Застолье

звон бокалов и смех доносились еще в коридоре. все сновали туда-сюда между гостиной и кухней, подготавливая все необходимое для застолья. родители оставили меня в маленькой комнате играть в куклы, пока взрослые доставали из серванта праздничный сервиз, носили бесчисленное число салатов и закусок на больших белых тарелках, и втихую выпивали водку. маленькая комната превратилась на время праздника в гардеробную. небольшой диван, стоявший у стены был завален верхней одеждой. я провела рукой по норковой шубе, принадлежавшей какой-то богатой родственнице. шерсть была мягкой и все еще холодной после пребывания на январском морозе. я уткнулась носом в гору из верхней одежды и вдохнула смесь из запаха духов, кошек, и затхлого аромата шифоньера. я чихнула. так я провела примерно около получаса, сидя, как принцесса на горошине, на множестве наваленных друг на друга курток и шуб. бабушки и дедушки позвали меня к столу. в центре гостиной стоял большой советский стол, который обладал удивительной способностью трансформироваться из небольшого столика в полноценный стол для посиделок. слева от него стоял диван, работая как место для размещения части гостей. справа от стола стояли все найденные в квартире стулья и табуретки. два стула также стояли по обе стороны от стола, в его главе. мне определили место посередине дивана, и соответственно, стола. я сидела и смотрела как на моей изначально пустой белой тарелке с голубой каймой возникали горки салатов, горячее, нарезки сервелата и сыра, хлеб, и даже та еда, которую я не ела вовсе. все шутили и разговаривали, за столом шла оживленная беседа, которую я в силу возраста была не в состоянии поддержать. я ковыряла вилкой странного вида жареную курицу, которую ненавидела. мне становилось противно от одного ее вида. но оливье и салат с сухариками и грибами меня порадовали, так что я передвинула вазочки с ними поближе к себе. домашние соленые огурцы отличались по вкусу от покупных. я не могла сказать, что они мне не нравились, но покупные вызывали у меня большее расположение. мне налили яблочный сок, который был настолько концентрированным, что сводило челюсть и скулы. никто даже не додумался разбавить это дешевое сахарное нечто водой. так прошло минут пятнадцать. все уплетали еду, перемещая тарелки по столу, шутили плоские и похабные шутки, общались и не забывали подливать увеселительные напитки. мужчины пили примерно каждые три минуты по стопке водки. женщины средних лет (коих было большинство, так как там была лишь одна девушка лет тридцати, а примерно четыре бабушки) налегали на шампанское. бабушки с той же периодичностью, с которой мужчины пили водку, пили домашнюю настойку из клюквы. ее рецепт был семейным и однажды должен был перейти и ко мне. ну, а теперь тост - встала бабушка со своего стула во главе стола по правую руку от меня. она была одета в бархатное темно-красное платье с небольшим белым воротничком. шею ее украшали крупные алые бусы, на запястье красовался браслет из того же материала, что и бусы. - пусть все - она начала кашлять, кажется, подавилась, - прошу прощения. пусть все у всех у нас - она закашлялась еще сильнее - да что ж это такое - на ее лбу проступили капельки пота.вот, выпей водички - тетя Лида оперативно налила бабушке стакан воды и протянула его.спасибо - бабушка сделала пару глотков и выдохнула - так вот, я хотела сказать - продолжила она, держа в правой руке хрустальный фужер с шампанским - что я хочу и желаю, чтобы - она осеклась на полуслове. из ее рта брызгами разлетелась кровь, падая на множество салатов в вазочках, на печеную картошку и ненавидимую мной курицу. она кашляла и захлебывалась в стремительно бежавшем из ее рта потоке ярко алой крови. никто даже не успел ничего сказать или сделать, так быстро это происходило. я повернула голову в другую сторону стола, налево. все сидевшие там застыли с мертвенно бледными лицами из смеси ужаса и шока. я вновь возвратила свой взгляд на бабушку. из ее рта все еще бежала кровь, но теперь она была темной и густой. еще секунда и ее голова отделилась от шеи и упала прямо на ее тарелку, приземлившись между всем тем, что еще пять минут назад она поедала с такой охотой. белок ее правого глаза была перемазан в майонезе, который служил заправкой для оливье. из открытого рта вытекали остатки густой, уже совсем черной и похожей на нефть или смолу крови. будто сквозь стену до меня донесся чей-то крик. кричала женщина. я слышала всхлипы и крики. не знаю, кто служил источником этого звука, потому что когда я взглядом окинула всех собравшихся, они все замерли, а из их, даже открытых, ртов не доносилось ни звука. будто кто-то его отключил, как на телевизоре. отделившаяся голова моей бабки с тонкой белой кожей так и осталась лежать на тарелке. из ее шеи ползли мерзкие и жирные опарыши цвета слоновой кости. они расползались по ее платью, падая на стол, захватывая все больше и больше территорий. ее тело, стоявшее до этого прямо, теперь, видимо под собственным весом, самостоятельно село на стул. опарыши продолжали лезть из открытой раны на ее шее. комнату заволокло запахом гнили. это тот самый запах, который практически невозможно выветрить. запах стухшего мяса, запах смерти. стол, заставленный всевозможными рождественскими блюдами, теперь походил на место, над которым разделывали тушу свиньи. по стоявшей передо мной этажерке с фруктами уже расползлись опарыши. несколько из них облюбовали нарезанный апельсин. я перевела взгляд на баб Нюру, сидевшую справа от бабушки. она протянула руку к, казалось, бездыханному телу в красном платье. но как только кончики пальцев баб Нюры коснулись плеча родственницы, тело последней неожиданно встрепенулось, встало со стула и прошло к концу комнаты. обезглавленное туловище открыло балкон, который, к слову, был не застеклен, и вышло. баб нюра успела только судорожно схватить ртом воздух, в момент, когда туловище, облаченное в красное платье, полетело с восьмого этажа. теперь мой взгляд был устремлен на баб нюру. из глаз ее катились крупные слезы, которые она не удосуживалась даже смахивать. было видно, что к ней подступает истерика. да что ж это… да как это… - она осеклась, из ее рта фонтаном полилась кровь, залив полностью сидевшего напротив нее дядю Женю. баб нюра издавала какие-то глубокие гортанные звуки, давясь собственной кровью. ее пухлые руки потянулись к лицу. она пыталась остановить тот поток, что лился из ее рта. разумеется, безуспешно. она закряхтела, и вот ее голова отлетела и упала в глубокую тарелку с селедкой. из ее шеи тоже начали выползать жирные опарыши. они довольно быстро проделали путь от шеи, увешанной драгоценными камнями, по черной в пайетках блузке, прямиком к кистям рук, к перетянутым кольцами пальцам-сарделькам. ее обезглавленное тело упало на стол. теперь на ее тарелке, преимущественно заваленной жареной курицей, лежала ее шея, обнажая светлые позвонки, залитые темной жидкостью, и опарышей, выползающих прямо из-под ее кожи. нет, нет, нет… - мой дедушка, сидевший во главе стола на противоположном от бабушки краю, начал причитать. его глаза лихорадочно забегали по присутствующим. он встал со своего места, прошел за спинами людей, сидевших на стульях, и начал за плечи трясти баб нюру. я обратила внимание на его руки. его костлявые кисти с пожелтевшими от табака пальцами теперь выглядели как-то неправильно. они выглядели распухшими, и казалось, будто под его кожей что-то или кто-то есть. я отчетливо видела движение под тонкой кожей тыльной стороны ладоней. я заметила, как это движение переходит на запястья, уходя под рукава его темно-синей рубашки. секунд двадцать, и я вижу то же самое движение на его шее, выступающий из накрахмаленного воротника рубашки. дед открыл рот, чтобы что-то сказать, но из открытой щели в голове (иначе это не назвать, так как рот его деформировался и растянулся в противоположные стороны) начала стремительно бежать кровь. в этом потоке, столь похожем на сход воды у водопада, я заметила несколько тел опарышей. они вытекали вместе с кровью на праздничный стол, окончательно превращая лимонную скатерть с цветочками в темно-красное влажное и теплое нечто. дед устремил свой взгляд на меня. его глаза, до этого зеленые, сейчас потемнели. белки его глаз будто раздулись изнутри и покраснели. он держался одной рукой за свою шею, как раз в том месте, где движение под кожей было особенно активным, а другой рукой потянулся ко мне с противоположной стороны стола. он хотел что-то сказать, но из его рта вырывалось лишь бульканье. еще мгновение, и его голова упала прямо в центр стола. она лежала достаточно близко ко мне, чтобы я могла рассмотреть ее. пару секунд его зрачки хаотично вращались во все стороны, пока глаза его не потухли вовсе. из открытого рта вытекала тонкая струйка крови, в которой было штук пять опарышей. они, попав на стол, начали расползаться во все стороны в поисках пищи. и без того острый нос моего деда, после потери головы стал еще острее. я смотрела на его открытые глаза и рот, лежавшие в подушке из пюре. тело же его, распространяя из раны на шее кровь и опарышей, как было у бабушки и баб нюры до этого, рухнуло на пол, застеленный коричневым ковролином с коротким ворсом. я снова услышала крик. я не знаю, кто кричал, но, отвлекшись на него и повернув голову влево, я увидела дикий ужас в глазах дяди володи. казалось, что его и без того седые волосы побелели окончательно. его руки тряслись, но он все равно взял бутылку водки, и, откупорив оную, осушил ее полностью за один раз. когда я отвела от него взгляд, половина людей по правую руку от меня настигла та же участь, что и моего деда и бабку. семь бездыханных тел, распространяющих опарышей из своих внутренностей и мерзотный гнилостный запах по комнате, лежали, хаотично упав рядом со своими местами. на столе лежали отсеченные головы, пропитав скатерть кровью и черной жижей. раздался громкий хлопок слева, я повернула голову, и увидела, что оставшихся гостей постигла та же напасть. теперь все люди, присутствующие на застолье, за исключением меня, были мертвы. их головы были хаотично разбросаны по столу. голова верочки, моей дальней родственницы, закатилась под диван. весь стол просто кишел опарышами. их было так много, что теперь было невозможно понять, какие блюда стояли на столе. со скатерти, некогда лимонного цвета, теперь струйками по периметру стекала кровь. запах стоял в комнате такой мерзкий и тяжелый, что хотелось очистить желудок от всего съеденного за вечер. я встала со своего места. я была единственным живым человеком. я стала по очереди подходить к телам моих родственников, легонько толкая их ладошкой. никакой реакции не последовало. я окинула взглядом стол. в некоторых местах, где опарыши кишели не так активно, можно было заметить лежавшие на тарелках головы. их белые зрачки, будто затянутые катарактой, были направлены в никуда. шум копашахшихся червяков заполонил комнату. я обошла стол против часовой стрелки, прикасаясь к каждому человеку, но единственные, кто на меня реагировал, были опарыши. они так и намеревались заползти на меня, но мне удавалось стряхивать их или давить ногами, обутыми в розовые сандали. закончив обход стола, я вышла на балкон. морозный ветер тут же привел меня в чувство, отгоняя смрад и очищая разум. я подошла к перилам, что были выше меня, ухватилась за них ладошками, и посмотрела вниз. на тротуаре лежало несколько тел в лужах крови, с отскочившими от них головами. нигде не было видно никакого движения, за исключением ползания опарышей. до ушей доносились гудки машин. будто кто-то нажал на клаксон и не отпускал. никакой человеческой жизни и активности мною замечено не было. я прошла мимо зараженного стола и вошла в маленькую комнату. нашла свой розовый пуховик с ремешком, надела его, надела шапку, и сменила сандалики на ботиночки. я взяла совочек и ведерко. взяла связку ключей, лежавшую на тумбочке под зеркалом, возле входной двери, отворила дверь, закрыла ее с внешней стороны на замок. я вызвала лифт, но он почему-то не сработал, и я спустилась по лестнице на первый этаж. я вышла из подъезда и направилась на детскую площадку. на скамейках, стоявших у входа на площадку, лежало несколько тел и отсеченных голов. они принадлежали нашим соседкам престарелого возраста. личинки от их туш расползались во все стороны. я прошла пару метров и села в песочнице. мне захотелось слепить куличик.