Славянская мифология

Южные ночи самые сладкие, самые страстные, самые тёмные пьянящие, наполненные шёпотом трав и зовом далёких легенд. Воздух, пропитанный запахами цветущего папоротника, полыни и восковых свечей словно дрожал от скрытого напряжения. Где-то в отдалении, меж вековых берёз, пылали костры, и доносившийся оттуда смех и песни казались голосами из другого мира. Мишель стоял на опушке, чувствуя, как древняя магия этой ночи проникает в самую кровь. Он пришёл сюда не за цветком папоротника, сулящим богатство, сегодня он должен увидеть то, что является лишь в купальскую ночь, что существует на границе миров и никому не показывается дважды. Тряхнув светлой головой, юноша скрылся за деревьями, наощупь пробираясь к тёмному озеру, спрятанному в лесной глуши. Они уже были там, он чувствовал. Чувствовал их беззвучные меланхоличные песни с тоской по солнцу, которое уже никогда не согреет их бледную кожу. Он остановился под раскидистой ивой, скрываясь в тенях от эфемерных девиц, в чьих глазах застыла извечная печаль. Лунный свет освещал им путь, папоротники вплетали свои цветы в их венки из васильков и тины, а звёзды спускались станцевать свой последний танец. Завороженный этой картиной, Мишель всё же дёрнулся вперёд, выдавая своё укрытие. Причудливый хоровод остановился и песня замерла на полувскрике. – Человек, человек пришёл, пришёл, к нам пришёл, – их голоса начали сливаться в один тихий ручей, – надо же, сам явился, да в такую ночь. Искупаться пришёл? Али венок ищешь? Одна из фигур направилась прямо к нему, оставив своих сестёр. В её глазах, светящихся зелёным светом, плескалась речная вода, а за спиной мокрый мох блестел в лунных бликах. Её пальцы, длинные и гибкие, протянулись к нему, но не дотронулись. —Ты пахнешь огнём, — прошептала она, и в её голосе послышалась жадность. — И солнцем... Мы хотим погреться. — Я не за этим, — сказал Мишель. Сердце его билось где-то в горле, но сдаваться было рано. Это была та самая грань, тот самый ужас, которого он искал. Красота, за которой скрывалась бездна. — Я пришёл... послушать ваши песни. Вторая мавка, с венком из увядших кувшинок, тихо засмеялась ледяным смехом. – Наши песни завлекают в трясину, глупый человек. Наши песни – это последнее, что ты услышишь. – Всё равно, – упрямо повторил юноша, чувствуя на своей спине ледяное дуновение не из этого мира. Мавки обходили его плотным кольцом, разглядывая, обсуждая, беззвучно споря, тянули свои холодные руки, но не смели прикоснуться. – Ты не боишься. – Нет. – Спи, – прошептала самая юная из всех, и её голос зазвучал как колыбельная, как шепот полевых цветов, обещающий вечный покой. – Спи с нами в прохладной воде. Забудь про свои костры и песни. Здесь тихо и никто больше не причинит тебе боль, – её пальцы почти коснулись его виска, неся с собой сладкий, невыносимый упадок сил Холодные губы ловили каждый вздох Мишеля, казалось, ещё немного, и сама жизнь начнём вытекать из него, устремляясь в лесное озеро. Ноги будет стали тяжелыми и чужими, делая шаг в сторону тёмной воды. Он чувствовал, что его воля исчезает, как сгорающая свеча. Весь мир схлопнулся до горящих зелёных глаз, до запаха болота и ольхи, до одного бьющегося сердца, сжимающегося в нечеловеческой тоске. Тихая песня нарушала тишину летней ночи и даже птицы замолкали, когда мавки рассказывали о своей несчастной доле. Запах сгоревшей травы и фиалок дурманил не хуже сладких голосов, которые уже хором звали Мишеля в свои воды. И в этот миг с опушки, сквозь деревья, донёсся чистый, раздольный девичий смех и отрывок старой праздничной песни. Звук был таким яростно живым, таким полным радости, что чарующий напев мавок рассыпался холодной росой. Мишель вздрогнул, словно очнувшись от кошмара. Отшатнувшись, он споткнулся о корень и полетел на холодную мокрую землю. Когда он поднял голову, на берегу озера никого не было. Лишь на поверхности чёрной воды колыхалось отражение луны, да на мху лежал одинокий, почти завядший синий василёк.