Бар, пластинки и мы

      Приехал в Тоскану, а кто-то увез отсюда все солнце.       С такими мыслями молодой человек сошел с трапа. Ничто не смягчило привычную хмурость на его лице. Самолет был выкрашен в тот самый лазурный цвет, который парень ожидал увидеть в небе солнечной страны. Однако вместо этого наверху было то же, что он видел в Пусане несколько часов назад — серость и дождь.       Полупустой аэропорт, дорогое такси, незнакомая дорога. Из окна виднелась низкая застройка города. Трехэтажная, максимум. И вот Кристофер вышел из старенького зеленого “Фиата-124”, который, впрочем, почти не сохранил первоначальную краску — та совсем выгорела с корпуса. Также как и он сам, подумал парень, поправил сумку на плече и направился к двери, рядом с которой на одном гвозде держалась табличка “Via delle Stella, 17” — чернила давно выцвели. Слева от входа в дом росло небольшое деревце, а справа кусты, ветвями уходящие далеко вверх по стенам. Под ногами лежал старый камень, наверняка еще со времен, когда танго не заполонило собой эти старые улочки.       Дверной звонок, под ним черным маркером кто-то криво вывел грустный смайлик с крестиками вместо глаз. Раздался протяжный звук, а через минуту послышался жизнерадостный женский голос:       — Синьоро Бано! — Воскликнула высокая женщина — по всему домовладелица — и перешла на смесь итальянского и английского. — Che esotica! Уже второй coreano в моем скромном casa mia!       — Здравствуйте, — поздоровался Кристофер, сразу за этим произнося немного неуверенно, — синьора Лючия?       — Она самая, молодой человек, — женщина перешла на английский, который, как оказалось, знает неплохо. — Добрался без происшествий?       — Вполне, — ответил он. — Дорога была спокойной, даже таксист молчал.       — Он точно не итальянец, — пошутила синьора Лючия и раскрыла дверь пошире. — Проходи, дорогой. Тебе на второй этаж, лестница налево, — она улыбнулась, заметив, как он растерянно заозирался по сторонам. — Я провожу.       Стены дома были светлыми с редкими яркими узорами — все геометрические. На полу лежали тонкие ковры. В углах и у каждой двери, которых здесь было не так много, стояли цветы в горшочках, на вид самодельных.       Одна из дверей наверху — под номером двадцать три — распахнулась, и оттуда на всех скоростях вылетел растрепанный паренек, на ходу одновременно приглаживающий волосы, рубашку и, видимо, свое сонное состояние.       — Добрый вечер, синьора, — пронеслось шлейфом.       — Опять ты опаздываешь. Дождешься, и Тони тебя уволит, — в замечании Лючии не было и намека на упрек.       Уже почти из-за поворота донеслось:       — Сон никак не отпускал.       Пока женщина что-то пречитала в ответ, Крис мимолетом отметил — видимо пронесшийся ураган и есть первый coreano в этом доме. Интересно, вырос тут или тоже гостит. Мысли прервала домовладелица:       — Он работает у Тони, тот держит бар на углу Терры. Это в двадцати минутах, — пояснила она. — Будешь скучать вечером, обязательно сходи. Чонина все в городе знают и любят.       — Чонина?       Лючия кивнула:       — Хороший мальчик, и главное талантливый, — больше она ничего не сказала, только повернула ключ в замке. — Проходи. Одна комната, одна ванная. Захочешь выйти на балкон, не забудь подпереть дверь. Там специально для этого лежит кирпич.       — Уютно, — выдохнул Крис и повернулся к ней, собираясь прощаться. — Спасибо вам.       Она не стала задерживаться, лишь еще раз прошлась по квартире, убеждаясь, что все точно в порядке, и вышла.       — Что ж, добро пожаловать, Чан… — пробурчал он себе под нос и принялся раскладывать вещи, не оставляя это дело на потом.       Он опустился на колени и заглянул в коричневую сумку. В ней было не так уж много вещей: еда, преимущественно вредная, ноутбук, несколько зарядных устройств, набор для гигиены, две пары штанов — джинсы и брюки, сам он был в черных спортивных. А также сменная пара обуви — черные конверсы — несколько футболок, белье да носки. Никаких курток, только уже надетая на нем все того же черного цвета худи с еле работающим замком.       Одежда отправилась в невысокий шкаф с двумя дверцами, на одной из которых не было ручки. Обувь он поставил у входа. Ноутбук и провода — на низкий столик у дивана, все остальное унес в небольшую ванную. Там же задержался на несколько минут, освежился и вернулся в комнату, встав по центру.       — Какого черта я делаю, — он даже не спрашивал, лишь констатировал, а после свалился на не разобранный диван.       Точно ли этот отпуск был лучшим решением? Хотя что тут было думать, его никто и не спрашивал. Просто поставили перед фактом. Руководство обозначило:       — Кристофер, тебе запрещено появляться в студии как минимум месяц. Проваливай.       Последнее, конечно, было сказано другими словами, однако чувствовалось именно так. Кого-то принудительно увольняют, а кого-то гонят на отдых. Еще и отпускные выдали — экая щедрость — будто и без них платили недостаточно, чтобы Крис, в принципе, больше не работал. Нет, дело совсем не в деньгах. Хотя отрицать, что аранжировки в последнее время выходили слабыми, он тоже не мог.       Так он и оказался в Тоскане на втором этаже старого двухэтажного дома. Или здесь все-таки три этажа? Разницы никакой.       Крис почти сразу задремал, навязчивые мысли не успевали за его уставшим телом.       Этим вечером он никуда не пошел. И следующим тоже. Много спал и мало ел, но больше всего — думал. Можно сказать наверняка: мысли не были ни радостными, ни мрачными. Ему хотелось сесть за гитару или клавиши, чтобы разогнать их, как он делал постоянно, но одновременно с этим искреннее желание действительно сделать это отсутствовало, так что тяга скорее была не более чем простой привычкой.       Он перевернулся на левый бок лицом к голой стене, через пятнадцать минут на правый. Затем вздохнул и невнятной массой скатился с дивана на пол, а через полчаса его шея затекла и в висках уже начала отдаваться слабая боль.       Выбрался он только на третьи сутки, когда привезенные с собой снэки кончились, а желудок перестал протестовать молчаливой болью и перешел на более действенные методы. Поднявшись с пола — впервые с прошлого вечера — он нехотя прошел в ванную, почистил зубы, кажется, в последний раз он делал это еще в Корее. После чего разделся, бросив грязную одежду под раковину и залез в пустую ванну. На то, чтобы включить воду ушло еще минут двадцать.              Когда времени до заката оставалось совсем немного, Крис наконец вышел из дома, не забыв взять зонт у входа. Те самые черные джинсы и худи идеально вписывались во все еще пасмурное окружение — дождь не переставал идти все эти дни. Стабильно несколько раз в день из приоткрытого окна были слышны жалобы синьоры Лючии, которая явно была недовольна тем, что не видела солнца уже неделю.       Через пару метров парень вышел на тротуар, потрескавшийся у бордюра и лежащий между узкой дорогой и низкими домами. Некоторое время Крис наблюдал за улицей. Редкие машины и еще более редкие прохожие — все здесь, кажется, не признавали никакую погоду кроме ясной, жаркой и солнечной.       Вскоре он услышал музыку, которая была совсем приглушенной, но все же была. Крис понял, что почти добрался до нужного места. Он присмотрелся, и правда, через дорогу на углу здания висела яркая вывеска “Жилетка Тони”, а в мутных из-за дождевых капель окнах виднелось движение. Он перебежал пустую дорогу, сложил зонт, выдохнул и вошел внутрь.       Заведение оказалось музыкальным баром. Владелец явно фанат западной культуры — подобный интерьер для всей Италии можно было назвать уникальным. Место будто существовало вне всякой географии. Пахло старым деревом, хорошим алкоголем и крепким кофе — запах казался знакомым, хотя Крис явно не бывал здесь прежде.       Все ощущалось как сцена из старого кино.       Из колонок, висящих по углам, сочился джаз — что-то неузнаваемое, с саксофоном. Подальше от окон располагалась сцена с музыкальными инструментами, сейчас пустующая. Свет был приглушенным и желтым, он падал от своеобразных абажуров, сделанных из старого стекла, и ложился на каждую поверхность.       За стойкой никого не было, лишь влажная тряпка, указывающая на то, что бармен находился на рабочем месте, просто отошел ненадолго. Крис присел на высокий табурет у края стойки, туда же положив мокрый зонт, и принялся ждать. Он смотрел на полки за баром — ряды бутылок стояли ровно, будто солдаты на построении.       — Какой в этом всем смысл, — думал он про себя. — Приехать на другой край света, чтобы что? Сидеть в баре в одиночку и ждать, пока кто-то подаст выпивку, которая на вкус ничем не отличается от той, что дома.       Из-за двери, ведущей, видимо, в подсобку раздался смех — несдержанный, звонкий, молодой. А после появился и его обладатель.       Тот самый… Чонин, кажется.       Он вышел, вытирая руки о темное полотенце, которое тут же перекинул через плечо. На нем была простая белая футболка с какой-то мелкой надписью — Крис узнал в ней строчку из старой песни — и джинсы, потертые на коленях, но точно не из-за модных веяний. Волосы младшего парня теперь были приглажены, хотя пряди у самых ушей все еще топорщились. Он что-то говорил через плечо тому, кто остался в подсобке, и улыбался. Улыбка эта была широкой, от нее на обеих щеках появлялись ямочки, а глаза становились совсем хитрыми, почти лисьими.       Парень прошел к середине стойки, не обратив внимание на ее начало, но затем практически сразу повернулся. Его взгляд скользнул по посетителю, в котором он точно признал нового соседа. Улыбка не исчезла, но в ней появились едва заметные профессиональные нотки.       — Buonasera, — сказал Чонин, приблизившись, и продолжил уже по-английски. — What can I get you?       Его голос оказался ниже, чем можно было предположить, глядя на юное, слегка мальчишеское лицо. В нем слышался ленивый, бархатистый оттенок, как у саксофона из колонок. Крис почувствовал неожиданную, неуместную неловкость. Он приготовился заказать вино, но вместо этого вырвалось лишь:       — Кофе. Черный, пожалуйста.       Чонин поднял бровь:       — В такой час? Смело, — он усмехнулся. — Тони говорит, после шести кофе — это преступление против всего его винного погреба. Но клиент — второй бог. Первый — его любимая жена.       Парень повернулся к кофемашине, напоминающей старинный поезд, который отвозил детей в школу магии. Его движения были точными и, пожалуй, эргономичными. Он не суетился и, самое главное, не сомневался.       — Вы мой новый сосед, — сказал он, не отрываясь от работы. Впрочем он утверждал, а не спрашивал. — Кажется, Кристофер. Я слышал обрывки разговора еще до вашего приезда.       — Верно, — согласился старший и добавил, — но можешь называть меня Чан, мне так привычней.       — Чан, — повторил бармен. Из его уст имя звучало по-другому, с какими-то необычными акцентом и мягкостью. — Я Чонин. Добро пожаловать в самое дождливое место Тосканы в этом году.       Он повернулся и поставил перед Чаном маленькую белую чашку, которая в этом свете казалась желтой:       — Alla tua! За твое прибытие.       Чан кивнул и сделал глоток. Кофе был обжигающим и горьким, то есть, по его мнению, идеальным. Первое за эти три дня, что действительно имело вкус.       — Ты музыкант? — Вдруг спросил Чонин, облокотившись локтями о стойку. Он смотрел с легким, ненавязчивым любопытством, как ребенок, который нашел на морском берегу особо красивую ракушку.       Чан поперхнулся:       — С чего ты взял?       — Руки. Хотя и взгляд у тебя, как у тех, кто играет здесь, — ответил младший. — Но руки выдают. Точнее пальцы, ты постукиваешь уже несколько минут. Клавиши, да?       Чан молча согласился. Он посмотрел на свою ладонь, лежащую рядом с чашкой. Да. Клавиши, а помимо гитара и бесконечные звуковые дорожки на экране ноутбука, которые в последнее время отказывались звучать как прежде.       — Я тоже, — просто признался юноша. — Точнее, пытаюсь им быть. Играю тут по вечерам, когда Тони позволяет и публика не против. В основном старики, которые любят ностальгировать по молодости и ворчать, что времена уже не те, — он сделал паузу, а потом улыбнулся одним уголком губ. — Можем сыграть вместе, когда тебе здесь совсем наскучит. Один coreano в городе — экзотика, — произнес он на манер Лючии, — а два уже статистическая погрешность.       Но в его тоне не было насмешки, скорее усталая самоирония. Та самая, которую приобретаешь, рождаясь в слишком маленьком месте, а от того знаешь свои возможности, которые слишком малы для большого мира.       Чан сделал еще глоток. Горький вкус будто придал ему желание говорить.       — А что ты играешь?       — Все, что подходит атмосфере, — пожал плечами Чонин, но отвел взгляд. Внезапная скромность перед настоящим музыкантом сбивала. — Блюз, в основном. Немного старого доброго рока. В общем, все, что ценится в этих краях. Билли Джоэл, Элтон Джон. Иногда даже Тейлор Свифт, — улыбнулся парень. — Эти люди даже не представляют, что половину их любимых песен, которые я им пою, написала, как они ее называют, поп-певичка. Говорят, красиво и поэтично.       Чан издал понимающий смешок. Но Чонин вдруг выпрямился — увидел входящих клиентов в мокрых дождевиках:       — Извини, amico. Долг зовет. — Но через пару секунд все же спросил, — останешься?       — Не знаю, — старший посмотрел на чашку, на дождь за окном. На Чонина.       — Не знаешь, — бармен кивнул, будто ничего другого и не ожидал услышать. — Если передумаешь — там на сцене пианино, фальшивит на полтона, но и ты не пальцем деланный, верно?       Он подмигнул и начал отходить к другому концу стойки. Чан окликнул:       — Чонин, — их взгляды встретились. — Спасибо… за кофе.       — Не за что, un bravo ragazzo.       Крис остался один на один с нарастающим гулом голосов и горьким привкусом кофе. Хотя послевкусие от спонтанного разговора было приятным. Он посмотрел на старое пианино, посидел еще несколько минут, слушая, как Чонин уверенно принимает заказы и разливает напитки по стаканам. Тот что-то болтал — не итальянский, не английский, не корейский. Немецкий? Вполне возможно.       Позже Крис оставил на стойке деньги за кофе, бармен тут же материализовался рядом, отсчитывая сдачу. Старший сопротивлялся, но юноша пробурчал что-то про принципы Тони и ушел обратно к немцам. Крис поднял свой зонт и вышел обратно под дождь. Однако по дороге домой смотрел уже не по сторонам, а под ноги, слушая то, что было внутри.       В кармане своего худи он нащупал сдачу и что-то мягкое. Удивился, вытащил наружу, оказалось — бумажная салфетка. Крис развернул ее и невольно улыбнулся, впервые не вымученно. На мятой поверхности синей шариковой ручкой был нарисован смайлик с крестиками вместо глаз и высунутым языком. Подпись под ним:       — Заходи в любое время, у пианино терпения в запасе.              Возвращение домой было коротким путешествием в обратную сторону по тем же улицам, которые теперь казались чуть более знакомыми и, возможно, чуть менее чужими. Дождь стал мелкой моросью, которая пробиралась даже под зонт.       В коридоре первого этажа пахло томатами и сливками. Синьора Лючия, по всей видимости, готовила ужин. Запах был приятным, не таким как на родине — итальянцы использовали совсем другие специи — но все же уютным. Крис поднялся по лестнице, миновал пару соседских дверей, в том числе и ту, что была под номером двадцать три, и открыл свою. Он скинул мокрые кеды и повесил худи на единственную напольную вешалку цвета темного, но покалеченного жизнью и одеждой дерева.       Маленькая студия встретила его все той же тишиной, что и прежде. Тишиной, которая сегодня не была такой пугающей. Она была наполнена гулом собственных мыслей, отзвуком саксофона из бара и эхом чужого смеха. Чан не стал включать свет. Разделся в темноте и наощупь плюхнулся на диван, не утруждая себя его разбором.       Тело отяжелело, как мешок с песком, попавшим под ливень. Сознание уплыло от него почти сразу, погружение оказалось легким, плавным, но почему-то беспокойным. Сны были обрывочными, бессвязными: голос стюардессы на борту самолета, повторяющий “рейс отменен” на корейском, английском и внезапно итальянском языках. Барная стойка, которая вдруг превратилась в бесконечно длинную дорогу. Крис шел вдоль нее, но все никак не мог дойти до конца. А затем он увидел чью-то руку, рисующую смайлик на запотевшем стекле.       Он проснулся. Не соскочил резко с дивана, а просто медленно открыл глаза, постепенно осознавая реальность. За окном уже была темнота — густая, синяя ночь. Казалось, что этот маленький город просто замер и уснул в одночасье, и только Крис все еще бодрствовал. В горле пересохло, а в голове стучала тупая боль — последствия одного единственного эспрессо на голодный желудок.       Крис потянулся за водой на маленьком столике, но бутылки не оказалось на месте. Проклятье. Несколько секунд он лежал на диване, пытаясь собрать не только мысли, но и окаменевшие части тела. Наконец он поднялся, чтобы дойти до маленького холодильника, но по дороге передумал и решил, что ему нужен не стакан воды, а глоток свежего воздуха — влажного, прохладного, пахнущего морем. Вот только такого здесь не было. Тут пахло теплом, семейными ужинами на террасе и немного пылью. А море далеко.       Балкон был небольшим, всего пара квадратных метров, огороженных кованой решеткой. Крис отпустил дверь, старую и с облезлой зеленой краской. Ночь приняла его в свои объятия. Он сделал глубокий вдох, задерживая в легких свежий воздух, и уперся руками в холодные перила, рассматривая темные очертания черепичных крыш, уходящих вниз по склону. Где-то вдалеке мерцал одинокий огонек, наверное, маяк.       Крис потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и решил вернуться за чем-то потеплее, может, пледом. Сделал шаг назад, и в тот же миг порыв ветра — внезапный, резкий — рванул дверь. Раздался звук, от которого сердце не сжалось, но в голове уже пробежала вымученная мысль: “Да за что?”. Это был звук старого механизма — лязг железной защелки, которая точно решила, что с нее на сегодня хватит. Звук, в котором сосредоточилась вся безапелляционность старых итальянских замков. Упрямых и не терпящих возражений.       Крис замер, уставившись на ручку, потянул за нее, уже понимая, что ничего не произойдет. Дернул еще раз для верности. Ни-че-го. Он оказался заперт на балконе в одной тонкой майке и боксерах посреди пускай не ледяной, но и не жаркой тосканской ночи.       В сезон дождей.       — Вот же… идиотизм. Бред, — выдохнул он.       Внутри мысли сменялись от плоских и паникующих до рациональных. Позвать кого-то? Стучать по трубам? Пытаться докричаться до синьоры Лючии? Он уже представил, как будет стоять в одном белье и объяснять ей всю эту ситуацию.       Крис устало провел рукой по лицу, чувствуя мурашки по коже от пробежавшей прохлады. Тишина, казалось, стала еще сильнее, видимо, чтобы лучше слышать его унижение.       И именно в этой тишине, пронзительной и абсолютной, с соседнего балкона — такого же крошечного — донесся знакомый голос.       — Эй, сосед! — Окликнул Чонин. — Заводишь новые привычки или просто решил соблазнить деревья с соседней улицы?       Чан резко обернулся. Напротив, всего в метре, облокотившись о перила, стоял новый знакомый. В свете, падающем из его комнаты, видно, что на нем были только растянутые спортивные штаны. Ни майки, ни тапочек, ни даже носков. Его волосы снова растрепаны, но на лице играла все та же улыбка, правда сейчас она была еще более веселой.       — Дверь… — начал Чан, его голос вдруг зазвучал сдавленно и глупо. — Она взяла и захлопнулась.       — Ага, — Чонин слегка перегнулся через перила, рассматривая замок. — Il vecchio scherzo italiano. Она так делает со всеми приезжими, считай обряд посвящения или проверка на прочность. Ты входную дверь запер или просто закрыл?       — Запер.       Младший помолчал, изучающе глядя на Чана, на его тонкую майку, на то, как тот непроизвольно обнимал себя за голые плечи от холода.       — Dio santo, ты весь дрожишь, — наконец произнес Чонин. На этот раз тон был скорее беспокоящимся. — Ты так до утра не дотянешь.       Чан безнадежно дернул ручку еще раз. Та не поддалась.       — Ну, синьору Лючию будить мы точно не будем. Потом влетит обоим, — Чонин задумчиво провел рукой по подбородку, его взгляд скользнул с соседнего балкона на свой. Между ними не больше метра, однако внизу два этажа высоты. — Ладно, — решительно сказал он. — Жди тут.       Младший скрылся в комнате и через пол минуты вернулся с одеждой в руках.       — Лови, сначала утеплись, — он аккуратно перебросил серые пижамные штаны в клетку и темно-зеленое худи. Затем подал носки уже прямо в руки. Чан все забрал, ткань пахла дымом, кофе и чем-то еще. Старший не понял чем, но все же оделся. — Теперь слушай внимательно.       Чонин вытащил то, что оказалось обычным скрученным пододеяльником. Один конец он привязал к кованой решетке своего балкона, а другой бросил Чану.       — Это не лучший план в моей жизни, — сказал юноша, натягивая ткань и проверяя узлы. Старший сделал то же самое. — Но все еще не так опасно, как будить синьору в два часа ночи. Перебирайся ко мне и держись за ткань. Расстояние небольшое, но если вдруг пошатнешься, будет за что хвататься. А так, просто сделай один широкий шаг. Я подхвачу.       Чан смотрел то на туго натянутую спасительную ткань, то вниз, то на решительное, даже предвкушающее выражение на лице Чонина.       — Что-то я не уверен, — его голос слегка дрогнул. Но, пожалуй, не от страха высоты, а от абсурдности происходящего.       — А в этой жизни и нельзя быть уверенным, — парировал на удивление спокойный младший. — Просто доверься. Давай.       Чан сделал глубокий вдох, запах чужой одежды смешался с ночной прохладой. Он ухватился за натянутую ткань. Прочная. Перелез через перила, но не сделал шаг вперед.       — Понимаю, страшно, — тихо сказал Чонин, его голос теперь был еще ближе. — Но я помогу, обещаю.       И это стало последним аргументом. Сердце колотилось где-то в горле, теперь уже от страха высоты. Один шаг, ощущение странной опоры и чувство своего веса как никогда. А потом снова холодный металл перил под руками, крепкая хватка на талии, а перед носом чужое теплое дыхание. Чан замер.       — Нет, мы, конечно, можем так всю ночь романтично простоять, но мне казалось, я тут спасаю тебя от холода, — усмехнулся Чонин и игриво добавил, — хён.       Чан только фыркнул и, все еще подстраховываемый чужими руками, перелез через ограждение, ступая двумя ногами на каменную плитку. Чонин похлопал по плечам старшего и сделал шаг назад:       — Ну вот, живой, — выдохнул он и повел нежданного гостя внутрь, оставляя несчастный пододеяльник висеть между балконами.       В квартире Чонина пахло иначе: никакой пустоты и свежего ремонта. Только жизнь: древесина, книги, стиральный порошок и кофе. Да и комнат было больше.       Гостиная завалена книгами, нотными листами, причем расписанными от руки. На стене висели две гитары, а за диваном, которых было два, стоял полноформатный синтезатор. Беспорядок был творческим, но уютным. У самого Чана в студии примерно такой же.       — Садись, — Чонин указал на один из диванов, тот, что был завален подушками и смятым одеялом, а сам прошел на кухню и налил чай. Видимо, успел поставить воду пока бегал за одеждой. — Вот, горячий. Если ты из тех, кто привык греться соджу или чем покрепче, то я такое не держу.       — Чай подходит идеально, — отозвался старший, уже пришедший в себя. Он обхватил кружку двумя руками, не торопясь пить. — Спасибо.       Чонин кивнул, опустился на диван напротив, закинув ноги на журнальный столик, и подхватил с него бутылку воды, тут же открывая:       — За твое спасение от итальянского архитектурного коварства, amico mio.       — Еще раз спасибо, — снова поблагодарил Чан, когда осушил всю кружку в несколько глотков. — Не знаю, что бы я без тебя…       — Ой, да замолчи, — весело отмахнулся Чонин. — Лучше скажи, о чем думал, что даже про замок забыл?       Младший смотрел со смесью любопытства и понимания. С тем знанием, которым обладают люди, сами не раз застигнутые ночью врасплох собственными мыслями.       За окном по-прежнему была тосканская ночь. Но здесь, в комнате, полной книг и не прозвучавшей музыки, она больше не казалась враждебной. Ночь была ночью. А они просто двумя малознакомыми людьми, между которыми почему-то не возникало неловкостей.       — У тебя хороший английский, — спустя несколько тихих минут заметил Чонин.       — Я из Австралии. Переехал в Корею рано, чтобы учиться, но в итоге там и остался, — не скрывая деталей ответил Чан. — Сидней вырос без меня, а Пусан не захотел отпускать.       — А сюда зачем приехал? — Чонин не стал ходить вокруг да около. — Без обид, но ты выглядишь как человек, которому абсолютно наплевать где отдыхать. Дома на диване или на песке под пальмой.       Чан горько усмехнулся:       — Начальство приказало взять отпуск, — выдохнул он с очевидным раздражением. — Видите ли я слишком много работаю. Чанбин, мой друг, посоветовал приехать сюда, перезагрузиться.       — Иногда смена обстановки — лучший способ услышать себя заново. Тоскана для этого подходит идеально. Здесь даже у тишины есть свои звуки, — понимающе кивнул младший и добавил уже более беспечно. — Солнце здесь мягкое, а вино крепкое. И иногда… встречаются неравнодушные бармены, готовые стать чужой жилеткой.       Чан поднял на парня взгляд, полный молчаливого согласия, но продолжать тему не стал. Вместо этого он стал рассматривать окружение. Пропуская уже увиденные инструменты и книги, он остановился на полосатом коте.       — Кот? — Удивился он.       — О, это Фелисио, — Чонин даже поворачиваться не стал. — Кот Лючии, иногда приходит ко мне. Я зову его Феликс, но хозяйке об этом знать не обязательно.       — И что он просто… бродит туда сюда?       — Так кто ж ему запретит? — Улыбнулся юноша. — Пускай ходит. Тем более иногда его визиты дают мне скидку на арендную плату.       Феликс спрыгнул со шкафа, лениво прошелся по комоду с пластинками и прыгнул на диван: сначала на один, потом на другой, и приземлился на спинку за Чаном, не утруждая себя тем, чтобы обнюхать нового гостя. Настолько этот кот чувствовал себя здесь хозяином положения.       Чан тем временем переключил внимание на коллекцию пластинок. Их было немного, все они лежали в небольшой стопке, но одна из них выделялась. Она стояла, хвастаясь обложкой всей комнате.       — Я не ошибусь, если предположу, что ты фанат Билли Джоэла?       Чонин обернулся, точно зная куда смотреть, и вернул внимание на Чана:       — Отец был, — ответил он. — Все пел про Нью-Йорк, пока готовил мне сэндвичи. А я слушал. Так и полюбил пианино.       — Знакомая история. У меня то же самое, только вместо Билли Джоэла — Битлз, — поделился Чан. — У тебя какая песня любимая?       — Vienna, — тут же ответил Чонин. — Банальный выбор, знаю.       — Банальный? Нет, — Чан наконец поставил остывшую кружку на стол. — Это хороший выбор. Там… есть простая мудрость, которую мы почему-то слишком поздно понимаем. Мне всегда нравилось, как он поет про то, что не надо торопиться. Что жизнь длиннее, чем кажется. Хорошее напоминание для нашего вечно куда-то спешащего мира.       — Ты прав, но… — возразил Чонин. — Когда кажется, что жизнь так и не разгонится, очень хочется куда-то поторопиться.       Он замолчал, пальцы по памяти перебирали в воздухе простую и печальную последовательность аккордов.       — Ты сам пишешь что-нибудь? — Спросил Чан, наблюдая за чужими руками. Руками музыканта. Точно такими же как у него, с мелкими шрамами и следами от мозолей, только пальцы были длиньше и тоньше.       — Пытаюсь, — не стал скрывать Чонин. — Получается наивно, как какой-то дневник подростка. О любви, об одиночестве, о том, что видишь из окна каждый день. Ничего такого, ради чего стоило бы надрывать глотку перед публикой.       Он снял гитару со стены, сыграл пару аккордов, будто запуская ее. И спел несколько строчек, тихонько, чтобы не разбудить соседей. Под собственный аккомпанемент.       Чонин пел что-то о дожде, способном проходить через любые нарисованные границы, и о неправильности кухонного стола, рядом с которым стоял всего один стул. Его голос был немного хриплым, неуверенным. Наверное, смущался перед другим музыкантом.       Чан слушал, неожиданно для себя затаив дыхание. Когда последний аккорд затих, он без раздумий сказал:       — Эти строки отдают чем-то настоящим, — и он не врал. — А что до наивных мыслей, может поэтому песня и пахнет жизнью.       Чонин поднял глаза. В приглушенном свете его лицо вдруг обрело более мягкие черты, и Чан увидел подтверждение, что эти строки написал еще совсем молодой человек.       — Думаешь? — спросил юноша.       — Знаю, — тихо, но честно ответил Чан. — Я много времени провожу в студии, доводя до ума и так отполированные до блеска треки. И знаешь, чего им всегда не хватает? Вот этих самых сомнений. Неровностей. Чего-то не идеального, но искреннего. Пускай и наивного.       Он произнес это вслух и вдруг понял для себя, что по сути наконец сказал то, что скрывал от себя уже несколько месяцев. Причина его творческого кризиса, его выгорания, всего в одной фразе.       Наступила тишина, нарушаемая только сопением кота на спинке дивана. Но она не была неловкой. Они смотрели друг на друга через это тихое пространство комнаты с беспорядком, и между ними что-то щелкнуло, встало на место.       Им стало комфортно. Так комфортно, что и говорить ничего не хотелось. Можно было сидеть и слушать кота позади, чувствовать музыку, которую нельзя было сыграть в такой поздний час.       И тогда Чонин, не отводя глаз, поставил гитару на пол и сказал просто, без намеков, без улыбки, почти деловитым тоном:       — Давай займемся сексом.       Фраза ненадолго повисла в воздухе, странная и в то же время совершенно естественная в этой атмосфере новообретенной близости. Это было не то, чтобы предложение чего-то нового, скорее гармоничное продолжение разговора. Еще один способ понять друг друга без слов с помощью другой музыки.       Чан не стал сильно тянуть с ответом. Он посмотрел на кота, затем на тени на стенах от уличных фонарей, на свои руки. Потом поднял глаза на Чонина и кивнул. Всего один раз.       — Давай.       Младший встал с дивана:       — Я снизу, — просто сказал он, уходя в спальню и тут же возвращаясь с мелкими предметами в руках. — Не спорь. Вообще до того, как я увидел тебя на балконе, я собирался… ну думаю ты догадался.       — Так вот оно что, — ухмыльнулся Чан.       — Осуждаешь?       — Я тот, кто согласился на твое предложение. Разумеется, нет.       — Вот и отлично, — Чонин без всяких стеснений стянул с себя штаны вместе с бельем, и приземлился на колени старшего так, будто делал это не в первый раз.       — Ох, полегче, — старший немного передвинулся на диване, устраиваясь удобнее.       Но Чонин руками уже прошелся по его телу, доходя до краев худи:       — Подними руки, — попросил он.       Чан послушался, и младший снял с него толстовку одним мягким, но точным движением. Она бесформенным пятном упала на пол, присоединившись к штанам.       Теперь старший был обнажен по пояс. А кожа друг друга оказалась горячее, чем можно было предположить. Чонин смотрел на старшего с тем же сосредоточенным изучающим выражением, с каким раньше разглядывал гитарный гриф — как инструмент, полный неизведанных возможностей. Он сидел на чужих коленях, и Чан чувствовал его вес, реальный и настоящий, и это его не тяготило. Напротив, будто приземляло и давало то спокойствие, которое старший давно не испытывал. Он провел ладонями по чужим бедрам, ощущая под пальцами не слишком напряженные мышцы, и оставил за собой цепочку из мурашек.       Снаружи дождь стучал по крыше все настойчивее, будто понимая темп, зарождающийся внутри.       — Холодно? — Почти шепотом спросил Чан.       — Нет, — тут же ответил Чонин и наклонился ближе. Совсем близко, пока их лбы не соприкоснулись, а дыхание не смешалось.       Он не спеша поцеловал Чана. Это был одновременно исследовательский и жадный поцелуй. Порывистый, но при этом вопросительный. Старший переместил одну руку на затылок Чонина, зарываясь в волосы, другой же прошелся между чужих ног.       Младший оторвался, в глазах читалось нетерпение и сильное желание, которые уже успели окрепнуть в ладони Чана. Тот двигал рукой не вверх-вниз, скользя по члену, а всего лишь дразнил, очерчивая появившиеся вены.       Каждое прикосновение заставляло Чонина слегка вздрагивать, мелкая дрожь пробегала по спине. Младший зажмурился, дыхание начало сбиваться, и он непроизвольно выгнулся навстречу ладони, но Чан продолжал дразнить. Он не любил спешить. Вот и сейчас весь мир свелся к этому дивану, к стуку дождя и к горячей, твердой плоти в его руке.       — Перестань, — прошептал Чонин. В его голосе была не мольба, а скорее легкое раздражение. Чан сжал ладонь. — Или нет, не останавливайся. Че-е-ерт.       Старший усмехнулся про себя, но хватку ослабил, лишь вывел еще один круг подушечкой большого пальца на уже яркой розовой головке. Он наблюдал за юношей снизу вверх. Как его губы приоткрываются, а глаза наоборот закрываются. Он видел, как обычно острая и насмешливая улыбка превратилась в уязвимую. В ту, что теперь полностью в его власти. Это зрелище волновало не меньше, чем доведенная до ума демка.       Он убрал руку. Чонин аж вздрогнул от неожиданности и распахнул глаза, в которых снова читалось раздражение, но уже от разочарования. Но Чан откинулся на спинку дивана, его взгляд — тяжелый и спокойный — опустился ниже, где внимания требовало уже его собственное возбуждение:       — Теперь ты, — сказал он просто.       Чонин на мгновение замер, будто переводя дух, а затем кивнул. Он медленно сполз с чужих колен и опустился на пол, садясь между ног. Его движения были уверенными, но в них появилась какая-то новая внимательность. Он стянул с Чана свои же спортивки, которые с чужого тела стягивались не так плавно, как со своего. Боксеры поддались, не сопротивляясь, и присоединились к груде одежды на полу.       Чонин смотрел на полувозбужденный член. В голове промелькнула мысль о том, что сам он возбудился гораздо быстрее. Чонин решил списать все на возраст и про себя хихикнул. А затем сжал пальцы вокруг основания, тут же поднимаясь выше по сухой коже. Он приблизил лицо, но не для того, чтобы прикоснуться губами, а всего лишь смочить слюной для лучшего скольжения. Свободной рукой Чонин провел ладонью от колена к верхней части бедра, и Чан все-таки вздрогнул.       Юноша двигался медленно, почти лениво, однако совсем не нехотя. Ритм был тягучий. С каждым движением Чан становился все тверже, а слюна на горячей коже высыхала, возвращая прежнюю сухость.       Чонин чувствовал напряжение в чужих мышцах и пульсацию под собственными пальцами, но ритм ускорять не стал. Напротив, убрал руку и поднялся, возвращаясь на чужие колени.       Уперевшись одной рукой в плечо старшего, он наклонился, чтобы взять то, что принес из спальни — маленькая серебристая коробочка и пластиковый бутылек аккуратно лежали на диване и ждали своего часа. Он вернулся в прежнее положение, и звук рвущейся упаковки прозвучал как начальный аккорд следующего куплета. Чонин раскатал тонкий презерватив по уже твердому члену старшего все теми же уверенными движениями, и это действие, обычно такое интимное для Чана, вдруг показалось ему совершенно простым и обыденным, но от этого не менее важным.       Чонин посмотрел на Чана. Тот уже глядел в ответ, его глаза в полумраке комнаты, в которой все освещал лишь один торшер, казались совсем темными. Никто не произнес ни слова, никто и не должен был.       Младший, выдавив немного смазки на уже натянутую резину, приподнялся на коленях, переместив руку вниз. Направил Чана к нужной точке и медленно, неторопливо — сантиметр за сантиметром — опустился на него сверху. Оба замерли на пару секунд. Один привыкал к позабытому чувству наполненности, которое сопровождалось жаром настоящей кожи, а не прохладой силиконовых игрушек. Другой к тому, что впервые за долгое время он был близок с кем-то не по договоренности, а вот так спонтанно.       Особо крупная капля дождя ударила по стеклу, ее звук стал точным призывом к действию.       И тогда Чонин начал двигаться.       Сначала рвано, ища правильный угол и ритм. Потом все увереннее, подстраиваясь под тяжелое дыхание напротив. Его руки лежали на груди старшего, а пальцы сжимали мышцы, когда член внутри задевал нужную точку.       — Тише, — прошептал Чан, но голос звучал глухо и немного сдавленно. — Не то твой диван развалится.       — Есть второй, — выдохнул Чонин, останавливаясь для передышки, и опустил лоб на чужое плечо.       Чан в ответ лишь издал тихий смешок и двинул бедрами вверх, напоминая о том, что перерыв был секундным. Шутки кончились, остались только звуки — скрип мебели, прерывистое дыхание, мерный стук дождя за окном и влажные шлепки кожи и кожу.       Чонин откинул голову назад, обнажив горло. Чан не удержался, притянул к себе и прижался губами к шее, чувствуя под ними бешеный пульс. Внутри обоих все скручивалось в тугой, раскаленный шар, готовый взорваться в любую минуту. Пик был близко, слишком близко. Эта мысль пронеслась в голове ярко и четко.       И тогда, собрав остатки сил, Чан обхватил младшего за талию и легко, практически не прикладывая усилий, поднял его с себя. Тот ахнул от неожиданности, на мгновение повис в воздухе, а затем старший, не отпуская и не разворачивая, уложил Чонина на мягкую спинку дивана, стоящего напротив.       — Эй! — Только и успел выдавить тот, но сам себя перебил резким вскриком, когда Чан, стоя на коленях между его разведенными ногами, вошел в него снова одним глубоким, таким нужным движением.       Поза была неудобной, импровизированной и от этого отчаянной. Спинка дивана протестующе прогибалась под их весом и угрожала не выдержать. Но именно эта неустойчивость, эта опасность рухнуть в любую секунду придавала последним толчкам какую-то дикую животную удовлетворенность и мотивацию.       Чан держал бедра младшего почти на весу, его пальцы впивались во влажную кожу, но он уже не сдерживал себя. Двигался быстро, резко, почти грубо, заглушая стоны под собой жадными поцелуями.       Чонин переместил руки с плеч на шею, его ноги еще сильнее сжались на пояснице старшего, член приятно скользил между их мокрыми животами. Юноша что-то бормотал Чану на ухо. Что-то бессвязное и на смеси трех языков. Фразы прерывались каждым толчком. То ли ругательства, то ли мольба, то ли имя.       А потом Чонин замолчал. Резко, взрывообразно. Чан с силой вжался в него в последний раз. Их тела напряглись, и по очереди они издали звуки похожие на стон и хриплый выдох одновременно.       Старший, все еще находясь внутри, чувствовал, как дрожь проходит через их тела, от пяток до макушки, смывая все мысли, оставляя только приятную пустоту.       Чан рухнул вниз, едва успев перенести вес, чтобы не раздавить Чонина. И они оба, сплетенные в нелепый клубок, замерли, пытаясь отдышаться. Спинка дивана всё-таки выдержала.       Минуту, другую, они просто лежали. Дождь за окном совсем перестал лить, а из звуков осталось только их уже ровное дыхание.       Первым заговорил Чонин:       — Придешь завтра в бар? — Он уткнулся носом в изгиб между шеей и плечом старшего. — Сыграем песню Битлов вместе.       Чан улыбнулся, кивнул. Отвечать словами сил не было. Зато младший довольно напевал знаменитое:       — Well, she was just seventeen, you know what I mean… — он вдруг остановился, — эти строчки всегда казались мне странными. — И тут же продолжил, — and the way she looked was way beyond compare.       Чан смотрел на потолок и ни о чем не думал. Ни о работе, ни о музыке, ни о баре. Ни о том, что через три недели солнце из Тосканы увезет уже он.