Веточка сливы, сорванная в Харбине

      Потушив самокрутку о каблук сапога, Сашка взял палку и начал колотить по обгоревшим головешкам, ломая их на чёрные, переглядывающиеся оранжевыми искрами куски. Он не стал полностью тушить костёр, а только лишь выгреб угли и сформировал из них длинную дорожку — подальше от их единственного источника света.       Цзинь Юй внимательно смотрел за действиями русского и кутался в чуйку.       Сашка вытащил ещё немного углей, подкинул в костёр веток, чтобы тот не потух, а потом взялся укрывать тлеющую дорожку лапником. Когда постель была готова, он махнул рукой:       — Сюда иди, — сказал по-китайски, — спать будем.       Юй выглянул из-за мехового воротника, подобрал полы чуйки и короткими шагами побежал к подготовленному месту, но ложиться не спешил. Опустившись на еловую перину, Сашка крякнул, отцепил от пояса солдатскую сумку и стал зарывать в лапник, чтобы сделать некое подобие подушки.       — Почему не ложишься, а? — спросил русский, посмотрев на своего спутника.       Китаец опустился на колени и начал снимать с себя чуйку. Он морщился от боли и мелко дрожал, а затем быстро, как кошка, прыгнул на лапник и свернулся калачиком, укрыв себя и Сашку, а, вернее, только его коленку.       — Холодно, очень, — отозвался Юй.       — Ничего-ничего, завтра выйдем на дорогу, а там до Хабаровска рукой подать, — проговорил Сашка по-русски, больше для себя, нежели для китайца.       Сашка ещё поелозил по лапнику и лёг спиной к спине Юйя. Чуйка едва закрывала его, но ему и без того было тепло от углей под ветками, и от китайца. Совсем скоро его сморило.       Ближе к утру, когда погас костёр, русский начал мёрзнуть — поджимал под себя ноги, прятал лицо в локоть, и, околев окончательно, перевернулся на другой бок, подлез под чуйку и обнял китайца, уткнувшись носом ему в затылок. От него пахло мокрым воробьём.       Во сне Сашке привиделось, будто он не в тайге, а дома, на старой шубе, и руками сжимает не пленного актёра из Харбина, а Катеринку. Он просунул свою руку под руку «девушки» и стал шарить «ей» по груди, сжал пальцами халат китайца, а грезил — будто мясистую катеринкину титьку. Потом русский прижался к упругому заду «девки» и тяжело, и шумно, как лошадь, выдохнул в «ей» в затылок.       Цзинь Юй проснулся. Он открыл глаза и тут же нахмурил брови, пытаясь сообразить, что происходит. Китаец тронул пальцами руку мужчины и поднялся чуть выше, цепляясь за складки на его рукаве. Русский нетерпеливо елозил, что-то бормотал и тёрся. Юй понял его. Юй знал. Его уже трогали мужчины, но он не мог себе представить, что по ту сторону границы делают то же самое.       Китаец вдохнул прохладный, пахнущий хвоей воздух и расслабился, ощущая, как под чуйкой становится всё жарче и жарче. Впервые за эти дни скитаний по тайге он по-настоящему согрелся, и поэтому не хотел сопротивляться — и пусть русский трогает его, пусть! Пусть это будет платой за спасение, за то, что не бросил, за то, что отдал свой хлеб и за то, что не дал замёрзнуть.        Сашка прижимал Цзинь Юйя к себе, путался в его одеждах, стараясь пробраться к телу. Китаец нащупал пояс, ослабил его, накрыл своей ладонью ладонь русского и направил его руку. Он вздрогнул, когда ощутил его горячие шершавые пальцы, которые тут же ущипнули его за сосок и поползли куда-то ниже.       Разомлев, Юй прогнулся в спине, прильнув ягодицами к напряжённой плоти русского.       И тут Сашка совсем одурел от своих видений: откинул чуйку, подскочил на лапнике, подмял под себя китайца, задрал его халат, снял с себя штаны и прильнул к нему сзади. Ощутив кожей горячие угловатые ягодицы, русский проснулся. Он открыл глаза и увидел тёмный лес, белеющий в утренней серости халат актёра и его откляченный зад. Будто не веря своим глазам, Сашка тронул видение — горячее, бархатистое. Спустился ниже и, нащупав мошонку, вскрикнул «Ебёна м-мать!» и отполз, как есть, в сторону.       Русский тяжело дышал, кашлял и выпученными глазами смотрел на уже сидевшего на лапнике Юйя — его халат распахнулся, явив абсолютно плоскую мальчишечью грудь.       — Ты мужчина?!       Юй смотрел на русского испуганными глазами: то на лицо Сашки, то на край рубахи, которая стыдливо прикрывала его член, и боялся больше не его вида и того, что между ними произошло, а непонятную речь. Он думал, что русский ругался на него.       Мужчина уткнулся лицом в локоть и простонал, матерясь.       — Са-ша, — подал голос китаец, — я не понимаю тебя.       А Сашка-то сам себя не мог понять. Он ясно видел женщину, ощущал её запах, нежную кожу шеи, маленькие ручки, зад, призывно уткнувшийся в его член. Пусть он и видел Катеринку, но краешком сознания всё-таки понимал, что это Юй, что он «к ней» жмётся, но никак не к нему.       — Са-ша…       Цзинь Юй, не запахивая халат, подполз к русскому и тронул кончиками пальцев его руку. Сашка вздрогнул, увидел лицо китайца, его обнажённое тело, и залился краской. Его колотило.       — Ты мужчина. Почему не сказал? Вас же, ебёна мать, сам чёрт лысый не разберёт… — на русском он проговорил сдавленным шёпотом.       — Я… думал, ты знаешь.       — Откуда?!       Юй посмотрел на него, как на дурака.       — Почему ты не сопротивлялся? Ведь я же…       Китаец помрачнел, закутался в халат, и тихо ответил:       — Я хотел отблагодарить.       Сашка совсем растерялся и перестал что-либо соображать. Сидел на колючих, холодных иголках и не знал, что делать.