Корона

Санчез загнанно дышит. Концы диадемы болюче впиваются в нежную кожу головы. Ладони потеют, и рукоять медленно, но верно выскальзывает из влажных пальцев. Не глядя вскидывает меч. Слышит треск чьей-то брони. У него липкие пятна крови на шее, и волосы спутываются в безобразную светло-алую копну. Ему кажется, что он уже чувствовал то же самое когда-то. Санчез сам весь из себя представляет вопиющее безобразие и обманчиво хилую физиономию. Правда, едва удается его рассмотреть, как сразу за этим он разворачивается и с глухим хрустом сносит голову с плеч бедолаге. На месте остаётся разрез настолько ровный, что возникают сомнения: гильотина это, иль человек? Обезличенная тень, убитая горем задавала ему тот же вопрос. Ответ всегда один. Сколько горя он принес людям? А сколько перенес сам? Обилие его варьируется от десятков литров крови, свежей и засохшей, на руках, до тысяч голосов с трибун, воспевающих Санчеза и его корону. Как им осознать, что корона — не символ величия? Как объяснить несведущему, что символом она является не высокомерной жестокости, а покаяния? Он думает, что сравнить её можно разве что с терновым венцом из их поверий. Хотя Санчеза действительно уместно считать жестоким. Санчез скорее слышит, чем чувствует удар в плечо. Туника стремительно пропитывается багровой кровью. Попытки в движение приносят не ноющую даже, какую-то подавленую, отдающуюся скорее полусонной пульсацией болью в голове. Покоцанный и затупившийся железный меч кочует в левую руку. Ложится комфортно, но непривычно. Зловонный и текучий запах крови отдает металлом на языке. Посылает ему ещё одну волну адреналина. Санчез замахивается. И чуть не вскрывает горло оранжевому вороху, резко появившемуся в поле зрения. Ворох откидывает тушу крайне удачливого врага, которому удалось ранить Саню и умереть даже не от его руки. Санчез присматривается. Логично, что подсознательно, он моментально узнал Барси. Иначе вне зависимости от того, был перед ним друг или враг, лезвие меча вонзилось бы в шею и оставило глубокий, ровный разрез, и он бы не замер как кролик при виде опасности. Кто угодно, кроме Барси. Ни с кем, кроме как с Барси, он не смеет сравнивать себя с добычей. Почти отсутствуют привычные золотые атрибуты, как и в целом позолоченное все. Видеть Барси Голда в оранжевом, вместо золотого вообще кажется Санчезу чем-то из разряда снов при температуре. Они пару мгновений смотрят друг на друга. И как по команде, Барси хватает его за шиворот, убегая с залитой кровью поляны, оставляя такие же алые следы за собой. Санчез не сопротивляется. Барси смотрит поразительно-пронзительно даже с солнцезащитными очками, заляпанными кровякой, на переносице. Сане хочется одновременно опустить взгляд и втянуть голову в плечи, и продолжать пялиться на него как дурак. Темные стекла, по какой-то причине, плохо выполняют единственную свою функцию. Иначе возмутительную яркость лиловой радужки сквозь них он объяснить не может. Нет, ну это точно уже было. Барси сдается, вздыхая. Подходит ближе, наклоняется и очень-очень аккуратно двигает венец. Ноющая пульсация тут же стартует острой болью, и до него доходит, что боль в голове совсем не от дыры в плече. И что запах с адреналином резко такой яркий не от того же плеча. И белесые пряди спутались так сильно не только от чужой крови. —Ну зачем ты корону такую носишь, — Барси себе под нос бубнит, не у Санчеза спрашивает. И вот он так умеет бубнить, что не провоцироваться и не отвечать невыносимо становится. Зараза. —Так надо, Стас, я... — голос хриплый. У него всегда голос хриплый после арены, словно связки отказываются функционировать во время боя, сохраняют энергию для работы руками, а не ртом. — Не знаю, как объяснить. Просто надо, понимаешь? Даже по лицу Барси видно, что этот бессмысленный разговор, не несущий и грамма смысла, у них уже был. И Санчезу вдруг совестно до дрожи в губах становится. Барси молчит, только кровь аккуратно подтирает и в глаза все еще смотрит. Это чуть отрезвляет, адреналин отходит, чувства притупляются и потихоньку приходят в норму. Санчез все же находит компромисс: держит взгляд, но голову в плечи вжимает. Двое из команды мертвы. Остались лишь они вдвоем. Они отсиживаются в развалине до окончания таймера. Трибуны взрываются сердечными криками и оглушительными поздравлениями. Он снова в своей короне, когда на голову водружается еще одна, золотая и в этот раз действительно величественная, заслуживающая од и восхищения. Санчез рассеянно проходится тонкими, на первый взгляд хрупкими пальцами по зубцам, совершенно не заостренным. В голове у него всплывает одна и только одна ассоциация: пронзительные лиловые глаза, затемненные очки и увешанный зо́лотом образ.