Просвет в забытьи

      Эбисугаока замерла в намогильной тишине, живой и зыбкой, словно всё вокруг разом перевело дух. Ушли кошмары, рассеялась алая муть. Место, когда-то бывшее кричащим полотном из багрового тумана и кровоточащей флоры, вымылось дождями до приглушённых акварелей: пепельные крыши, мокрая зелень, хмурое небо. В этой новой, хрупкой реальности Хинако двигалась неслышно, с осторожностью птицы, впервые выпорхнувшей из клетки на волю.       Он ждал ее там, где она и предполагала, — в заброшенном святилище, на отшибе. Место это и теперь хранило отпечаток иного: воздух звенел от скопившегося запаха металла, а сырость и смолистый аромат ладана стремились заполнить собой лёгкие. Свет, пробиваясь тонкими золотыми струйками сквозь щели в кровле, ложился на землю бледными, пыльными озерами, бессильными разогнать сумрак внутренних помещений. Лишь старая вишня во дворе, вопреки всей монохромности вокруг, стояла в цвету, и ее нежные, розоватые лепестки казались немым вызовом окружающему унынию.       Под деревом, неподвижный, как изваяние, стоял Котоюки. Спиной к ней с руками сомкнутыми в замок на груди, в непривычно тёмной, простой юкате, сменившей давящее великолепие свадебных одеяний. Но лисья маска, прикрывающая глаза и нос по-прежнему скрывала его лицо. Его отливающие серебром волосы, собранные в низкий хвост, ниспадали до лопаток. «Я ждал нашей встречи», — его голос, тихий и ровный, слился с шепотом омытой дождём листвы. «Как и обещала», — ответила Хинако, и в собственном голосе услышала непривычную мягкость. Она замерла в нескольких шагах от мужчины, чувствуя под тонкими подошвами туфель влажную, податливую землю. Внутри всё утихло, вопли и шептания, молившие о побеге, наконец смолкли. Только лисья маска сейчас казалась ей ненужным грузом, как и непропорционально громоздкая лапа.       Он обернулся. Железная серьга на мгновение поймала отсвет, слепящий и холодный. Его взгляд, который она раньше могла ощутить даже затылком, больше не вызывал мурашек по коже, а согревал, подобно предрассветному солнцу. «В своём письме… — начала она, чуть скрестив на груди руки, невольно его позу. — Ты писал о сэмбэй. Называл его хрустящей симфонией».       Из-под маски вырвался сдержанный, но искренний смех. «Так оно и было. Настоящая какофония счастья. Теперь я понимаю, почему дети их так любят». Он сделал шаг, потом еще один, неспешно сокращая дистанцию. «Странно — прожить столько, лишь чтобы заново учиться вкусу жизни». «Мы оба начинаем с начала», — тихо сказала Хинако, и взгляд её сам собой соскользнул с маски на его руки. Длинные пальцы в сочетании с бледной кожей и чёрными ногтями. Руки, что когда-то вели её через муки и страх к сладкому забвению, теперь выводят чернилами в письмах корявые рисунки воробьёв и с детским изумлением описывали полёт воздушного змея.       Теперь Котоюки был так близко, что она могла отделить его запах от всего остального, заполняя её существо — сухая кора, старый камень и что-то неуловимое, лесное. Воспоминание о Тёмном Святилище по ту сторону на миг ожило перед глазами: пульсирующая боль от раскаленного железа, холод маски, вживляющейся в плоть, отвратительный хлюпающий звук отделения собственной руки от тела… Вся её фигура, в до сих пор порванной форме, с чужой лапой вместо руки, напряглась. Низкий голос вернул её в реальность. «Хинако», — произнес он, и её имя слетело с его уст как сдавленный вздох. Он склонил голову и бережно взял обе руки девушки в свои, поднеся их к своему лицу. «Сними её с меня. Прошу».       Сердце её, так долго бившееся в истерическом ритме, упало в пятки. Внезапная просьба застала её врасплох. Мужчина смиренно наклонился к ней, предоставляя Хинако полный контроль и ожидая её решения. Не решаясь вымолвить слово, она кивнула.       Её пальцы, успевшие привыкнуть к древку нагинаты и когтям, раздиравшая чужую смердячую плоть, теперь дрожали, осторожно касаясь холодного дерева. Он стоял неподвижно, не помогая и не мешая, полностью отдавшись её воле. И вот, с благоговением, с каким снимают покров с алтаря, она освободила его лицо. Лисья морда, бывшая частью его лица, легко поддалась рукам Хинако. Она отложила её в сторону, и только тогда посмела поднять на него взгляд.       Она замерла, бегая глазами по его лицу.       Открывшийся лик не принадлежало ни демону, ни божеству — перед ней был человек. Черты лица, знакомые по смутным детским воспоминаниям, заострились и отшлифовались годами, став одновременно прекрасными и печальными. Острые, будто высеченные из лунного света, линии смягчились выражением — робким, полным надежды. Смольные пряди волос обрамляли бледную кожу, а его глаза… Глаза, которые она, привыкла видеть с отливом блестящего золота, были темными, глубокими, как ночное озеро. Они смотрели на нее с такой нагой надеждой и ожиданием, что у нее перехватило дыхание. В этой темноте она увидела все: спасенного ребенка, одержимого духом и, наконец, усталого, жаждущего мужчины, стоящего перед ней. «Вот ты какой», — прошептала она.       Уголки его губ дрогнули, тронутые усталой улыбкой. Вместо ответа он лишь покорно кивнул.       Он не двигался, не спешил, давая ей время и возможность изучить его. Тонкая рука Хинако сама потянулась к нему. Почему-то прикоснуться к нему было страшнее, чем снова встретиться с недавними кошмарами Эбисугаоки.       Кончики её пальцев коснулись его кожи. Холодной, живой. Он вздрогнул, словно от удара током, и глаза его на мгновение закрылись. Она провела ладонью по скуле, ощутила под пальцами биение крови у виска, очертила раковину уха. Она читала его, как слепой читает книгу. «Твои руки… очень тёплые», — его голос сорвался на хрип, и он прижал её ладонь к своей щеке, вжимаясь в это тепло. Он медленно повернул голову, и губы его, мягкие и прохладные, прикоснулись к центру ее ладони в поцелуе. И этого оказалось достаточно.       Она приподнялась на цыпочках, вторая рука нашла опору на его плече. Мир сузился до щели между их лицами. Она увидела в его глазах последний, самый важный вопрос и, не говоря ни слова, ответила на него, сократив оставшееся расстояние.       Их поцелуй не был страстным. Он был тихим, подобно первой оттепели. Касание губами губ, легкое и робкое, подобно падению лепестков. Его руки обвили её, одна легла на поясницу, другая запуталась в её волосах на пути к затылку. Но едва они разомкнулись, сдержанность мужчины рухнула.       Словно боясь, что она исчезнет, его губы вновь приникли к её губам с дрожащей жаждой — недолгим, глубоким поцелуем, с котором исповедовалось всё его одинокое отчаяние. Хинако чуть отвернула голову, чтобы перевести дыхание, а Котоюки, словно стремясь запечатлеть каждую черточку на своих устах, принялся осыпать её лицо беглыми, горячими прикосновениями. Его поцелуи, легкие и стремительные, ложились на её веки, на виски, на переносицу, на щёки, на которых расцвёл румянец.       Он взял руку Хинако, что покоилась на его плече и прижался губами к её костяшкам, к нежной коже на внутренней стороне запястья, где так явственно пульсировала кровь. Мужчина снова поднял на неё взгляд, его угольно-чёрные глаза чуть затуманились, дыхание сбилось. Вся его гордость, всё его существо, требовавшее обладания ею, было поставлено на колени перед её свободой.       Когда губы Котоюки оставили Хинако в покое, они еще долго стояли, касаясь друг друга лбами, слушая, как смешивается их дыхание. «Прости, — выдохнул он, и голос его срывался на хрип, всё ещё стараясь восстановить дыхание. — Я… я не в силах совладать с этим полностью. Но я приложу все усилия, чтобы… Я не знаю, где кончаются чары и начинаюсь я», — прошептал он, и слова его были обжигающе честны. «Но это… этот миг… он мой. Только мой».       Хинако, всё ещё трепеща от этого внезапного шквала нежности, наконец улыбнулась. По-настоящему. Так, как не улыбалась с тех пор, как была маленькой девочкой, бегавшей по улицам с мальчишками. Улыбнулась женщина, нашедшая в себе силы не сломаться под грузом будущей роли. «И этого пока достаточно, — сказала она. — У нас впереди целая жизнь, чтобы во всем разобраться».       Он глубоко вздохнул, и в этом вздохе слышалось падение тяжести, что давила ему на плечи последние сезоны. Она притянула его к себе, приникнув головой к его груди, слушая, как бешеный стук его сердца постепенно утихает. Они стояли так, слившись в единую фигуру, под беззвучный хоровод лепестков сакуры с сухих ветвей, что кружили над святилищем, над городом, над их тихим, новым, еще не написанным счастьем.

      Тишина в Эбисугаоке ещё никогда не была спокойнее.