Драконья повесть

Он укрывал меня, как ночь скрывает тайны; берёг от чуждых, человечьих злобных глаз. И осознание в тот миг меня стрелой пронзает: Не напрасно я доверился. Ты спас. Тишина окутала дворец, как одеяло; во мраке ночи слышались шаги. Статный, но предельно мягкий, выступал там местный властелин. Двери открывались сами: придворные, прониклись страхом из вражды, лишь притворялись пред монархом, что несметно рады видеть, по бокам сжав кулаки. — Таками Кейго! — Восклицали, пятясь поодаль, в углы, чтобы не попасть под строгий, леденящий взгляд умы. Все косились и глазели на два воинственных крыла: те не дрожали, не робели, как бывало иногда. Ведь царь идёт. Могущественный, гордый, он свернёт все горы до одной, лишь бы найти противоядие к проклятью за спиной. Очистить душу не каждому дано, а уж любви нынче на всех и не хватает, от чего же, не стоит вешать нос: борись, и будет тебе радость. Король боролся. И день и ночь, без устали враждуя сам с собой, но не понять другому, что это была за боль, когда крылья тебя тянут в преисподнюю, а не в небесный строй, где тебе отроду не место: ошибка. И её вам не стереть. Исправить будет коль не честно, не противореча уготовленной судьбе, как будто и не твоё тут место. Ты другой. От рождения до смерти запятнанный герой. С иной жизнью, красотой. Пока не появится второй. Как комета, валится с небес на землю. Крики ужаса и прочий жуткий гам. Корона пала. В ужасе стоит охрана, оцепенев от зрелища: дракон. Настоящий сатанинский детища, чуть не погубил их короля, но одно мгновение ока: это не чудовище уж вовсе, а обыкновенный человек, только с крыльями, рогами... Боже упаси, это настоящий бес! Но он сам их всех боялся, болью также был сражён. Забивался в угол, будто бы забитым псом, но поняв, что король живой, опять накрыл его собой, спасаясь от убийц дворцовых, веря, что ему подобный оградит его от зла. Существо наивно, как дитя. Но не просчиталось. Один лёгкий взмах руки. Тишина, лишь шум реки сомнений, но покорное отступление дало надежду гостью из небесного владения. Шепот. Шепот недоверия, презрение холодом скользит по коже, сердце – словно загнанная лошадь, но король не даст своих в обиду. Защитит и подданных, и существ другого мира, даже если и ценой тому – предательство и гибель. — Остановитесь! Мой приказ. Разве так встречают гостя? Уберите ружья, господа, он не успел никого тронуть. Подумаешь, с ног сбил короля, с кем не бывает? Он не нарочно здесь упал, видите – хромает! Животные повадки вовсе не пугали властелина, будто видел это каждый божий день. Дракона на мгновение, слегка это смутило, но от протянутой руки увиливать не смей. Помощь оказали как равному и другу, будто он тут был желанным из гостей. Он не говорил, но слушал, внимая смыслу всех речей. Те были сладкие, до боли, с ноткой нежности с тоской, когда Таками по неволе вдавался в разговор про трон. Просили помощи. Дракона! Представляете, какая чушь? Ведь не уверены, что он осознан, но сердце знает – всё не просто, ведь этот взгляд следил не отрываясь, драконьи уши всегда были торчком, словно на готове он покинуть свой покой. Но не оставить. Ласка короля пришлась уж больно по душе, пускай и подозрительно казалось, ведь всё равно без долга не оставят, надо честно отплатить за всё добро и нежность человека, сколько бы гордыня не кусалась бешено. — Прошу тебя лишь об одном, не улетай пока, не надо. Останься рядом ты как друг, как близкий: мне не хватает лишь того, кто понял бы без разъяснений, кто знает эту боль мою, что за спиною всё сковала, как справится мне с ней судьба не указала, и ждать чего? Чего я стòю? Народ боится, будто князя тьмы, не зная, что мой учитель искренность и мудрость, и не скрываю я подобной красоты. Останься, будь со мною рядом, хотябы пока не надоест такому свободному созданию, пока не скажешь ты: «Довольно!» словно ты тут так безвольно, в кандалах моих прошений. Я корю себя за наглость, но прошу, услышь ты мою просьбу, на тебя последняя надежда, нет сил уже бежать от этой бездны. — Тебя я ясно понимаю. Не хочу давать надежд, но больно видеть, как страдаешь, и возможно, я останусь, лишь... Ради собственного искупления. Спасём мы оба свои души, высоко взлетим, как птицы, с лёгкостью, невиданной обычному народу, чтобы звезды не казались так уж далеки. Я помогу тебе. А ты поможешь мне. Во славу двух разрозненных народов, провозгласим «Аминь» пред алтарём. Ради нас и ради рода, что мы так нежно бережем. И учитель не подвёл: был терпелив, и строг, и мягок, как осенний лепесток он многогранен и умён, хотя с натяжкой дать лет двадцать – слишком уж красив лицом. О красоте однако, думать ты не смей, но что ж поделать ему с сердцем, когда пред королём, что честен, нежный танец исполнял один из воинов поднебесья, ему же равный, близкий духом, умён, что только поспевай. Он предался соблазну и нарушил все границы, путаясь в нитях лести и мыслей, когда дракон в его душè ревел от предательства их чувств и скомканных под столом писем, где на бумаге изящным пером, вслед друг за другом строилось лишь одно: «Люблю.» Ты не можешь. Не думай. Хоть всё разгроми, ты не должен, король, в чувство приди! И опять всё по новой. Ты не ровня ему. Он нечто прекраснее, чем наяву. Не порть, не ломай, даже не трогай. — О чём ты задумался, мой дорогой? — Снова будит от раздумий, низкий, славный голос безумия, заставляя поднять взгляд. — Помоги мне разобраться. Есть один прекрасный человек... — На этом можно снова сдаться, но слова всё льются, словно дамбу прорвало: лживое признание. Всё, что суждено? — Я люблю его, безумно, он научил меня летать, позволил многое осознать, и хоть убей, я буду рядом с ним до его гроба. Я оставлю всё: и земли, и корону, я пойду за ним, куда бы тот ни шёл. Я хочу быть рядом, мне с ним хорошо. Но... действительно ли я так нужен? Не считает ли он меня обузой, навязанный глухими просьбами помочь? Мне стыдно. Я ужасный лжец. Я даже не скажу всё прямо, но уже надеюсь на ответ. Леденящий душу взгляд будто раскололся: в глазах напротив заиграли искорки весны. И лишь подобный образ напрочь убирает страх, уже готовый восклицать: «Я люблю тебя, прекрасный!» Но Кейго стойко ждёт ответа, неосознанно – но так ли это? – сжимая грубую ладонь драконо-человека, ожидая казни словом, или же любви до скончания их века. — Наивен король, глупый но смелый. Тебя бы любил любой без исключения, и тот человек, о ком ты пропел – верно, что тоже тебя бы хотел. Ты смышлёный дракон, пускай и не полный, ты дополняешь любого во всём. Ты словно солнце, бывает, что гордый, ты князь не только народа, ты князь для меня. Я тебе доверяю, искренне, смело, как никому, хотя, будто мне есть дело до других? Ты. Ты моё солнце. Мой властелин. Ах, прости, не стоило говорить столь прямо? Ты же так любишь загадки, хитрить. Увы, я нарушил все правила, но ради тебя я готов заплатить. Дыхание спёрло, как от воды, он в нём утонул, неистовое сердце лишь держало на плаву, разгоняясь, трепеща, словно первый день полёта. Это его падение и мёртвая петля, но он выжил как герой, обращая яркий взгляд на мужчину пред собой. — Платить не надо, я и сам грешен, как видишь. И скажу я прямо, уже не увильнуть: ты понимаешь, я люблю. Тебя. Всецело и едино, как воздух, небо со звездой, да что там! — Подхватывая Даби на руки, будто сильнее всех он сам, — Я подарю тебе их все. Все звёзды, все планеты, любые желанные, но недоступные тела, всё для тебя, чтоб дракон мой не скучал впредь никогда. — По спокойнее, дружок. — Заливистый и чистый смех, будто тот святой источник, которым упиваться вдоволь, возлюбленный встает на пол, и шепчет, открывая тайну: — Есть у меня один секрет. Ты его достоин, Кейго, не потеряй его нечестно. Ты дал мне имя, я благодарю, прекрасней не было подарка, но теперь скажу. Для тебя могу быть кем угодно, но остаюсь я Тойей Тодороки. Секрет не страшен для тебя, но было наблюдать приятно, с какой заботой обо мне ты придумывал то имя, которым окрестил и звал всё это время. — Как... Тот самый Тойя? Неужто повезло вдвойне?

Счастье, гордость, и конец войне.