чуть позже? ну, ещё раз 20.12

конечно, хочу

ты ещё спрашиваешь)

20.15

[]

– нам пора бы жениться. макс корчится от этих слов, глотает их поперёк горла — и поперёк судьбы — и отрицательно качает головой. последнее, что можно сделать — это насовсем уничтожить ландо. – макс, это несерьёзно. я рассчитывала на тебя. ты же понимаешь. пи нужен нормальный папа. – я похож на отца? – спрашивает он с кривой улыбкой. пике морщится от ощущения липкой мерзости где-то в носоглотке. – келли, в самом деле. что ты задумала? – я хочу пенелопе нормальное детство, – она делает паузу после каждого слова. верстаппен начинает злиться. – ты идиот? максу думается: никогда тебя её детство не волновало, как и её существование в целом. – хватит. я не хочу выяснять отношения. он снова сдаётся, грубо и бесхребетно, и закрывается бесконечно. словно так и должно быть — словно это смирение хоть что-то кому-нибудь даст. макс ведь ненавидит себя, иначе и не скажешь. разве бывает так, когда есть хотя бы минимальное уважение? разве можно так — не то что по отношению к человеку, а к самому себе, столь уставшему и измученному, что аж думать тошно, и, тем более, смотреть? макс ненавидит себя, и эта правда режет глаза и разрубает хрящики. тело скрипит и жалуется — ему больно, бедному, больно и тяжело. невыносимо так себя пытать и изворачивать, невыносимо создавать из себя бесчувственного робота больше. просто невыносимо. – а что ты хочешь тогда, макс? – омега переходит на крик. она поворачивается к верстаппену корпусом, хмурит брови, сводит их к переносице. – что ты ещё хочешь, блять? из раза в раз, сколько бы я ни говорила, что пора, ты находишь тысячи отговорок. ты думаешь, я не догадываюсь? макс ненадолго замирает, будто пытаясь понять, к чему идёт этот диалог. всё постепенно трескается. – о чём ты, келли? – скажи честно. кого ты трахаешь? – никого. к чему такие вопросы? келли молча улыбается, как совершенно обезумевшая, и максу становится страшно. она молча, буквально одним рывком хватает его за запястье и проводит по собственной футболке, а затем подносит её край к носу альфы. – чувствуешь? – она слабо смеётся. – ты действительно думал, что я не замечу? макс молчит. сказать правду — предать ландо, запятнать навсегда его детское и невинное сердце, уничтожить всё то, над чем они скреблись и страдали годами. соврать — в очередной раз стать дураком. – я ни с кем не сплю. это запах омеги одного из механиков. мы обменялись из уважения. она не знает традиций. келли долго сканирует его взглядом, но всё-таки верит.

[]

– ты уверен, что твои альфы будут не против? ландо затаскивает рюкзак в номер макса, пока верстаппен несёт чемодан и сумку. решение «съехаться» и пожить вместе было сначала ироничным; тем не менее, даже шутка дала плоды. конечно, в формате гоночных уикендов это кажется не таким удобным. да и, очевидно, ландо переживает из-за контингента ред булла. никто не знает, что они подумают или скажут, когда увидят, что норрис выходит из номера их вожака. – всё будет хорошо, – макс мягкий и заботливый. он подходит к омеге и наклоняется, чтобы поцеловать в макушку. – я не позволю им даже косо на тебя смотреть. ландо краснеет и улыбается. всё это не может быть настоящим. они садятся на кровать, так и не разобрав вещи, и оба смотрят в окно. в панораме виднеется ночной мегаполис. – ты веришь в судьбу? у макса саднит горло. он ведёт глазами в сторону, не поворачивая головы, и таки кивает. – верю. не полностью, но верю. омега улыбается и кладёт голову ему на плечо. макс придвигается ближе. – почему так? – если бы не было судьбы, я бы никогда не встретил тебя.

[]

ландо поворачивается на бок, когда чувствует попытку макса двинуться ближе и даже замирает. это всё так тупо и неловко, что аж неприятно. они оба не знают, зачем они здесь. по официальной версии — приехали вместе поспать, без секса и нежности, просто из-за тоски. по неофициальной, думает ландо, у макса что-то точно произошло. они лежат на двуспальной кровати самого дорогого из возможных номеров, смотрят в разные стороны и молчат. слов не хватает — омеге так тошно и страшно, что вот-вот вырвет. они ведь так и не обсудили всё, что случилось в нидерландах. макс думает о боге и о собственной слабости. так не может быть: он буквально сильнейший на треке, он вожак, он доминантный альфа, который должен подавать пример другим. он ненавидит всех одинаково, презирает и смакует их попытки в обвинения или оскорбления. он может всё, кроме инициации разговора с тем, чья жизнь стоит дороже, чем все заработанные баллы и титулы. ландо ёрзает на кровати, глубже зарывается в одеяло и тихо шмыгает. ему кажется, что верстаппен ничего не услышал — скорее всего потому, что слишком запутался в собственных мыслях. – ты плачешь? – что-то в глаз попало. – не ври мне, прошу тебя. макс делает шаг вперёд себя, пересиливает самый ужасный кошмар и всё-таки обнимает его одной рукой. омега жмётся по-щенячьи. жалобно так, что аж больно. – не уходи, пожалуйста.

[]

в тот день я плакал из-за зака 01.12

в каком смысле?

что он сделал, ландо?

01.13

почему ты не спишь? я надеялся удалить это через полчаса 01.14

ждал твоего сообщения

01.15

он очень долго ругал меня из-за того балла за лк ну, который забрал дэн и так вышло, что «нравоучения» перешли границу он оскорблял меня называл безмозглым, странным, инфантильным и много чего ещё не хочу повторять и вспоминать, если честно 01.20

почему ты не сказал сразу?

01.21

ты злишься? 01.21

нет, конечно нет

я к тому, что я мог бы давно решить это

если бы знал

01.22

зачем? макси, всё хорошо просто, наверное, тебе нужно знать так будет правильнее я ведь не прошу помощи, да и тут ничего не сделать 01.25

всегда можно что-то придумать и решить, солнце

особенно в ситуации, когда мою омегу оскорбляет какой-то упырь

01.27

я ведь не твой омега 01.28

это вопрос времени

01.28

не заставляй меня краснеть, прошу я же не выдержу 01.30

и что тогда?)

01.31

буду пищать и записывать тебе видео 01.32

в таком случае, мне пора продолжать))

01.32

дурак!! 01.33

и я тебя люблю, солнце

01.34

[]

сегодня они видятся из-за секса. ландо стыдно — у него течка, ему сносит голову. он пишет верстаппену посреди ночи, почти воет в голосовые, воркует и скулит, как последняя псина. макс приезжает через полчаса, и от него ужасно сильно несёт природным запахом — подонок, даже не скрывает, что решил не принимать блокаторы. они трахаются долго и страстно, вновь как в последний раз. макс кончает ландо в рот и на живот, берёт его лёжа и стоя, держит под рёбрами мёртвой хваткой. норрис отдаётся, стонет в такт грубым толчкам и даже не пытается сопротивляться. макс безумно сексуален. особенно в таком виде. это почти клиническое. они недолго лежат вместе после, жмутся телами, как совершенно обездоленные, и снова молчат. нет в этом никакого смысла — что можно сказать человеку, ради которого ты готов себя схоронить? есть ли в мире такие слова? макс натягивает брюки и ищет среди горы вещей собственную футболку. ландо выглядывает из-под одеяла, словно шпион, и даже улыбается. есть в этом что-то домашнее и особенное: словно они живут вместе, и вот, после совершенной любви его альфе пора на работу. он фантазирует безо всякого стыда и смятения, а затем таки решает рискнуть: – что было бы, если бы я забеременел? макс, кажется, почти роняет ремень из рук. он не поворачивается к ландо лицом — до сих пор смотрит в стену, не двигаясь и не дыша, и молчит. кажется, это первая адекватная фраза, которую они друг другу сказали. – почему ты спросил? – хочется знать, что бы ты сделал в такой ситуации. макс молчит. кажется, что между ними внезапно вырос барьер — огромная глыба из льда или стекла, что-то явно сделанное не человеком. что-то прозрачное, чтобы друг друга видеть и чувствовать, но не осознавать, что вы в одном пространстве. – ты хотел бы? ландо словно под дых бьют. он аж кашляет в кулак и опускает голову.

как же так

макс молча смотрит в стену, но всё-таки чуть выглядывает через плечо. совсем капельку, чтобы не было столь заметно. – я не знаю. почему ты спросил? – я бы хотел, чтобы ты носил моего ребёнка.

[]

у них будет ребёнок 14.30

я уже всё знаю

14.31

ну мне нечего сказать я наверное, это посмертие я выпил перед приходом в паддок и теперь всё такое ненастоящее впрочем, оно было таким всегда я никогда не верил, что это моя жизнь это был очень крутой фильм. или что-то типа но никак не реальность 14.35 мне жаль, что всё так, и что я не заслуживаю любви 14.36 макс однажды сказал, что верит в судьбу и я поверил ему и тоже стал верить ещё больше значит, это судьба это просто то, что я заслужил 14.37 я отпущу, обещаю но сейчас я не хочу ничего видеть и слышать не пиши и не звони. прошу тебя 14.40

[]

хватит звонить, макс. я не отвечу. что ещё тут не сказано и не услышано? 23.30

пожалуйста. солнечный, я тебя умоляю

один разговор, и я навсегда уйду

разве это что-то ещё сильнее испортит?

23.33

да. это испортит мне жизнь. уходи. ты счастлив. у тебя есть жена. она ждёт от тебя ребёнка. 23.34 я не хочу тебя видеть. 23.35 ландо пишет это и думает: если он всё-таки придёт, я не смогу не открыть. ландо думает: пусть все раны засохнут, и ничто больше не сможет меня сломать. макс буквально скребётся в чужую дверь. они стоят друг напротив друга — разделяет только она — и оба не знают, что дальше, и есть ли во всём этом хоть какой-то смысл. – открой, прошу тебя, – макс страдает этими словами, и у ландо в горле пересыхает от ужаса. – солнечный? я же знаю, ты здесь. я слышу тебя. ландо закрывает себе рот рукой, падает на колени в судорожном рыдании, и локтем задевает защёлку. макс заносит его на кровать на руках. они молча лежат вдвоём, и обоим тошно. макс мягко-судорожно-забито гладит дрожащие плечи омеги, целует в них же, не видя сопротивления, и не знает, что и как говорить. ландо не слышит и не чувствует ничего, кроме боли — и боль это столь страшная, что аж оглушить может. – я не понимаю, за что ты так, – скулит он и всё же прячет нос в чужой шее. максу хужеет. – я ведь верил тебе во всём. я ведь… я люблю тебя. именно люблю, по-настоящему, как любят люди. альфа чуть замедляет прикосновения и вздыхает. – это не мой ребёнок. ландо тут же перестаёт плакать и поднимает глаза — те, что собачьи и детские одновременно. – что? – это не мой ребёнок. я не занимался с ней сексом. ландо поджимает губы и всё понимает: он думает и о личности келли, и обо всей её лжи, которую обсуждают не только в госсипах, но и в пелетоне. ландо думает и не понимает, что ему нужно сделать или сказать. – ты можешь меня не прощать. всё в порядке. – я так не могу. они двигаются ближе друг к другу и целуют. ласково, девственно, будто это — тот самый их первый раз. ландо углубляет поцелуй и кусает альфу за нижнюю губу, чтобы чуть оттянуть. макс загадывает: лишь бы вся боль его прошла и упокоилась далеко. ландо думает: как же я люблю его. за окном начинается дождь.