Предначертанное

      Мастер укутался поплотнее в шарф, но холодный ветер проникал под пальто вне зависимости от толщины намотки шарфа. Часть осенней грязи уже подмерзла, покрывшись тонким льдом, что упрощало дорогу, но многие деревянные мостки тоже заледенели, и оттого шансы упасть и измазаться были примерно так же велики, как и летом.       Он и сам не знал толком, куда идет, но только ноги вели его сами — по улицам и площадям, позволяя наблюдать за городом и думать. Мастер держал отчаянно мерзнущие руки в карманах и думал о будущем. Воланд недавно заикнулся, что его командировка подходит к концу — и для Мастера это означало не просто окончание бесполезных вечеринок среди московской интеллигенции и вечерних разговоров в беседке под звездами. Воланд должен был забрать с собой в Европу его роман — и у Мастера все внутри горело от осознания, что эти строки вот-вот будут напечатаны.       Роман еще не был завершен, но он был уверен, что минимум месяц у них в запасе есть. Оставались последние, финальные главы — и Мастер не знал толком, какими они должны были быть. Ему будто бы изменил его дар: слова не шли.       Нужно было действие, и он бродил по улицам в надежде вызвать призраков своих героев.       Москва обладала чувством юмора: на Гоголевском бульваре, он увидел Маргариту. Она стояла под зонтом, в осеннем плаще, возле закрытой палатки с соками и нервно курила тонкую сигаретку, устремив взгляд в пустоту перед собой.       — Марго! — Мастер почти бросился к ней, но сдержался и прошел последние метры так, как будто внутри все не пело от счастья. Видеть ее в столь неурочный час, без необходимости оставлять ей послания… о, это было счастье! — Что ты здесь делаешь?       — Не знаю… ждала тебя, — она потерянно повела плечами и позволила себя поцеловать, затушив сигарету носком тонкого ботинка. — Мой муж командирован в Мурманск, на север, на целый год, и я должна поехать с ним. Это уже через три дня… Нам сообщили позавчера. Прости, что я не приходила. Как твой роман? Ты дописал ту главу, про ведьму на метле… а, впрочем, разве я это когда-нибудь узнаю?       Она крутила в руках перчатку и была вся как будто не здесь. Мастер стоял совсем близко, не позволяя себе ее обнять.       Марго, его церемонная, изысканная Марго — среди снегов севера. Без домработницы, без доступа к деньгам, в одном лишь бесконечном мраке полярной ночи, потому что ее муж должен быть там и контролировать строительство порта.       — Я не создана для такого! Ты скажешь — принять судьбу, но я не могу… я люблю Москву, эти бульвары, очертания куполов… как я без моего дома на Остоженке, среди этого снега… Там бесконечная ночь и бескрайний холод. А я не жена декабриста, я его даже не люблю, мужа… но я знаю, что ему это разобьет сердце, и он умрет там, на севере, без меня, и я этого себе не прощу, — лепетала она, но ее голос крепчал с каждым новым словом, и в конце этой тирады она уже смело смотрела на Мастера.       Она не заплакала, но что-то в ее глазах говорило, что будь она из чуть менее прочной стали, сейчас Мастеру пришлось бы вытирать ее слезы. Он чувствовал странную пустоту внутри при виде этого отчаяния: не потому ли, что знал: нельзя получить все сразу.       Роман заканчивался, и вместе с романом заканчивалась и их любовь.       Они медленно пошли по бульвару, и Маргарита держала его под руку. Мастер чувствовал тепло ее рук, и от этого ему становилось еще более одиноко.       — Я думаю, ты правильно поступаешь. Я буду хранить тебя и твою любовь в моем романе. Жаль, что я не сказочно богат, а то я предложил бы тебе улететь на дирижабле в Стамбул… прочь от мужа, обязанностей, проблем…       — Если бы я сама об этом подумала, может быть, мы бы оба уже были далеко. Только ты и я — и бескрайнее море. Представляешь?       — Тебе бы стало со мной скучно, — он даже рассмеялся, — пропал бы весь флер нашего тайного брака. Да и разве не мои строки влюбляли тебя в меня?       — Какое недоверие к моей любви, — она поцеловала его в щеку, убедившись, что никому нет до них дела. Маргарита вдруг заговорила очень серьезно, так, как умела только она. — Я буду очень скучать. И я буду всегда тебя любить. Пришли мне конец твоего романа… я тебе напишу первая.       Мастер уже скучал. Он знал, что стоит им дойти до поворота к театру, стоит ему выпустить ее руку, как он больше никогда-никогда ее не увидит, и это осознание сжигало ему душу.       Маргарита Николаевна была человеком долга. Она выбирала мужа, а не его. Мастер не винил ее — но он помнил ее потерянные глаза в их первую встречу.       — Я не представляю, как мне жить без тебя, — в горле у него пересохло. — Не представляю, как я должен тебя сейчас отпустить.       Она глубоко вдохнула морозный воздух.       — Так, как ты отпускаешь опадающие с деревьев листья — здесь ничего не поделаешь.       Мастер вздохнул и на миг закрыл глаза, даря ей прощальный поцелуй, а когда он их открыл, то последним, что отпечаталось в его памяти о ней, была тонкая рука, поправляющая шелковый локон, выбившийся из прически.       Мастер не был уверен, что за этой осенью придет еще одна весна. Хотелось напиться.       Потеря Маргариты жгла его сердце, но одновременно с этим другая страшная мысль пронзила его сердце: мысль, что ему предстоит потерять Теодора Воланда.        Почему-то это ранило его столь же сильно, сколь и тот факт, что ему больше никогда не удастся услышать смех Маргариты.       И это заставило его вновь позвонить на уже привычный номер из ближайшей к Кремлю телефонной будки.       — Профессор дома? — поинтересовался Мастер у того, кого в романе окрестил Фаготом.       — Дома, работают-с! Момент! — весело раздалось в ответ; в трубке зашуршало, и вскоре привычный мягкий голос поприветствовал Мастера.       — Вы заняты сегодня вечером? Хотите встретиться?       Сердце Мастера пропустило удар: ему казалось, он не переживет отрицательного ответа.       — Пр'иед'ете в Л'енинскую к ш'ести? Мн'е надо встр'етиться там с одним' колл'егой… — прозвучало озабоченно из телефонной трубки. — А потом' я б'ы с уд'овольствием с вам'и поуж'инал.       Мастер кивнул, потом вспомнил, что Воланд его не видел и выдавил слабое “Да” в трубку.       Время звонка закончилось.       Громада библиотеки давила на Мастера: от нее веяло бесконечным одиночеством среди текстов. Книги, которые должны были приносить покой, здесь казались чем-то злым и инородным. На него успели зашипеть два раза: первый раз за то, что он имел неосторожность чихнуть; второй — когда обнаружили, что с его калош натекло на пол.       Воланда нигде не было видно, и Мастер уселся с каким-то случайным сборником стихов в читальном зале, пытаясь понять, где именно они должны были встретиться. Оставалось только ждать — под вечер сотрудников было мало, а спрашивать ту дама, что приветствовала — а на деле отваживала — посетителей, Мастеру не хотелось. Так что он уткнулся в сухие строчки какого-то поэта, казавшиеся ему наивным подражанием Есенину — и считал минуты.       Воланда он сначала услышал — его голос, отчаянно мешающий немецкие и русские слова, нельзя было спутать ни с чьим иным. Голос этот звучал рассерженно и отражался от всех стен, будто сотни голосов вторили ему.       — Н’ет, в’ы н’е мож’ете так пр’осто эт’и докум’ент’ы weg schmeissen! И что мн’е до того, что они вам’ н’е нужн’ы! Это ж’е насл’едие… что знач’ит пр’иказано сж’ечь? — раздался стук трости. Мастер поднял глаза: Воланд говорил с грузным, но на удивление суетливым человеком. Глаза его так и бегали по сторонам, будто тот опасался Воланда — пусть и заслуженно. Воланд весь буквально излучал злость: Мастеру и самому стало не по себе — на месте сотрудника библиотеки предпочел оказаться немного подальше от такого водоворота эмоций.       Воланду, казалось, было наплевать на правила библиотеки — он решительно сверкал глазами и говорил ровно так, как считал нужным.       — Мн’е каж’ется, что частота в’ыдач’и эт’их р’укопис’ей вам должна б’ыть сов’ер’ш’енно безр’азлична. Ну неуж’ели в’ы н’е хот’ит’е их сохр’ан’ить? У вас’ совер’ш’енно нич’его внутр’и н’е др’ожит пр’и м’ысли об’ их ун’ичтож’ении?       Мастер невольно залюбовался им: нечасто Воланд показывался ему в гневе. Насмешливый тон с легкими нотками превосходства — о, сколько угодно, но такая неприкрытая, раздраженная злость была Мастеру незнакома.       Артикуляция его губ, движение языка — все это невольно притягивало Мастера, и он смотрел, смотрел, смотрел. Воланд был бесконечно прекрасен в своем презрении к неизвестному Мастеру сотруднику библиотеки — человеку, по всей видимости, ценившему лишь деньги и свое положение на службе.       Мастер не слышал, что сотрудник отвечал Воланду, да и сам он чуть понизил громкость после рассерженного шиканья местной фурии — но только спустя полчаса все закончилось тем, что Воланд махнул рукой, оперся с силой на трость и предупредил своего оппонента, что не сможет и далее оказывать свои услуги, если он встретит такое сопротивление.       Тот что-то забормотал, но Воланд его уже не слушал. Он поспешно прошел к Мастеру, бросил тому неожиданно сухое “Пойд’емте отс’юда” и решительно поднял воротник пальто, выходя на воздух.       Мастер последовал за ним: на улице было темно и мокро — совершенно отвратительная погода. Воланд, казалось, не шел, а летел над землей: Мастеру все казалось, что он не может за ним угнаться.       — Что… что вы с ним обсуждали? — попытался окликнуть его Мастер, и неожиданно это возымело эффект: Воланд вдруг остановился и посмотрел на него. Мастеру почему-то показалось, что его собеседник стал старше: не то тени от фонарей добавили ему лишних лет, не то была еще какая-то, скрытая от глаз Мастера причина.       — Ч’елов’еч’еское насл’едие, мой дор’огой писат’ель.       Воланд достал портсигар и протянул его Мастеру. Тот благодарно вытащил сигарету и закурил от предложенного огня, и на миг ему почудилось, что пламя пляшет на кончиках пальцев Воланда.       — Ich hasse solche Menschen. Aber leider begegne ich genau ihnen am häufigsten. Irgendwann fängt das sogar an, einen zu enttäuschen.       Они тихо шли вдоль реки по недавно обновленной набережной, и какое-то время было слышно лишь стук трости о мостовую. Мастер задумчиво курил и думал обо всем сразу: отъезде Маргариты, расстраивающих Воланда людях и собственном ничтожестве. На миг ему стало интересно, о чем думает его спутник в такие вечера, как сегодня.       — Wollen Sie essen gehen? Oder noch eine kurze Spaziergang? Oder, – голос у него стал заговорщическим, – vielleicht schnappen wir uns unbemerkt ein Boot an der Bootsstation?       Мастер недоуменно смотрел на него. Предложить такое мог только Воланд: украсть лодку с закрытой станции, кататься по холоду по Москве… у него был в такие моменты такой вид, как будто он был убежден в собственной неприкосновенности.       — Я предпочел бы ужин. Сегодня слишком холодно…       — Совс’ем никаког’о азар’та, — пожурил его Воланд по-русски и взял Мастера под руку. — Не хот’ите избав’ить мен’я от смер’т’ельной скуки?       Мастер не был уверен, шутит Воланд или говорить серьезно — вид у него был какой-то потерянный, словно перепалка в библиотеке отняла больше сил, чем он хотел показать.       — Просто говорить со мной уже недостаточно? — поддел он в ответ и тут же пожалел: пальцы Воланда с силой сжали его предплечье.       — Услуг’а за услуг’у: я избав’ляю вас от од’иноч’ества, заставляющ’его вас звон’ить мн’е будто ваш’ей посл’едн’ей над’ежд’е — а я устанавливаю пр’ав’ила.       Мастер поморщился. Ему стало самому неловко — как будто бы Воланд уличил его в несуществующем грехе.       — Все было не так…       — Но в’ы мн’е позвон’или, — Воланд все еще был невероятно близко: он буквально прильнул к боку Мастера, и тот находил это соседство на удивление приятным. Дело было, скорее всего, в необычном парфюме Воланда: от него пахло книгами, кофе и чем-то сладковатым. От этого запаха у Мастера чуть кружилась голова, как бывает, когда опрокинешь слишком много кофе на пустой желудок.       — Я хотел видеть вас, — это признание Воланд практически вырвал из него, — и не потому, что я отчаянии, а потому, что мне напомнили, как быстротечно присутствие других людей в нашей жизни.       — Быстр’от’ечно, — эхом отозвался Воланд. Сердце Мастера некстати зашлось в неровном ритме.       Решительно, это был очень странный день.       — Haben Sie noch einen Wunsch? — спросил Воланд. Они продолжали идти вдоль реки в сторону Парка Культуры. Что-то подсказывало Мастеру, что от лодочной идеи Воланд все еще не отказался — и еще больше он был убежден, что вся обязанность по гребле ляжет на него, Мастера. — Мастер’?       Он встрепенулся. Голос Воланда был почти нежным.       — В’ы с’егодн’я как будто витает’е в облаках, — мягко пожурил Воланд, — что случ’илось?       — Я не знаю, — к горлу Мастера вдруг подступили слезы. — Все… все… все вместе.       Он жалко шмыгнул носом. От злости на самого себя слезы подступали все сильнее, и ему на миг стало страшно, что Воланд разразится смехом. Мастер раздраженно остановился, вырвался из его хватки и оперся на парапет, тяжело дыша.       Все это — Воланд, его забота, та невыносимая тяга, которую он к нему испытывал, вдобавок уже зарождавшаяся внутри тоска по Маргарите, собственное положение — все вместе это было слишком много для него. Хотелось сбежать, оказаться одновременно как можно дальше от Воланда и одновременно — быть как можно ближе к нему, прильнуть к его губам, сделать своим…       Но это не было взаимно, это не было правдой, и это было, бесспорно, предательством Марго.       Рука Воланда легла ему на спину.       — Мастер’, я н’е вр’аг вам’. Н’е надо тр’ат’ить силы на возв’ед’ение ст’ен.       — Не враг? — он невесело рассмеялся. — Но все было бы настолько проще, не встреть я тогда вас!       — Пр’още? — голос Воланда стал ледяным, акцент почти исчез, как и всегда, когда он сильно злился, но руку он не убрал. — О, конечно, умер’еть для вас было бы пр’още. Вы же знаете: не было бы идеи р’омана, не познакомились бы вы с Мар’гар’итой Николаевной — ну что бы вы ей сказали? Не было бы идеи р’омана, лежали бы вы сейчас пьяным телом у себя в подвале, а завтра — болтались бы в петле. Но это, мой милый, совершенно гипотетически — а истина в том, что вы стоите вместе со мной над водой и, кажется, не планир’уете в нее пр’ыгать.       Злость объяла Мастера. Как профессор может так рассуждать о его жизни, как будто ему известно абсолютно все?!       Мастер чувствовал себя пьяным, хотя сегодня внутри него не было ни грамма вина.       — Идите вы к черту, — огрызнулся он, — знаток человеческих душ. Говорите, не прыгну?       Он сбросил руку Воланда и вскарабкался на парапет.       — Д’ело н’е в этом, — начал было Воланд, но Мастер его уже не слушал и прыгнул в воду.       Вода была ледяной. Она обожгла кожу и легкие, но эта боль отрезвила его. Мастер решительно не собирался умирать. Зачем он вообще сюда полез?       Мокрая одежда тянула ко дну. Нигде не было видно ни спуска, ни лодки, чтобы на них вскарабкаться. Ситуация была откровенно паршивая. На миг его охватила паника.       Внезапно рядом с ним раздался всплеск.       — Профессор!       — Ну н’е могу ж’е я остав’ить вас тут плавать одног’о, — раздраженно произнес он, отплевываясь. — Спуск — туда, я посмотр’ел. Дер’жит’есь меня.       — Решили, что уже подходящая погода для Крещения? — пошутил Мастер. Кожу жгло, сердце билось слишком быстро, пытаясь согреться, волосы липли на глаза.       Воланд сбился с ритма и чуть не хлебнул воды.       — Тьфу… Мастер’, ваши шутки… — пробормотал он, — ещ’е н’емного…       Плыть ему явно было сложнее, чем Мастеру, хоть он и остался в одной рубашке. Мастер подплыл ближе и поднырнул под Воланда.       — Держитесь за меня, — скорее попросил, чем приказал он, — быстрее выберемся. Воланд, на удивление, послушался.       Еще пара минут — и они сидели на гранитных ступенях.       — Вы полный идиот, — пробормотал Мастер.       Воланд не огрызнулся в ответ, только тяжело дышал и мелко дрожал. Мокрая его рубашка прилипла к телу, и его острые лопатки выпирали сквозь мокрую ткань. Мастер обхватил его за плечи, прижимая к себе.       — Пойдемте, надо найти ваше пальто. Я бы предложил вам мое, но оно не менее мокрое, чем все остальное.       — Ни… Нич’его. Я н’е хот’ел вам’ пр’едлагать эту идею… зач’ем я вообщ’е… идиот!       Мастер вдруг осознал, что все еще сжимает его в объятиях. Выпускать не хотелось совершенно.       Воланд прыгнул за ним. Как будто он и вправду поверил, что Мастер может утопиться. Как будто бы Мастер для него что-то значил.       — Да, ид’ем, — Воланд оперся на его плечо, чтобы встать, и Мастер запоздало понял, что тот босиком, а трость тоже осталась там, где они разговаривали. Впрочем, очень быстро оказалось, что Воланд может на него опираться и при ходьбе — и достигаемая ими скорость вполне приемлема.       Сердце у Мастера так и билось где-то в горле. На миг он обернулся — спуск уже исчез в темноте.       — Я даже не заметил, что мы так далеко отплыли… — виновато произнес Мастер. — Наверное, течение…       Воланд кивнул, все сильнее опираясь на его руку.       — В сл’едующ’ий р’аз в’ыбир’айт’е бол’ее т’еплые способы показать мн’е, что я н’е пр’ав. Я пр’едпоч’ел б’ы в’ытаск’ивать вас из пожар’а, а н’е из л’ед’яной р’еки…       Мастер хмыкнул.       — Кто еще кого вытаскивал…       Воланд рассмеялся непонятно чему и крепче сжал руку Мастера.       — Endlich da... Sehr gut, ich kann bald keine meiner körperlichen Teile mehr fühlen.       Он стянул рубашку. Мастеру показалось, что он мимолетно увидел два шрама на спине — но Воланд тут же закутался в пальто и оперся на трость.       — Fügen Sie später eine solche Szene in den Roman ein, — попросил он. — Dieser Fluss ist wirklich schön… und jetzt schlage ich vor, dass wir zu Ihnen hinübergehen – es ist ja nicht weit…       В ботинках у Мастера хлюпало, хотя он наконец догадался вылить воду, но в целом ситуацию он мог оценить как “очень мокрую”. Радовало, что Воланду должно было быть немного теплее.       — Простите, — сказал он наконец, пока они шли тихими переулками — все так же рука об руку. — Я не знаю, что на меня нашло. Вы так говорили о моей жизни, как будто вы все знаете, даже то, чего я еще не знаю, и мне так захотелось вам показать, что вы не правы…       — Я пон’ял, — Воланд устало кивнул. — Мен’я пр’осто зад’ели ваш’и слова.       — Я не думаю, что я был бы счастливее, не встреть я вас, — в горле у Мастера пересохло. — Совсем наоборот. Но, понимаете, Маргарита…       Какой-то огонек в глазах Воланда, что было зажегся, тут же потух.       — Она уезжает, — тихо сказал он. — Я знаю.       Мастер покачал головой. Сейчас было неважно, откуда Воланд это узнал.       — Не в этом дело. Я не мог смириться с ощущением, что я предаю ее — каждый раз, когда держу вас за руку.       Воланд вздохнул.       — Кон’ечно, — только и произнес он, но Мастер не дал ему отстраниться.       — Она уезжает. И рано или поздно уедете вы. А это значит, что я всегда буду жалеть, что я так никогда и не…       Мастер коснулся губами мокрой щеки Воланда.       — Не поцеловал вас.       Воланд весь вспыхнул, и глаза у него засияли — как будто бы энергия тысячи звезд вдруг сосредоточилась в его теле.       — О, мой Маст’ер’… — он так же мимолетно коснулся губами его щеки, и Мастер ощутил странное тепло, как будто бы его одежда вдруг начала высыхать гораздо быстрее. — Я так над’еялся… над’еялся, что в’ы хоть н’емного это чувствует’е.       Огромная, тяжелая глыба свалилась с плеч Мастера, и впервые за последние недели он смог расправить плечи. То чувство, что мучило его, не было более безответным.       Воланд действительно прыгнул за ним.       Остаток пути они шли молча — и Мастер почти ощущал, как мысли роятся в голове у Воланда. Ни одной из этих мыслей нельзя было дать ходу на улице, но Мастер твердо знал: ни одной из них он не страшится.       В подвальчике Мастер поспешно растопил печку.       — В’ы б’ы разд’елись, а то завтр’а одн’им др’аматур’гом в Москв’е стан’ет м’еньш’е, — это было первое, что Воланд сказал ему с момента, как они вошли.       — Вы тоже, — и Мастера бросило в жар от собственных слов. Воланд стоял у него прямо за спиной, босиком — и уже без пальто.       — Может, р’азденете мен’я? — его ресницы дрогнули, но глаза все так же лучились тем же странным, незнакомым Мастеру светом.       — Хорошо, — он поднялся на ноги и положил руку Воланду на талию. — А могу я вас перед этим еще раз поцеловать?       — Мож’ет’е…       Губы у Воланда были нежными. Он весь был — нежность. Мастеру казалось, что Воланд должен быть порывист и страстен, но реальность была иной — профессор был глиной, пластичной и мягкой, и Мастер мог получить ровно то, что он сейчас желал.       Он не хотел никого иного.       ..Утро встретило их отнюдь не ласково.       — Ого, да у вас жар, — Мастер почти мимолетно коснулся пылающего лба Воланда тыльной стороной ладони, — на вашем месте я бы оставался в постели.       — Мн’е так холодно, — раздалось в ответ из плюшевого пледа, — как у м’ен’я мож’ет б’ыть жар…       Голос у него совсем охрип и походил скорее на болезненный скрежет. Мастер поморщился от этих звуков и поставил на столик рядом с диваном теплое молоко с медом. Сам он потягивал пряный кофе, сегодня для приличия тоже разведенный молоком.       — Пейте молоко, — строго велел Мастер, — Позвонить вашему водителю, чтобы он за вами приехал?       Воланд сощурился, прикрывая глаза рукой: ему резал глаза даже малейший проблеск дневного света. Он сел и подтянул острые колени к груди; все его тело колотила мелкая дрожь. Мастер поправил одеяло у него на плечах: конечно, в одной рубашке Мастера под этим одеялом Воланд нещадно мерз бы и без сильнейшего жара.       — В’ы так хотит’е, чтоб’ы я у’ехал’? — он склонил голову, делая несколько глотков молока из кружки с отбитой ручкой.       — Нет, — Мастер сел рядом с ним на диван, и тот жалобно заскрипел, — но вам наверное было бы комфортнее у себя на квартире, там чище, просторнее… да и вообще, вы нездоровы, разве вам не хочется остаться как можно дальше от других людей, чтобы никто не видел…       Он резко оборвал себя. Не стоило навязывать Воланду его собственные страхи и сомнения. Нельзя было выдавать, насколько он боялся от кого-либо зависеть.       — Я пр’едпоч’ел б’ы остаться у вас, — теплое молоко немного смягчило охриплость его голоса. Мастер чуть улыбнулся (вышло с большим трудом) и покачал головой.       — Хорошо. Я сейчас найду таблетки, попробуем вас лечить. Это моя вина…       Воланд затуманенно кивнул, окончательно отставил чашку и лег обратно, натягивая одеяло повыше.       — Ниче'го н'е надо. С’ейчас мн’е пр’осто оч’ень холодно, — тихо сказал он, закрывая глаза и переворачиваясь на бок.       Мастеру показалось, что тот не понял ни слова из того, что только что услышал. Очень осторожно, чтобы не напугать, Мастер коснулся его волос и погладил: так же неуверенно, как в первый раз гладил Бегемота. Казалось, одно неверное движение, и Воланд встрепенется, прикрикнет на него, назовет похотливым мерзавцем… но ничего этого не произошло. Вместо этого Воланд только тихо вздохнул, а его плечи, нервно поджатые почти до ушей, чуть расслабились.       — Все еще холодно? — Мастер чуть осмелел и принялся гладить по спине, правда, через одеяло.       — Да… — последовало почти жалобное. Со вздохом, Мастер лег рядом, сгребая профессора в охапку, как вчера на берегу реки, и прижимая к себе.       — А так? — он чувствовал себя русским медведем, нашедшим редкий заморский трофей и способным случайно сломать его своими грубыми лапами.       — Мммм, — пробормотал Воланд. Мастер не сомневался, что глаза у него снова начали закрываться. Еще пару минут Мастер оставался в постели, вслушиваясь в хриплое дыхание.       Ему было тошно от самого себя. Эти чувства к Воланду, вылезшие на поверхность из самых темных уголков его пропащей души, — они были предательством Маргариты и их любви. Он обещал ей вечную любовь, но вместо этого его пальцы скользили сквозь мягкие волосы Воланда.       Это было нечестно и по отношению к нему: Мастер не питал иллюзий, что тот видит в этой интрижке что-то серьезное, что могло бы продолжаться за пределами их Москвы, но все же… что-то было настоящим.       Его ласковый взгляд, когда Мастер опустился перед ним на колени. Та жадность в его движениях, та страстность, что бывает у тех, кто изголодался по любви. Воланд будто весь мечтал обладать — и одновременно будто бы хотел, чтобы кто-то принял его. Он подставлялся под поцелуи; он ластился к Мастеру, и его узкие бедра с выступающими костями сводили Мастера с ума. Мастер покрывал поцелуями его спину, касался губами шрамов, а Воланд печально улыбнулся непонятно чему, когда Мастер робко спросил, откуда они.       В нем было столько нежности и страсти — и Мастер знал, что он не способен на них ответить. Его сердце принадлежало Маргарите, но его тело невольно отзывалось на это губительное влечение к Воланду.       У Мастера внутри не было достаточно тепла, чтобы любить обоих, и верь Мастер во вмешательство потусторонних сил в его жизнь, он бы предположил, что Воланд как-то причастен к отъезду Маргариты — ведь знал же он об этом отъезде. Будто бы тот все подстроил так, чтобы завладеть безотрывным вниманием.       Стараясь отвлечься от этих мыслей, Мастер поднялся на ноги и занялся приготовлением обеда. Было странно, что он вдруг стоит у плитки — последние месяцы этим всегда занималась Маргарита.       Мастер нарезал овощи, которые у него оставались с последнего визита Марго, забросил их в кастрюльку вместе с курицей и щедро засыпал пряностей. Результат должен был получиться сносным — вполне подходящий обед для больного профессора. Если тот, конечно, захочет что-либо есть.       Воланд проспал до темноты: Мастеру выдалось достаточно времени, чтобы дописать сцены бала. Он не смог отказать себе в роскоши описания обнаженной Марго — и едва ли сдержался, чтобы не вписать обнаженного Воланда, но быстро понял, что этим делиться не хочет ни с кем.       Почему-то нагота Воланда была его уязвимостью, тогда как нагота Маргариты была ее свободой.       На закате Воланд зашевелился и выполз из-под одеяла, обвивая Мастера уже привычно прохладными руками. Поесть он на удивление согласился, и Мастер имел удовольствие наблюдать, как тот расплывается в нежной улыбке. Было так спокойно в этот вечер: только они двое, тихий треск поленьев в печке и дождь за окном. Воланд положил голову ему на плечо. Мастер отметил, что жар окончательно спал.       — Вам лучше?       Воланд чуть кашлянул, но его голос в целом тоже вернулся в нормальное состояние.       — Да, пожалуй… на мн’е вс’е б’ыстро зажива’ет.       Он пожал плечами и поцеловал Мастера в шею, чуть прикусывая за кожу.       — В’ы дописал’и р’оман?       — Почти, — Мастер с неохотой поднялся на ноги. — Готов показать моему самому строгому критику сегодняшние результаты.       Он отошел к столу и принялся отбирать нужные листы.       — И вот это пр’оисходит’, — печально сказал Воланд, и Мастеру показалось, что он даже не обращается к нему. — В’еч’ер’, в’ы стоит’е над ваш’им р’оманом, б’юст Пилата смотр’ит на вас, и я знаю, что буд’ет дальш’е… А я думал’, что отъезд Мар’гар’иты Никола’евны что-то изм’енит! Думал’, что об’хитр’ил судьбу… наивн’ый дур’ак!       Он резко оборвал себя. Мастер почувствовал, как кровь бросилась ему к щекам.       — Откуда вы все-таки узнали… я же не говорил вам ничего про это!       — Я пр’осто знаю, — Мастер ощутил тяжелый взгляд на себе, и под этой тяжестью он не мог пошевелиться. — Я вс’е знаю — и ваш’е будущ’ее тож’е.       В подвальчике вдруг стало холодно. Мастер исступленно смотрел на Пилата, будто тот мог спасти его от необходимости повернуться.       Ему вдруг стало очень страшно.       — Маст’ер’, посмотр’ите на меня, — почти умоляюще произнес Воланд, и его немецкий акцент исчез на половине фразы. — Что вы видите?       Выбора не было. Мастер медленно обернулся, прижимая роман к груди: теперь Воланд сидел в кресле, освещенный свечами, полностью одетый, и тьма плащом струилась с его плеч. Разномастные глаза его смотрели испытывающе, пальцы переплелись на набалдашнике трости. Он положил ногу на ногу, но вся его поза выражала напряженное ожидание.       — Что вы видите, мой дорогой автор?       — Того, кому я решил отдать свою душу, полагаю.       — Верно, — он чуть улыбнулся, — так что не стоит опасаться того, что вы не можете любить меня с той же силой, что вы любите Маргариту Николаевну.       Его голос звучал насмешливо, тьма играла с его силуэтом, добавляя ему то рога, то хвост, то вздыбленную шерсть, но Мастера это не пугало.       Невозможно бояться того, кого ты любишь, даже если тот уже и залез к тебе в душу, чтобы выцепить все твои самые потаенные мысли.       — Разумеется… — Мастер нерешительно замер, — но что… теперь?       — Это очень хороший и резонный вопрос, мой дорогой, — Воланд бросил косой взгляд на часы и сощурился, — полагаю, что мы могли бы распить бутылку вина и заняться любовью. Время до утра у нас еще есть.       — Почему…       — Ах, мой трижды недоверчивый Мастер, — Воланд выпустил трость и протянул к нему левую руку с открытой ладонью. — Должно ли вам привечать Дьявола дольше, чем одну ночь?       — Но ведь…       Воланд покачал головой. Мастер застыл в нерешительности, глядя на раскрытую ладонь и не решаясь коснуться.       — Вы верили, что я был человеком. Это совсем другое.       — И вы уйдете… утром?       — Вы правда хотите знать, упадет ли вам на голову кирпич, милый мой? — глаза его были полны вселенской печали, и это не сулило ему ничего хорошего. Помедлив, Мастер решительно вложил свою ладонь в его.       — Не хочу ничего знать, — он глубоко вдохнул и припал губами к ледяной коже на запястье, где проходила небьющаяся голубая вена. — Хочу быть сегодня с вами.       Мастер был готов поклясться, что в глазах у Воланда стояли слезы, когда тот целовал его.       … Утром за ним пришли: дверь вынесли с петель, роман отправился в пекло, а Воланд исчез — и Мастеру остались лишь ледяные застенки и долгие допросы непонятно о чем.       Ему казалось, он так ни разу и не смог вынырнуть из бреда: люди казались ему не теми, кем они были, собственные губы не складывались в слова, и все время было безумно холодно.       Мастеру казалось, что он попал в ад, и в этом аду к нему никто и никогда не придет, кроме дознавателей. Все тело горело; ночами он просыпался от собственного удушливого кашля и в черноте камеры все искал то Воланда, то Маргариту.       Тысячи ледяных игл пронзали его кожу, и он то лежал на полу, то пытался встать, и постоянно откуда-то слышались песнопения на незнакомом ему языке, и чей-то высокий голос спрашивал, добился ли он своего, а другой голос, так похожий на голос Воланда, отвечал ему, что просто желал хоть раз быть по-настоящему любимым.       А потом под дверь скользнула миска с супом. Мастер не ел уже несколько дней, да и еда обычно попадала к нему ледяной, но от этой миски шел пар.       Суп был восхитительно вкусным и горячим.       Мастер сидел на полу, привалившись спиной к ледяной двери, и глотал ложку за ложкой золотистый бульон. С каждым глотком в голове становилось яснее, а дрожь, окутавшая его тело, стихала.       — Мой дорогой, — зазвучал в его голове голос Воланда, — потерпите еще совсем немного… не вздумайте умирать сейчас.       — Как будто бы вы сами не знаете, когда я умру. Это, как вы мне сами сказали, нельзя изменить, — вслух произнес Мастер, и собственный голос был ему незнаком, так сильно он был сорван.       — Конечно, знаю, — печально сказал Воланд в ответ. — Но у вас еще есть незаконченные дела, и это ваш роман. Он не дописан.       — Но зачем… — Мастер сорвался в кашель, попытался вновь заговорить, но Воланд больше не приходил.       На следующий день его перевели в больницу для душевнобольных.       …Маргарите Николаевне не спалось. За окном завывал ледяной ветер, и сугробы становились все больше и больше. Ее муж спал, закутавшись во все одеяла, что были им выданы, а она лежала без сна, слушая гул вьюги.       “Интересно, идет ли в Москве снег или уже пришла весна, — подумалось вдруг ей. — И смотрит ли Мастер из узких окошек своего подвальчика на то, как вьюга кутает землю в пуховой платок?”       Мастер в эти минуты тоже смотрел в окно на чернеющее, беззвездное небо — сквозь решетку больничной палаты. Сейчас в гудящей голове не было ни воспоминаний, ни мыслей: было лишь два имени.       Маргарита. Воланд.       Его рука сжала лист бумаги, на котором он все пытался выводить какие-то нестройные ряды букв, которые должны были стать концом его романа.       Я всегда буду любить тебя, — произнес чей-то голос в его голове, и Мастер так и не смог понять, кому он принадлежал.       В Мурманске, Маргарита глубоко вздохнула и принялась ходить по комнате. Завтра утром она все расскажет мужу и поедет в Москву: ее сердце было не на месте от тревоги.       Буря утихла, и на небе вновь разгорались огни северного сияния. Маргарита подошла к окну и долго смотрела на них. Ей почему-то показалось, что небо стало бесконечным, а она была лишь маленькой песчинкой в круговороте вечности. В Москве пошел мартовский снег.       Прасковья Федоровна прицепила ключи на пояс, чтобы сделать еще один обход палат.