All these nights

      Под пальцами он сминает грубую ткань штанов: складки распрямляются со внутренней стороны, комкаются со внешней. Домовладелец выдыхает влажное облачко на уровне паха того, кто при желании мог бы убить его меньше, чем за время, отведённое на вопрос «ты дома один?» Он по-прежнему в оцепенении, и хочет верить, что это происходит не с ним, но бёдра напротив лица требовательно толкаются, и выпяченный готовый, но скрытый орган, едва не сталкивается с носом.       Второй рукой мужчина хватается чуть ниже бедра, голова рефлекторно дёргается назад и упирается в препятствие — гигантскую, но узкую ладонь, что мгновенно и ощутимо сжимает его волосы, как бы давая понять: «смекаешь?» что произойдёт, вознамерься он сопротивляться, Домовладелец знал и без подстреканий, но какая разница, если ему напомнят? Нет, не так. Не позволят забыть.       Беспомощно пялясь перед собой, он, стараясь не касаться кожи без надобности, очерчивает путь вверх, наощупь находит и проводит двумя пальцами по выпирающему бугру. Не втирая, не лаская, водит вверх-вниз. Кожу от кожи не отделяет ничего, кроме тонкой ткани. Под обеими ладонями он улавливает ответ: им служит подрагивающее трепыханием мышц, почти вибрация. Под осторожным трением заледеневших подушечек чуть двигается грязная ткань, и возбуждённое тело напротив — как и его член — реагирует напряжением, сокращениями.       Собственное, напичканное правдами и неправдами тело, следует примеру. Плоть отвечает шевелением, отчего становится теснее в брюках. Омерзительно.       Руки, словно чужие, сминают и стягивают грязные тряпки вниз. Нос щекочет запах перегнившей травы, земли, кисловатого пота — его, Бледного маньяка, запах — не мерзко. Терпимо. Опасно.       Хватка на затылке усиливается и оттягивает за волосы лишь за тем, чтобы второй рукой, задрав подбородок, схватить и сдавить щёки.       Наравне с этим, где-то в солнечном сплетении Домовладельца, кажется, с поистине маниакальной жаждой раздавили нечто невероятно хрупкое, нежное. Или это свершилось до, и сейчас оно, в агонии, не переставало напоминать о себе тлеющей болью?       Ему незачем видеть пустые глаза, он интуитивно распознаёт предостережение по изменению голоса:       — Какие-то трудности? — существо задаёт вопрос сдавленно, терпеливо. Тон сквозит потворством, без намёка на жалость или иные эмоции.       — Нет… — высвобождает, вытесняет из лёгких нагнетённый воздух Домовладелец. Прохладная, необъяснимо не лишённая жизни кожа под пальцами покрывается заразными мурашками.       От пренебрежительной затрещины голова подаётся вперёд, и челюсть быстро немеет — настолько сильно мужчина стискивает клацнувшие друг о друга зубы. Домовладелец опирается на выставленную руку, и ладонь встречается с досками. Не больно. Удивительно, но даже не страшно, а желчная ярость угасает в нём так же быстро, как вспыхивает.       Этот гнев, досада, поднимающиеся из желудка и застревающие комом в горле, сопоставимы невысказанному, и виной тому манера Бледного урода «наказывать» тычками, напоминающими о…       Дыхание перехватывает. Ногти соскабливают верхние слои тонкой кожи, наверняка оставляют стремительно темнеющие полосы подобно тому, как выверенно маньяк сдирал с его души всё, что он хранил в себе так старательно. Домовладелец вскидывает голову и слышит над собой унылое:       — Поторапливайся.

      Удар становится отправной точкой к тому, через что ему пришлось, и предстоит пройти.

***

      Звенели в ушах натянутые нервы, закипала ещё живая кровь. Виноват только он, и чудовищная мощь, с которой маньяк, не прилагая труда, вломился в дом.       Дверь с грохотом слетела с петель к чёртовой матери, пока Домовладелец, утратив равновесие и рухнув на пол, отползал по велению древнего безусловного рефлекса отсрочить неизбежное, выиграть для себя ещё пару вздохов, ударов сердца.       Тёмное небо очерчивало контур гигантского существа, неумолимо надвигающегося, чуть сгорбившегося в позвоночнике и плечах, а он, как законченный придурок, взял и проебал грёбаное ружьё!       В полумраке, где единственным источником света стал проступающий из-под дверных щелей тёплый, но слабый свет, невообразимо высокое, бледное тело протянуло к нему невозможно тонкую, сотканную, казалось, исключительно из сухожилий и мышц, конечность, и он только беспомощно отступает и дрожит, сжавшись в сплошной напряжённый ком из плоти и крови.       Стремление ли это вырвать вопли агонии или предсмертные хрипы из глотки, не столь важно, Домовладелец знал: он вторгся с одной целью — расправиться, как они однажды односторонне условились.        Что оставалось неизменным до сегодняшней ночи.       Покуда он, он и никто иной не допустил страшную ошибку. Одно, всего одно слово.       Сейчас, в силу обстоятельств и отсутствия оружия, мужчина не способен дать отпор, не говоря уже о разумном обосновании своих поступков.       Существо напоминало несуразную, ссутулившуюся собаку, настолько же дикую, как, должно быть, широко распахнутые глаза Домовладельца. Он готов поклясться: среди остального шума в действительности слышался далёкий тревожный лай. Почти уверен, что если прислушаться, можно было разобрать смысл.       А потом он, гротескно высокий, настиг его, абсурдно маленького, не пересекая и половины коридора, прервав спор сознательного с бессознательным точным выпадом.       Нечто противоестественное в скорости, в том, как двигался опасный силуэт, отчуждённо нашли остатки рациональности Домовладельца. Что-то неправильное он услышал и в булькающих звуках, испускаемых своей глоткой, когда метнувшаяся рука схватила за горло, оторвав от пола. Эта же удавка встряхнула его, спугнула забвение, которому мужчина едва успел придаться.       Но нет; это всего-навсего стонали, прогибаясь под натиском босых ног, доски.       Домовладелец успел выбраться из фантазий прежде, чем Бледный маньяк сделал это сам, неминуемо сократил и без того малое расстояние между ними до минимума, что не давало никаких преимуществ — мужчина по-прежнему не поспевал за его действиями.       И, когда спина упёрлась в противоположную стену, а одна из ног гиганта грузно ступила между его распахнутых, в голове мелькнула одинокая мысль: будь на месте несчастных досок его, Домовладельца, колено, и перенеси он вес…       Тогда же он допустил вторую ошибку, понадеявшись, что ему есть, куда отступать.       Мужчина вздрогнул и рванул с места. Не от страха, от неожиданности, позабыв про всякий страх, который он оставил ещё когда первый обрушившийся на дверь удар вынудил отступить назад. Теперь им, преимущественно, руководили рефлексы: бей, беги или замри.       Несущая смерть костлявая конечность устремилась поймать, сдавить, сломать, но первым, что ощутил Домовладелец стали не сомкнувшиеся пальцы, а дуновение воздуха, точно дурное знаменье. Жар, после липкий холод, охватил каждый взвившийся напряжённый нерв, будто от раскалённого клейма его кожу отделяло меньше сантиметра.        Ладонь маньяка опустилась на голову затупившейся гильотиной, сгребла волосы и поволокла прочь от угла, в который он забился. Мужчина, или же его постоянно подвижное тело, изо всех сил отбивалось, превозмогая дрожь, сопротивлялось руками, ногами, безнадёжно пытаясь подняться, наотмашь осыпать градом ударов в мнимой надежде, что удастся. Но что кирпичной поверхности взмахи кулаков? Наиболее вероятно, он просто-напросто разбил бы костяшки в кровь, расшибся сам, чем принёс вред существу, которого сей факт, разве что, позабавит.       Аритмичное биение сердца глухо, но ощутимо трепетало в висках, сдавливало горло. Домовладелец ошеломлённо уставился в потолок, когда его, отчаянно рвущегося, на секунду повисшего на собственных коротких волосах, несчастным котёнком швырнули на пол.       Рот, напоминая расколотую скорлупу, распахнулся в беззвучном вопле, но что бы он сказал? Как ему поступить?       Саднила щека от лёгкой пощёчины — маленькой шалости, началом конца, итогом чрезмерно активного сопротивления.       Скоро ли маньяк начнёт вымещать злобу, или что бы им там не управляло? Когда спустит пар? Домовладелец уверен, как ни в чём ином, что урод терпит его, слабого и беззащитного человечка. Доселе он сдерживался, сбивая с него спесь. В подтверждение этому не требовались слова, однако существо низвергло из себя, что посчитало нужным:       — Видишь, сейчас ты ничего не можешь сделать.       Посыла звуков, вылетевших из разинутой пасти, Домовладелец, ослеплённый адреналином, не разобрал. Он не уверен, что это были слова в привычном понимании, но отдаст голову на отсечение: он опять слышал чёртов лай.       Если урод не гнушался потешаться, то исключительно до следующего момента. Сдавленный хрип. Холодные пальцы охватили череп, подобно тому, как рука взрослого детский резиновый мяч. Не изменяя себе, Бледный рывком поднял его над полом, а затем над собой. Задержался, отстранился. Рассматривал? Оценивал? Размышлял, как ему обойтись не иначе, как со смертником?       Оскалился. Широко. Дольше прежнего растянул слова:       — …В самом деле, испытывая невероятный страх, люди проявляют свою подлинную животную природу. — Домовладельцу хватило времени осознать. Вот, как он измывался над своими жертвами. Таков почерк убийцы.       — Так могло быть, — тварь поднесла его ближе к своему лицу, и мужчина отрешённо подметил собачий смрад, которым оттуда разило, — если бы тобой двигал именно он и паника. Ты скорее… — он шумно втянул воздух около самой шеи Домовладельца и продолжил, — растерян, нежели напуган. — Ногти поскребли по щеке незримым лезвием. Не острым, не затупленным. Словно нож прошёлся плашмя, не оставляя отметин, но давая понять: в любую секунду он готов повернуться нужной стороной.       — Не любопытство. Я тонко чувствую это. Какой придурок осознанно пойдёт на такую смерть? Не гнев, одного его недостаточно, чтобы взять верх и вскружить тебе голову. Ты не получаешь удовольствия от адреналина, никакого азарта. Ты пахнешь отчаяньем. Тихим, что угнетает тебя изо дня в день, изнуряющим, от которого непреодолимо хочется взвыть. Именно оно толкает тебя на безрассудные вещи. И… Ты пахнешь нуждой.       Он занёс вторую руку, расслабил пальцы, и другой в падении подхватил мужчину за шиворот, отстраняя от себя.       — Запах силён. Ты знаешь, сколько излишнего внимания к себе притягиваешь?       Во тьме мужчина уловил тончайшие изменения в голосе, а милость преобразилась в леденящее… Предостережение? Искушение?       Неужели Бледный пришёл сюда не проливать кровь, или…? Нет, Домовладелец никогда прежде не утешался самообманом, но, так или иначе, нечто спугнуло, и снова подселило эту проклятую мысль, подозрение, почти уверенность. В противном случае, он бы давно корчился в кровавой пене.       — Собаки — весьма территориальные животные, — оскалилась тварь, будто резюмируя сказанное, явно подразумевая не только обычных дворняг, но десятки, сотни кого-то другого.       — А ты… — Мужчина запнулся, но, не скрывая встречной ухмылки, рискнул продолжить, — территорию пришёл помечать?       — Можно сказать и так.       Затем он отрывается по-настоящему: сперва тварь приложила его головой о стену, спина схожим образом болезненно соприкоснулась с поверхностью, как если бы Бледный урод уловил неслышимую Домовладельцем команду «взять» и набросился, но не спешил рвать ему глотку. Впрочем, отпускать его тоже никто не собирался. Затем — опять пугающее сближение. Лицом к лицу. Не отвернуться. Не отстраниться.       Шёпот, пробирающий до мозга костей, пощекотал ноздри смрадным дыханием, как шелест сухой травы:       — Думай, что будешь делать?       Отдалившись, маньяк замахнулся с силой всадил кулак около головы Домовладельца. Стены дома сотрясло, кажется, до самого фундамента. Кто-то взвизгнул за одной из дверей, но остальным не грозило ничего — Бледная тварь явилась только за ним.       Содрогнулись мышцы, натянулись тросами, выдержавшими беспорядочные удары. Кулак прошелся по рёбрам, не щадя ни костей, ни, впоследствии, внутренностей.       Мужчина утратил счёт взмахам, выбивающим глухие вздохи: по животу, по плечу, другой — вверх, по касательной, очередной сминает бедро, иной врезается в грудь. Домовладелец, сжавшись, руками отгораживался от очевидно малой доли рьяных нападок, и, приложи он чуть больше усилий — ему переломили бы позвоночник, размозжили череп, либо, как минимум, ударили достаточно, чтобы сломать пару рёбер и выбить зубы.       Тварь остановилась на полпути к достижению одной ей известного эффекта, лишь когда изрядно помятый, опьянённый бессилием мужчина разжал пальцы, в которых держал запястье маньяка.       — Я жду.       — …Что… Ты, блять, несёшь? — на выдохе просипел он. Попробовал снова, и, смутившись, обнаружил, что ещё способен не только говорить. Двигаться, пусть и прикладывая незначительные усилия, зная, что худшее впереди. В конце концов, он по-прежнему свисал с удерживающей его за шею руки.       — Что станешь делать с правдой? — он выиграл себе немного времени. Чтобы потом, охваченному рвением, наплевать на цепляющегося за жизнь мальчишку, как и на жалость к себе:       — Отправлю тебя на хер, сраный ублюдок, — сквозь зубы процедил Домовладелец. Бледный разомкнул пальцы, тем самым, освободив его, но ожидаемого падения не последовало; он тот час же поймал и вновь прибил к стенке. Те же пальцы опутали шею, отсекая возможность совершить любой вдох, сдавили бьющуюся под ними артерию, кадык.       — Не испытывай судьбу. Или предлагаешь по-настоящему «выбить» из тебя ответ? — По-настоящему? А до этого что, разминался? Ничего он не предлагал, если быть честным, Домовладелец понятия не имел, чего от него добивались, о чём должен думать, и что возжелал услышать маньяк.       — Давай я намекну, — «с какой правдой?» хотел уже было спросить мужчина, но любая мысль оказалась безбожно вытеснена не заключительным, что вершил и ещё совершит бледный урод. — Как ты себя чувствуешь… — ладонь сперва погладила живот, скользнула вниз вместе с этим блядским ощущением зарождающейся тревоги, — вот здесь? — прошлась по промежности сверху-вниз и легко, играя, смяла член, яйца.       В миг ощущая объявшую невесомость, мужчина вспыхнул, охваченный гневом, и понял, впервые, наверное, за уже продолжительное время, как ему поступить: забился в воздухе и, на удивление, смог лягнуть ногой по какой-то части Бледного туловища, на что маньяк отпустил его, отступая назад вглубь коридора, в самую неосвещенную часть, давая, тем самым, пространство для манёвра.       Мужчина тот час же рванул в сторону предполагаемого места, где обронил оружие, успевая пройти шаг, второй… Пока не уловил над собой ужимку, от которой вдоль позвонков промчалась дрожь.       Разве человек настолько легко поддаётся внушению? Или, скорее, даже самой малой капле веры в то, что он может быть спасён наикратчайшим способом — побегом. Это, должно быть, прекрасное лёгкое чувство, которое едва ли удастся испытать.       Он налетел на тварь, не преодолев часть пути. Бледный урод, схватив за плечо, рванул на себя, привлекая в объятия за шею одной рукой. Ноги едва оторвались от пола, и Домовладелец вновь оказался в западне, прижатый к рельефу широкой груди.       Обездвиженный, нет, оцепеневший, он чувствовал еле ощутимые, поверхностные вздохи, сокращения грудной клетки, прикосновение сомкнутых губ к затылку, которыми он оставил влажный след, а после след от зубов, и от этого пробрало сильнее.       Невыносимое существо согнулось в спине вместе с ним, почти на нём, поддерживая под бедро.       Взгляд бессмысленно блуждал в попытке выхватить, зацепиться за малейшую деталь, что, как он надеялся, могла быстрее покончить с этим кошмаром наяву, пока, до недавнего сохранявшееся, едва выносившее происходящее благоразумие Домовладельца, окончательно не распрощалось с ним.       Казалось, он был так близок, что вот-вот справится.       Мужчине позволили вывернуться, вдоволь покривившись и насопевшись в ухо, иначе как объяснить причину, по которой он полетел лицом вниз, успев пройти ещё немного прежде, чем споткнуться о подножку и рухнуть ничком?       Унизительно.       …И так страшно. На самом деле.       «Не привыкать», — хотелось ответить самому себе, ведь это было правдой. Частично. Задолго до катаклизма, как и во время него, порой приходилось иметь дело с нападками и угрозой. Неважно, какой; её постоянство въедается в кожу вместе с порохом и чужими плачами, а затем и вовсе теряется в новом дне, столь беспристрастно похожим на все предыдущие. Так было задолго до, и так есть сейчас. Драки, избиения, избегание любого взаимодействия, чтобы вновь не оказаться в эпицентре конфликта. Этим сложно удивить такого, как он.       Но не тогда, когда твоя будущая кончина приобретает подобные очертания. Не тогда, когда твои самые страшные сны слипаются в одно огромное, изуродованное нечто, медленно ступающее всё ближе.       Отчасти дезориентированный ударами, отчасти затмевающей рассудок паникой, Домовладелец не отдавал себе отчёта в том, куда и с какой целью отползал. Последний, как он успел подумать, вдох, был прерван набросившейся цепкой хваткой, пригвоздившей к полу и принявшейся душить в нём оставшиеся проблески сознания. Из разинутого рта вылетали аритмичные рваные хрипы. Он хватался за горло, грудь, в отчаянном старании совершить новый вдох, но вместо этого конвульсивно икал или булькал.       Кажется, с едва дрогнувших губ сорвалось какое-то нечаянное слово: не просьба добить или мольба отпустить его. По правде говоря, Домовладелец не помнил, что ответил перед тем, как совсем обмякнуть.       Место отсутствующего воздуха быстро заполнила паника перед возможностью отключиться в любой момент. Мозг интуитивно боится самого пика боли, когда захрустят сломанные шейные позвонки, один из которых, наверняка, проткнёт трахею, пока Домовладелец боится только того, что произойдет или находится за этой чертой. Цветные пятна перед глазами ускользают от него в темноте, и, почему-то, напомнили те самые, что остаются на «неправильных» фотографиях пресловутой ауры. Кто вообще придумал этот признак? Серьезные ученые в костюмах, сумасшедшие, или его стремительно задыхающееся сознание?       Лёгкий тычок под ребро, и он перекатился набок, затем размашистый пинок, снова удар спиной о стену. Взмах ноги в живот наотмашь заставляет сложиться пополам.       Он сипел и дрожал, слушая клацанье собственных челюстей, пока понемногу возвращалась возможность дышать, и чувствовал, как наравне с расцветающими синяками и целыми гематомами, в нём особенно отчётливо пробудился гнев, что взвился раскалённым прутом.       — Ну же.       Нет. Что бы там не хотел знать урод, ни хера он не добьётся, и, вопреки слабости в онемевших конечностях, Домовладелец перевернулся на живот, волоча себя, пробуя убраться прочь.       Жалкая, но всё же, попытка. Куда лучше, чем если бы он остался лежать пластом, глупо ожидая конца. Не сегодня.       С какой стати эта человекоподобная срань возомнила себя вершителем судеб? Может, Домовладелец и похож на тех несчастных одиночек из новостей, что уже давно были сожраны, вот только желание жертвенно принять такой расклад от этого не появится. Борьба за жизнь — довольно тяжелый процесс. Гордость послужит опорой.       Он не помнил, когда пришёл в сознание, терял ли его, и сколько ждало существо напротив. Мужчина на слух нашёл его нависшим над собой, а себя — вскочившим на ноги меньше, чем за стук сердца.       Первый удачный выпад он списал на стечение обстоятельств, второй же удар, отдавшийся в локте корёжащей болью, подначил холод, выедающий изнутри. На третьем везению Домовладельца пришёл конец, и за секунду до того, как дрогнувшие колени повело в сторону, маньяк на полпути перехватил его руку между запястьем и локтем.       Он мог переломать лучевую кость в один присест, что не вызвало бы в твари ни капли дискомфорта, ни единого движения мускул. Бледный урод не счёл необходимым даже сдавить кожу до боли… Он мог убить его, но в итоге, всё ещё не сделал ничего из перечисленного, просто удерживал, покуда мужчина стойко вырывался. Это хуже всего.       Ведь он хотел.       Именно сейчас, в таком дрянном положении, Домовладелец понимал это особенно чётко. Как бы не порывался, не распинался себе о том, что его жизнь давно стала бесполезной тенью прошлого, существованием ради единственной возможной рутины, он не смог бы покончить с собой. Однажды, он попытался бы — средства можно найти всегда, если просто начать поиски, — но всё это лирика. Он не самоубийца. Таким не нужна смерть в особых, едва ли не стерильных условиях. Он трус, цепляющийся за остатки своей истории, как и все люди на свете. Хорошо ли это в контексте мотивации? Пожалуй.       Зачем же, в таком случае, было врать?..       Между тем, здравый смысл противился желанию прекратить эту бессмысленную трату сил и отдаться на растерзание тому, кого он…       Домовладелец высвободился из ослабевшей хватки просто потому, что его отпустили, будто и не держали вовсе. Ноги подкосились, и, потеряв опору, он осел на колени, после чего, вымотанный, безвольно повалился навзничь.       Он так же опирался на руки, пытаясь отползти от урода, который неотступно следовал за ним. Каждую новую попытку подняться и продолжить движение тот пресекал, возвращая на место резким тычком под рёбра.       Удары не унимающейся твари были сродни кошачьим поглаживаниям, и Домовладельца не отпускало навязчивое убеждение, сколько бы он не пытался от него избавиться: тычки, которыми маньяк щедро одаривал его тело на грани полного изнеможения, до боли напоминали об обращении отца и «мерах воспитания»…       Эта мысль, как и сама тварь, не оставляла его в покое.       — Никак?       — Чтоб ты сдох… — тело уже бил крупный озноб, Домовладелец порывисто и судорожно вдохнул-выдохнул, прислонившись лбом к полу. Какое-то время действительно слышен только шорох одежды и сбитое, громкое дыхание. И ни единого шороха, издаваемого существом.       — Одиночество. Вот, что тобой движет. Мной, если любопытно, интерес.       «Спасибо за разъяснение», — вспыхнуло и тут же угасло в голове. Желание подлить масла в огонь, чтобы быстрее прекратить свои страдания, и жажда молча забиться под кровать, ведь именно так избавляются от монстров, смешались внутри в какую-то мерзкую жижу.       — А тебе? Интересно, от чего твои слова возымели именно такой эффект, солнце? — от внезапной клички Домовладельца передёрнуло.       — Нет, — мужчина с трудом выдохнул и еле заметно покачал головой, но потом, в притворном смятении и растерянности, медленно добавил, — да.       Затем он сник. Бледный же, к облегчению, закончил терзать его рёбра. От нескончаемых нападок мужчине была просто необходима передышка, как воздух, как ничто иное.       — Хочешь знать, почему ты ещё дышишь? — чуть помедлив, с нечитаемой интонацией, без намёка на чувства, спросила бледная тварь.       — Да… — полушёпотом выдохнул Домовладелец, в то время как пальцы, скрытые от глаз, беззвучной ощупью подбирались дальше в самую тьму, туда, где, как он надеялся, лежало то, что он страсть, как желал отыскать.       — В таком случае… — с придыханием начал он, нависая около самого уха, — докажи.       — Как? Что я должен сделать? — едва дрогнули пересохшие губы.       …Почти нашёл. Совсем рядом. Вот уже…       Когда его рванули за шиворот и с новой силой приложили о пол, что-то в черепе надломилось, хрустнуло и сместилось. Лицо словно надвое расколола болезненная трещина, ослепительная боль. Заструилась тёплая липкая кровь: она наполняла собой рот, заливала горло, пока Домовладелец инстинктивно запрокинул голову, пытаясь вдохнуть.       «Он смотрит! Он видит в темноте!» — панически завопил чужой, совсем не его внутренний голос, но руки, в отличие от хозяина, действовали вполне уверенно.       — Ответь всего на один вопрос, — вплотную привлекая к своему лицу спросил он, и Домовладелец выгнулся в спине в неестественной судороге, ведомый его, и лишь его волей. Запах тления полыни и старой крови ударил в ноздри. — Что двигало тобой, когда ты солгал мне?       На сей раз он почти готов ответить развёрнуто, и, если бы не колокольный звон в ушах, скрежет своих, чужих костей, и резкая слабость, точно сделал бы это. Однако уже через мгновение становится стыдно даже в подобной кондиции, хотя толком неясно, перед кем. Жалкое зрелище.       Порой, безумие от затворничества приобретает оттенки, доселе никогда не изученные человеческим глазом, и сколько не убеждай себя, что это во благо, благого в нём крайне мало. Разве можно оправдать тот факт, что впустить свой главный кошмар последнего месяца не только в дом — в жизнь, так спонтанно и глупо, показалось единственным спасением от душащей тишины? Домовладелец знал, что нельзя. Тварь, наверняка, знала лучше него.       Маньяк с легкостью оторвал его тело от пола, притягивая за горло, потому что именно это отныне душило. Но прежде, пальцы всё-таки нащупали приклад.       Слепой бросок — и прохлада металла вновь вжималась в ладонь. Мужчина навёл дуло вслепую, ориентируясь на приторно нежный голос. Палец нащупал спусковой крючок, и Бледный рванул Домовладельца на себя ровно в момент, когда тот выстрелил.       …Рука содрогнулась, едва не выронила ружьё, что выбросило в воздух ослепительную вспышку и дёрнулось вверх. Ствол вдруг подбросило — это бледный урод вывернул его запястье.       В ноздри ударил едкий запах пороха, а лицо маньяка ещё долго оставалось запечатлённым, казалось, прямо под веками: на миг выстрел осветил искаженный гримасой оскал, провалы глазниц, в которых залегли глубокие, грубые тени.       Существо напоминало собой насекомое, осунувшееся, остывшее, пробуждённое от спячки, но не потерявшее в скорости, потому поражающее манёвренностью, хладнокровием, несоразмерным с обыкновенным складом и массой тела, а ещё…       Собственное тело теряло силы.       Его с размаху швырнули обратно, и только теперь, когда в ушах перестало звенеть, а волна адреналина начала отступать, Домовладелец почувствовал боль, что вспыхнула, охватывая грудь, вывернутую руку, нос, голову.       Ружьё пинком отправилось и исчезло в непроглядной глубине коридора. Разумеется, тварь пережила выстрел: он не задел его, не оставил ни единой отметины. Только легкая дымка пороха ещё висела в воздухе между ними.       Осечка, конечно.       — Ну, что? — просипел он, как всегда нависая, и в голосе плескалось сладкое удовлетворение, — ты закончил?       Домовладелец перевернулся со спины на живот, отплевался, чудом не давясь собственной кровью, опёрся на выставленный локоть. Коснувшись лица самыми кончиками пальцев, он попробовал оценить степень ущерба. Кровь стекала из разбитого носа, хлестала по таким же разбитым и истерзанным губам, глухо капала на пол, устремляясь вниз по подбородку.       — Могу продолжить, — хрипят остатки задетого эго сквозь спазмы в горле. Если он и умрёт совсем скоро, то, хотя бы, не в охапку с бездействием. Плевать, что всё так. Это его грёбаный дом, и только он здесь хозяин.       — Неужели? — с нотами сарказма разносится наверху, и не нужно даже подходить к зеркалу, чтобы знать, насколько ничтожен свой внешний вид при этих словах. — Что ж, не стоит. Я здесь только за тем, чтобы мы оба могли кое-что понять. Ты — в первую очередь.       Единственное, что Домовладелец силился понять в момент, потраченный на то, чтобы, наконец, подняться, это свои телесные ощущения. Снова внутренний тремор, жар, затем озноб, затем слабость, может, от ударов, страха или всего сразу. Он мимолётно задумывается, доставались ли эти поразительные чувства другим жертвам, или это ему так «везёт». Но всё, скорее всего, было закономерно, а он просто вновь не видел связи. Как и вчера. Как и неделю назад.       Это больше не может быть совпадением.       — Ты… — наконец, ему удаётся встать, опершись на стену рукой, и часть страха сметает ярость, — какого хера ты со мной сделал, а? Отвечай, блять! — безнадёжно рявкает мужчина в черноту коридора, едва нарушаемую очертаниями самодовольной ухмылки твари. О, он прекрасно понимает, о чём речь. Он всегда понимает больше, чем демонстрирует. — Сколько мне ещё терпеть это дерьмо?!       — Ты действительно спрашиваешь об этом только сейчас? — размеренный, почти невинный тон следует за его криком мягкой волной. — Так или иначе, моя очередь.       Рывок, невидимый и бесшумный, и тяжёлая рука придавливает плечо с такой уверенностью, что стоило сопротивляться ещё секунду, как оно бы наверняка было сломано. Измученные побегами ноги окончательно уступают, подогнувшись в эту же секунду. Теперь он снова чувствовал себя ниже, чем есть на самом деле. Колени упёрлись в жёсткое дерево, что задушенно скрипнуло, пока глаза блуждали в темноте, постепенно привыкая.       — Моя очередь задавать вопросы, — договаривает Бледный урод и начинает очередную игру контрастов. — Например… — рука на плече недобро поглаживает, будто вводит в транс перед нападением, — как здоровье? — пальцы достают до лопатки и слегка сдавливают, — приём таблеток помогает?       — Каких ещё… — Домовладелец морщится в раздражении, силясь отодвинуться подальше от вездесущих касаний, но спустя пару вдохов до него доходит суть.       Он ведь совсем забыл о риске заражения.       Это произошло не так уж и давно, похоже, по вине одного из жильцов, с коим пришлось контактировать, и позже, после обнаружения на коже пятен подозрительного происхождения, он уже летел к телефону в надежде заказать лекарства в доставке. Вот только…       — Откуда ты знаешь?.. — опасливо, хотя и по-прежнему раздражённо спросил он, невольно пригибаясь под весом руки.       — Обычно, люди внимательно относятся к своему здоровью, да? — очередной вопрос вместо ответа, затем пара деталей, — чего не скажешь о тебе. Разве ты помнишь, что принимал?       Чёрт побери, причём здесь это вообще?       — Антибиотики… кажется, — Домовладелец слегка повёл затёкшим плечом в сторону, и хватка, на удивление, стала слабее, если не учитывать оставшихся поглаживаний. — Ни хера не помогло, ты доволен?       — Конечно, — тут же подхватил Бледный, отвечая непонятно на какое из высказываний. То, что прозвучало после, выбило из лёгких остатки смрадного воздуха. — Видимо, потому, что никакие это не антибиотики.       Что?..       Человеческое тело, сотрясающееся от напряжения, замерло так, будто уже находилось в коме, и он соблаговолил пояснить:       — Видишь ли, время — ограниченный ресурс. Мне нужно было чуть больше времени, чтобы заставить тебя понять, и понимать ты не очень-то жаждал. Пока…       — Какого… хуя, — собственная прохладная рука потянулась к той, что продолжала влечь его вниз, но так и не смогла сдвинуть с места, — ты сделал?..       — Пока не подвернулся удачный момент, — молчание наступило так неожиданно, что у Домовладельца зазвенело в ушах из-за тишины. Пару секунд ступора, внутреннего негодования, ужаса, и хватка сжимается до предела, вырывая из горла сдавленный вскрик, а тварь внезапно наклоняется к нему, оставив жалкие сантиметры дистанции, и зловеще щурится.       — Передай спасибо доброму курьеру. Силденафил сейчас дорогой.       Мужчина окончательно оседает на пол, потирая проклятое плечо, и лишь спустя мгновение начинает судорожно собирать паззл в своей голове. Слишком мало времени, чтобы думать. Слишком много, чтобы не пропустить нападение. Вспомнить по порядку. Нужно вспомнить...       Заражение. Нехватка лекарств. Доставка… Да, она всегда работала плохо. То у них продуктов нет, то заказов много. Таблетки. Сколько времени он их пил? Упаковка валялась где-то возле кровати, и проверить сейчас не выйдет при всём желании. Но… разве антибиотики столько пьют? Может, он правда ошибся?       «Ты сегодня какой-то дёрганый…» — как-то заметил Домовладелец, когда несчастный студент, подрабатывающий курьером, всучил ему заказ. — «Всё нормально?»       «Я… просто устал», — побледневший парень побегал глазами по сторонам, и меньше, чем через секунду, хозяин дома стоял на крыльце с пакетом в руках уже в полном одиночестве.       Мысль о том, что запуганный курьер мог просто перепутать треклятый Кларитромицин с чем-то другим, покружила в воздухе спасательным шлейфом, но испарилась, когда мужчина поднял глаза наверх и снова подумал. Под скрип половиц из-за массы чужого тела и своё тяжелое дыхание, он упорно пытался вспомнить, где вообще слышал иное название. Как вдруг…       — Ты… — снова проскрежетал он и стиснул зубы.       — Я, — повторила тварь и довольно оскалилась, двинувшись в его сторону.       — Весь сраный месяц… я пил ебучую виагру? — подытожил Домовладелец, рефлекторно пятясь. — Таков способ убийства?       — Если угодно так называть.       — Да нихуя мне не угодно! — практически завопил он, болтаясь между страхом последствий и не вымещенной злобой. Во всяком случае, от передозировки он точно не умрёт. А вот от её причины… — Это всё, из-за чего нужно было меня изводить?!       Погашенная волна адреналина и гнева пронеслась по нему с новой силой, и он почти вскочил со скрипучего пола в желании достать таки кулаком до наглой искажённой рожи, обладатель которой плевать хотел на всякие рамки и условности. Как оказалось, порой, даже на свои.       Чёрт, да если бы получилось, Домовладелец подпрыгнул бы ради хорошего удара, вместо того, чтобы вечно оставаться внизу, в тени своего наказания. Не лучшая прерогатива.       Именно тогда что-то поменялось; до сих пор неясно, передаются ли мысли по воздуху, раз этот урод так тонко их чует, или всё было написано на лице, но дальнейшие упрёки и тыканья носом в ошибки сами собой превратились в… толкование? Сложно сказать, ведь приятного всё равно было мало.       — На самом деле, ты знаешь ответ… Он прорастал в тебе всё это время, — прежняя издёвка сменилась на интонацию, схожую с тем, как звучат люди, не умеющие поддерживать в трудный момент. С одной стороны, лучше бы он просто молчал, пока убивает, с другой… Не вариться же во всём самому? — Стремительно, но уверенно, так же, как росло отрицание. Хорошая фраза: «я этого не чувствую». Она избавляет от ответственности и стыда. Но разве это правда?       — Правда в том, что меня это всё порядком подзаебало… — скромным продолжением срывается с губ, — неужели из всех близлежащих домов надо было пристать именно к моему?..       — Ты боишься совсем не заражения, да? — ожидаемо, не слушает он, так же оказавшись на полу и погладив по спине. Мурашки не заставили долго ждать. — Это просто повод бороться, делая вид, что твои усилия чего-то стоят. Выжить, вернуться к прежнему, забыть и выбросить… Но я знаю, о чем ты думаешь, когда подходишь к зеркалу каждое утро. Я знаю, потому что это видно в твоих покрасневших глазах, бегающих по отражению. Я знаю, потому что это видно по твоим трясущимся рукам, вцепившимся в последнее оружие, как в надежду вернуть мнимое подобие контроля. Я знаю, потому что именно так ты смотришь прямо сейчас.       Отличный повод отвести глаза, в уголках которых за прошедшее время предательски скопилась пара слезинок. Если бы только было, куда отводить, когда кругом тьма глубокой ночи, а сверху — давление холодных рук и острых слов, забирающихся под кожу. В поведении Бледного всегда прослеживалась одна особенность: говорить ужасно неприятные вещи столь не соответствующе ласково, словно он в самом деле не видит в этом проблемы. Домовладелец был почти полностью уверен, что никто другой никогда не слышал от него подобного.       — И страх — поистине причудливая вещь. Кажется, что ты знаешь причину, а на деле причина знает тебя. Вот, почему так страшно. Не измениться или испытать всё то, о чем рассказали по ящику. Страшно утратить себя. Ибо тогда ты снова подойдешь к зеркалу, но увидишь, как в ответ смотрю я. Это и есть твой конец?       Мягкое прикосновение к спине привлекло его еще ближе, и, фактически, заключило в не слишком удобные объятия. Так, будто он был трофеем или наградой, которую, наконец, завоевали. На удивление, не с помощью кровопролития. Если только слегка.       «Я не знаю», — рвётся наружу, как очередное оправдание слабости. Из-за желания жить человек регулярно испытывает страдания, в противном случае стоило бы поступить, как безглазый парень. Но если удел безвестного самоубийства не прельщал Домовладельца так же, как возможность умереть от рук монстра, то из всех зол следует выбирать меньшее. Молчание.       — И всё же… тебе любопытно. Что дальше? Начнешь ли ты жить иначе? Похоже, это лучшая перспектива, если есть, с чем сравнить. Можешь спорить сколько угодно, но твоё отражение никогда тебя не обманет. Ты видишь себя во мне, а я вижу множество разных путей. Вопрос только в том, какой из них понравится больше.       Домовладелец всё-таки позволяет себе тихий всхлип, опустив глаза на свои ноющие колени, окровавленные пальцы, и слегка зажмуривается под натиском чего-то, не похожего на смерть, но так же сильно не похожего на заботу. Какое-то время они сидят так, и мужчина продолжает себя сдерживать, пока холодные пальцы путешествуют по его раненому затылку, шее и обратно. За свою жизнь он давно уже выучил, что проявление ярких эмоций вроде печали не закончится ничем хорошим, но теперь, почему-то, не мог ничего с собой поделать.       — Так что-о-о, — горячий шепот в лицо, от которого едва не замутило, — ты обещаешь слушать, что я говорю?       Возможно, сейчас мог зародиться выбор, или, скорее, очередная его иллюзия. Он больше не думал об этом. Он опасался продолжения так же сильно, как и того, что после этих слов урод встанет, пересчитает ему все кости и уже не окажется таким противоречиво близким, теплым и аккуратным. Ни с чем из этого нельзя мириться. Но можно обезопасить себя. Можно уступить. Только один раз.       Перед смертью не надышишься.       — Обещаю…       — Как скажешь, — Бледный выдержал короткую паузу, упиваясь близостью или не изменяя себе перед тем, как продолжить, однако не теряя времени напрасно. Едва ощутимый перебор пальцев вдоль верхних позвонков сковал тело. Мужчина повёл плечом в надежде избавиться от вторжения, стряхнуть его вместе с каким-то противоречивым наваждением, что, впрочем, вызвало противоположный эффект, и те же пальцы легли на нижнюю губу: подушечка провела и чуть надавила, оттянула вниз, обнажая ряд зубов. — Я позволю выбрать, как…       — Всё равно. Делай, что хочешь, — обескровленные пальцы пропали. Вместо них — сокращение оставшейся дистанции. Пугающе быстро. Тесно. Через секунду Домовладелец нашёл одну руку на бедре, подбирающуюся к боку.       Сгибаясь в позвоночнике, он зябко обнял себя за плечи, как если бы его проблемы оканчивались одним холодом, и он не был зажат между «да» и «нет», а внутри не сталкивались сомнения отринуть предрассудки, и вместе с тем (что было неотъемлемой частью внутреннего конфликта), соблазн поддаться. Обрести то, чего он хотел совершенно не в том виде, на какой изначально надеялся.       …Хотел? Разве это так? Разве одних слов Бледного маньяка достаточно, чтобы отыскать, к какой его части воззвать, какие струны задеть ради достижения необходимого результата, получения комбинации нужных звуков?       Почему это происходило именно с ним? Зачем? Вряд ли он имел какое-либо значение, чтобы занять место среди не то, что людей — гостей. В конечном итоге, в иных обстоятельствах, никто никогда не тратил ради него столько времени и терпения, не бросая, не оставляя, не доходя даже до половины пути, чтобы на полшага посоревноваться с тварью напротив его лица.       …С тем, кто сейчас с притворной нежностью, скрытой грубостью гладил его по виску, с тем, чьё дыхание достигало его губ, с тем, кто подцепил и пробирался под ткань одежды, с тем, чьи слова — отзвуки самой далёкой своей части, которую, как он надеялся, никто, даже он сам, более не потревожит.       Так что изменилось?       Отделённый от других невидимой проказой, он искал противоядие. И не нашёл. Дело не в чужой прихоти помешать, а в том, что до него пытались донести таким образом: противоядия никто и никогда не создавал. Лекарства нет. Домовладелец с самого начала понимал, что обманывает себя, загоняет глубже, но поступал против, хотя корень проблемы по-прежнему крылся не в стремлении жить. Не для кого.       Это не конец.       Преимущественно, он оставался в изоляции и до вспышек на солнце, до массового людского психоза, инфекций, смертей. Теперь он понимал, что вероятно, открывая многим дверь в свой дом, он стал ближе к… К кому? Домовладелец не уверен до конца, не так, как раньше, не с тем, с кем свёл короткое расстояние в ноль, кого опасался сильнее всего, и мотивировал его отнюдь не страх в лице смерти.       Маньяк выталкивает воздух, его запах, через рот, и втягивает через нос.       — То, что есть у всех, то не заразно, — вдруг произнесла тварь ему в шею. Он вздрогнул всем телом, сбросил с живота опасную, блуждающую ладонь.       Значит, мысли сходным образом воспринимал на запах. Тонко чуял изменения, либо он так предсказуем?       С хрена ли он вообще понадобился кому-то ещё, тогда как у «кого-то ещё», очевидно, господствовали иные порядки? Если только это — не маниакальный промысел, автору которого взбрело в голову сторожить его, что переросло в одержимость заняться сексом именно с ним. Просто потому, что захотелось.       — Не только запах свидетель тому, как твоё тело требует гораздо больше, чем твои мысли…       — Я сказал плевать! — перелаял мужчина. Никто иной, как он сам, в одно движение убил, уничтожил в себе теплящейся огонёк сомнений. Домовладелец подставился под сухие губы, мазнувшие около скулы, нашёл их своими и будь, что будет.       Он не нуждался в похвале, поощрении, его воротило от Бледного урода, но что он мог, кроме как создать собственные правила, выстраивая на ходу и следуя им, пока не начнет сдаваться?       Если, конечно, он в самом деле не слабее, чем привык считать.       Хотя какая теперь разница, что он там привык? Никакого различия в том, что он думал о себе раньше, и что думает теперь. Скорее, всё становилось лишь хуже, и, даже пересекая предел, могло усугубиться ещё. Однако это по-прежнему привлекало многим больше, чем собственная кончина. Боже, неужели он так сильно боялся, что готов был сойти с ума здесь и сейчас?       Или уже сошёл.       Что за короткое время сделалось неважным, потому как чужие мысли — не его — собрали и слизали в одно широкое движение языка вместе с кровью из разбитого носа и губы. Бледный прошёлся от подбородка выше, по кривой от скулы до щеки, затем с напором провёл омерзительным отростком по плотно сжатым губам, настойчиво, опять и опять, покуда те не разомкнулись, впуская его в рот.       Язык удавом забивался внутрь влажным, бесконечно движущимся наполнителем, настолько широким, чтобы занять собой всё пространство, настолько длинным, чтобы достать до гланд. Он проталкивался вглубь, двигался на пробу везде, изучая, самым кончиком трогал образовавшийся скол на месте недавно целого зуба, собирал запёкшуюся кровь. Помимо неё, поцелуй отдавал табаком, сырой землёй и, наверняка, чужими останками, стоило только подумать о привкусе немного дольше.       В том, что Домовладелец совершил дальше, он до конца своих дней будет винить лишь его — источник одного из нескончаемых кошмаров и живое доказательство того, сколь на самом деле мужчина цеплялся за жизнь. Этот же урод вовсе не торопился убивать.       О, он поступал иначе: не разрывая поцелуя тянул за собой.       Прижимался плотнее, отдалялся, вновь прикладываясь к его губам, увлекая. Он тянул всё дальше, вталкивался всё глубже, прижимал голову к своей, отстранялся, чтобы неизменно, с двойным усилием, требуя ответа, податься вперёд, удариться зубами о зубы. Тесно. Тепло.       — Видит Бог, я весь дрожу, когда ты так надрываешься, — не отрываясь от кожи, язык хаотично задвигался по лицу, размазывая и собирая кровь. Мужчина в смирении ждал, пока Бледная тварь уймёт собачий восторг и дикий аппетит, но вновь оказался увлечённым в по-настоящему долгий поцелуй.       Если только хилые попытки ответить, едва двигая языком в силу нехватки пространства, можно было назвать поцелуем — то да, пожалуй.       — Заткнись, — выдохнул он, отдалившись, однако был пойман за подбородок и возвращён на место, чтобы разорвать контакт, слиться, оторваться, оставляя между ними нить слюны и руки, изучающие рельеф его тела, а затем вытянуть шёпот повторной мольбы, — …Заткнись.       Отклоняя голову Домовладельца в сторону, маньяк, изголодавшийся по мясу, несколько раз снизу-вверх провёл языком вдоль выпирающих мышц, и, вскидывая подбородок мужчины, впился в тонкую кожу.       Пальцы нависли над пульсирующей артерией невидимой, но ощутимой угрозой, клацнули рядом зубы, а рука властно и грубо выше вздёрнула поддавшуюся таким уговорам голову.

***

      Внутренние органы съёживаются в опасении опять оказаться парализованным сокрушительным ударом, который, тем не менее, не обрушивается ни после того, как Домовладелец возвращается в исходное положение вставая на колени, ни даже когда несоразмерная ладонь прижимает его щеку к горячему члену.       Мужчина сморщивается и сглатывает ставшую вязкой слюну, саднящее горло сдавливает спазм, через меру острый, чтобы полноценно вобрать воздух, кишки сворачиваются в тугой узел — это внизу живота расплёскивается тянущая, гнетущая, захлёстывающая с головой волна предвкушения.       Для него нет больше альтернатив, кроме как покорно принять положение, в которое он загнал сам себя.       На щеке остаётся влажный след предэякулята, когда он отстраняется и обдаёт плоть дыханием, а вдоль позвоночника скатывается ледяная дрожь напряжения.       Фантомное остаточное тепло от прикосновения пальцев на затылке, любое совершенное движение самым невероятным образом не взывает тошноту. Так, треплет нервы, будто слюнявую собаку за холку.       Бледный без промедления, не щадя готов потянуть за поводья, что он и делает, стоит Домовладельцу слепо ощупать орган, не вдаваясь ни в рельеф, ни в хитросплетение выпирающих венок, несмело, сперва тремя пальцами, после, поколебавшись с мгновение, ладонью, и с ужасом понять: большой и указательные пальцы не смыкаются в обхвате.       — Нет-нет, солнце, ты должен сделать это без рук. Совсем без рук, — мужчина раздражённо выпускает воздух изо рта. Дольше прежнего. Осекается, кожей ощущая чужие мурашки.       …Сделано всё, чтобы он оказался не в силах оценить, в каком же дерьме находится. Наверное, к лучшему: Домовладелец редко зажигал свет в коридоре, и сегодняшняя ночь не стала исключением. Всяко лучше, чем видеть заведомо то, что его не прельстит.       Кроме собственного прерывистого дыхания он остро улавливает над собой вздохи нелюдя — этого выродка, неисправимого чудовища, чьи размеры он навряд ли физиологически, и при всём желании, способен принять в себя.       Он смыкает челюсти, дышит через нос, медлит, стыдясь, сколь ничтожно мало времени занимают сомнения… Слишком незначительно, чтобы вызвать отторжение, но чрезмерно значимо, чтобы испытывать терпение твари, увеличивая, тем самым, шансы остаться покалеченным до полусмерти, но никак не убитым.       Рука Бледного исчезает, после поощрительно гладит и треплет по волосам, когда мужчина неизбежно приподнимается на коленях и обхватывает головку губами — широко, скользко.       Очередной спазм, сильнее прежнего, сковывает горло, толчёт кишки в кашу. Он чудом пересиливает особо острый рвотный позыв, и, инстинктивно зажмурившись, приспускается. Чего всё равно недостаточно, чтобы вобрать хотя бы часть.       Новая попытка: ему везёт, насколько может повезти, и не выворачивает наизнанку. Домовладелец оседает чуть ниже, под натиском собственного веса затёкших конечностей, пробует на вкус — солоновато. Под другим углом. Ниже. Борясь с желанием отстраниться, не думать о привкусе натянутой неровной кожи, не вдаваться, как чужеродное мясо вдавливает его язык в нижний ряд зубов, как проникает глубже, щекоча нёбо, раздвигая слизистую, то сокращаясь, то разжимаясь под ритм пульса, как туда-сюда ходит собственная челюсть и кадык.       У этого вообще бьётся сердце? Быть не может…       Неважно.       — Разве я не сделал достаточно для тебя? Не вынуждай меня помогать, — ну ахуеть, что ему теперь, отсосать?       Домовладелец вздрагивает: хрипотца пробирает до костного мозга. Удушье отвратительно, но куда гаже от самого себя, ведь даже Бледный урод не вызывал в нём такой спектр противоречий.       Тело заходится крупной дрожью, он в который раз напрягается, скорчиваясь в лице, конвульсивно сжимается в спине, плечах, едва не давится, но вина не в спешке или словах маньяка, а в случайном его микродвижении. Как итог, несознательно, ощутимее нужного — иначе не помещается — мужчина своевременно проходится зубами вдоль ствола, но осекается и замирает.       Он останавливается прежде, чем выскользнуть и повторить проклятый процесс разом больше, чем придётся.       «Блять! Спокойно, он просто… Просто двигается. Рефлекторно. Он ничего не сделал, снова.»       Домовладелец толкается с напором, нервозно сопит, впивается ногтями в выпирающие тазовые кости. Его плечи ходят в такт движением головы, что опускается ниже полу-рывками: ещё один, ещё, ещё, другой… Выталкивает воздух со слюной, пока внизу живота едва приходит в движение скверна.       Сокращается и разжимается, пульсируя, язык, глотка. От нехватки воздуха становится стремительно тесно в груди. Хочется взвыть, однако вместо вопля наружу рвётся жалкое гортанное клокотание. Хочется избавиться от въевшегося запаха, отплеваться от вкуса, либо же разрыдаться как есть, но возвышающаяся над ним тварь, кажется, только этого и ждёт. Мужчина оседает на забрызганный кровью пол, прерывисто дышит, справившись с… половиной.       Бросить сейчас и отдышаться равносильно тому, чтобы проявить слабость, которую он проявил достаточно, и само собой не остаться без того, чтобы услышать его сверху, поэтому он чуть отстраняется, не вынимая, и силится сглотнуть обильно выделяющуюся слюну.       — Вот так, — выдаёт он, — хорошо. Втяни щёки, — огромная ладонь проходится между лопаток и гладит вдоль позвонков. Вдох — вниз, он задерживается, вдох, вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, остановиться и заставить себя опуститься вновь.       — Двигайся, ну же.       Чтоб ему сдохнуть…       Пальцы сминают волосы и… Ну что ещё?! Он и так делает всё, что хочет этот урод, чего ему не хватает? Дважды вверх, дважды вниз, ещё, ещё… Резче? Вниз, вверх, глубже, выше, снова. Медленнее…? Слишком медленно, или… Нет-нет. Что ему делать? Что?       Последней каплей оказывается другое: мужчина пробует остановиться, чтобы урод насладился моментом, подстроиться под намёки руки. Снова не то.       Когда же Домовладельцу надоедает злоебучая «угадай-ка», он находит себя до онемения стиснувшим челюсти. Тогда всё обретает ясность: Ублюдок любит пожёстче. Надо же.       Да хрена с два! Мимо.       Когда он, грёбанный маньяк и убийца, сорвётся, наконец, насытится и, удовлетворённый, убьёт его? Потому что это невозможно. Он невыносим!       …Медленно. Ясно. Теперь ему всё понятно. Он измывается. Можно было догадаться.       …Вот так. Что? Разжать зубы? Да, конечно.       Быстрее? Никаких проблем.       Даже появись они — плевать.       И вот, когда он думает, что почти привык, почти смирился, грядёт привычный сценарий: всё рушится.       — Хорошо… Хорошо, сейчас… — тяжёлый стон. Пиздец… — Возьми его глубже, давай, — откуда-то из недр собственной груди поднимается обречённый, невольный скулёж — не стон, который всё равно был сочтён за таковой.       Насрать. Похер, что он там себе думает.       Мясистая плоть рывками двигается взад-вперёд внутри створок, распирая щёки. Вверх, вниз. Повторить. Вверх, вниз. Насаживаясь с каждым толчком глубже прежнего. Что угодно, но вот бы он никогда более не дотрагивался до его головы. Никогда.       Вниз, вниз, вниз, вниз. Ещё, ещё, сильнее…! Он задыхается, давится, но отдалиться не позволяют. Он захлёбывается слезами, хлещущей слюной, кровью и не только. Домовладелец стучит закаменевшими пальцами по холодной кости. Какой контраст… Холод и тепло… Тварь, точно подражая хладнокровным или являясь таковой, словно специально подстраивалась под него. Как ни странно, ему даже уступают. Плавнее. Вверх, вниз. Не торопясь, пока не отпустит ебучий спазм. Пока он не привыкнет. Вверх, вниз… Так плотно.       В паху, кажется, что-то сдыхает после того, как большой, даже по меркам его рта, член, без его участия порывисто толкается вглубь и голова откидывается назад, а Домовладелец издаёт всхлип.       Господи, только бы не… Нет, нет-нет, он сам! Лучше он сам.       Мужчина впивается ногтями в кожу, на сей раз, сдирая её ко всем чертям, и оставляет кровоточащие полосы.       «Кровь», — вопит нечто истерическое в затуманенной, занятой голове. — «У него есть кровь», — или что бы то ни было вместо. В темноте поди разбери, где чья. Что он мимолётом принимает за чужую кровь, то, вероятно, окажется его собственной.       Разве это важно?       Он сглатывает скопившуюся слюну вместе с предэякулятом, когда отрывается перевести дыхание, а затем вобрать как можно больше воздуха прежде, чем направляющая длань повелит вернуться и вобрать полностью.       Потом меньше половины — часто-часто, повернуть голову иначе, обратно, снова по-другому. Целиком — сперва ритмичные движение головы, после размашистые, глубже. Быстрее. Вновь половина. Часто.       …Чтоб его! Он физически не может удержать внутри себя целиком и дольше, чем того требует тварь настойчивыми толчками, однако способен неистово насаживаться, и этого, по видимости, достаточно.       Он по-прежнему вбирает, должно быть, наполовину, хотя ему кажется, что весь, во всяком случае, остается надеяться. Недолго.       — Сожми зубы. Сильнее, давай.       В темноте обостряются все остальные чувства. Слух — гортанные хлюпанья, влажные, чавкающие и ритмичные столкновения. Реже, Домовладелец закашливается. В перерыве между тяжёлым дыханием маньяк низко смеётся. Осязание — тремор кожи под цепкими, не менее дрожащими пальцами, неровности под давлением зубов, и вот оно — самое худшее — рьяный ответ тела. Реакция, которую мужчина превозмочь не в силах.       — Сильней!       Вобрать снова, медленно, теперь быстро, играя, оттягивать оргазм. Медленно-мягко, резко-грубо и наоборот. Остановиться, вклиниваться до полуобморока и замедляться в недостатке кислорода. Не часто, но грубо, затем пускаясь в совершенно дикий темп.       Со временем, как он считал, он научился подстраиваться под команды, требования, как бы ему не хотелось побыстрее закончить с этим, пока собственный изнывающий член под одеждой задевал ткань, едва подрагивая.       — Аргх, твою мать!       Когда голову обхватывают двумя руками, удерживая в одном положении, мужчина срывается: из горла, вталкиваясь, выдавливают полу-стоны. Бледные бёдра широкими движениями неистово вбивают член в рот, насаживают до основания и… становятся неподвижными, прижимают его голову вплотную к себе. Секунда — тварь выходит, врывается, проталкиваясь, вынуждает вобрать полностью. Снова. Снова. Снова. Ещё, ещё. Глубоко…       Существо не двигается, тяжело дыша, содрогается — маньяка выдают его же руки, прижатые вплотную бёдра — худощавые конечности многим длиннее обычных человеческих, сминают, гладят волосы, и Домовладелец пользуется моментом: пряжка со щелчком поддаётся бездумным движениям, выскальзывает из дрожащих пальцев, и ремень его брюк отправляется прочь.       — Что, слишком тесно? — скрежет над ним.       Мужчина прикусывает орган, зная о последствиях и понимания, что тем самым, доставит отнюдь не дискомфорт, но неспособен пересилить себя, после чего следует незамедлительное подтверждение этому — урод содрогается.       Из-под ног исчезает земля на первом возобновившемся толчке, член глубоко втискивается на втором, бледная тварь наращивает темп на третьем, на четвёртом приходит ощущение невесомости.       Маньяк сгибается пополам, Домовладелец отчаянно ищет опору, и, одновременно с этим, пытается отстраниться, оставляя кровоточащие царапины на дважды чужой коже.       Стоны… Господи, они резонируют в груди и отдаются в кончиках пальцев. Громкие, низкие, среди них теряется свое сбитое дыхание, так же близкое к стонам и столь же далёкое от них.       Пощады не будет. Бледный ещё несколько раз толкается навстречу, и мужчина молниеносно всё понимает, однако его перехватывают прежде, чем он ускользнет. Он вбивается, сдавливая виски, и плевать хотел, что полу-согласившемуся партнёру, возможно, достанется грёбаное сотрясение мозга.       Урод всё равно достигает оргазма: сперма волнами обильно врывается в рот, стекает в глотку, рвётся наружу, ведь больше некуда. Чрезмерно бурно, излишне долго, и когда он вынимает до половины, а затем с силой и стоном входит обратно, семя тут же течёт через нос.       Пальцы оттягивают волосы от себя, и Домовладелец стонет от боли, сдавленно скулит, потому что не хочет. Он не хочет… После — новый толчок.       Он думает, что задохнётся, захлебнётся в рефлекторно брызнувших слезах, слюне, крови и заливающей рот сперме, или сойдёт с ума прежде, чем всё это закончится, отключится вопреки напряжённым мышцам, всё ещё остающимся на низком старте.       — Глотай, — сквозь зубы холодно цедит Бледная тварь, — глотай, твою мать!       Мужчина всхлипывает на вдохе, подвывает на выдохе. Вздрагивает кадык, снова, снова. Урод дожидается, не без наслаждения слушает: маленький глоток, рваный вдох, выдох, глоток, выдох, всхлип, глоток… Кадык конвульсивно дёргается в последний раз, но и тогда маньяк не позволяет ему покой, хотя перестаёт трахать рот. Он выскальзывает и за волосы отдаляет его от себя, оставляет наедине с не менее омерзительной, вяжущей пустотой, ощущающейся белый шумом.       Домовладелец запрокидывает потяжелевшую голову по воле руки, вздёрнувшей его подбородок, по вине пальцев, собирающих сперму и слюну с потрескавшихся побелевших губ.       Бледный слушает, как часто и глубоко он хватает воздух, как если бы выбрался из-под толщи воды, борясь за жизнь, и ждёт. Домовладелец вздыхает реже, успокаивается, и лишь немного погодя, приставляет два пальца к подрагивающему рту.       — Тебе придётся слизать это, — беспомощный вздох, граничащий со всхлипом.       Мужчина покорно собирает языком остывающие капли с пальцев, между ними, обсасывая, сжимает их в губах, с готовностью вбирает два.       …С этих же, сука, пальцев, что, не мешкая, возвращают за нижнюю челюсть его, вскочившего на ноги и понадеявшегося свалить, застрелиться, да что угодно. Чьи подкосившееся колени окончательно сдали, следуя примеру нервов, и он рухнул, кажется, до того, как сам подумал и понял, что сотворил.       — Далеко собрался?       — Отвали! — огрызается мужчина и вяло сбрасывает ладонь с плеча.       — Сколько же в тебе сил. Их бы в нужное русло.       — Захлопни, дохуя пиздишь.       — Мало делаешь, — парирует маньяк.       — Я бы справился быстрее, если бы ты из меня всё дерьмо не выбил.       — О, так значит, остаётся, что выбивать, — Домовладелец слышит, кожей чувствует изменения в интонации, то, как он меняется в лице, расплываясь в карикатурном, но хищническом оскале, а голос сквозит довольством.       Плечистый силуэт нависает над неустанно извивающимся телом, берёт его под спину и голову. Наседая, укладывает на пол, отмахиваясь от протестующих, но вялых нападок, и перекидывает колено через торс Домовладельца, едва не садясь сверху. Мужчина порывается подняться, отклоняясь от вездесущих рук, однако тело… Серьёзно? Это всё, на что хватило его рвения?        — …Нет, — бормочет он. Ослабевший голос звучит чуть менее убедительно, чем он на то рассчитывал. Дыхание подводит ещё до того, как он выдавит хоть одно слово, а следующие вовсе задохнутся в череде касаний, так и оставаясь невысказанными.       — Да, — мягко обозначает Бледный и трогает его везде: треплет спутанные волосы, обводит плечи, сползает к груди, пальцы считают ребро за ребром, ладони расходятся по обе стороны, надавливая нижними костяшками на бока и оглаживают их, забираются под свитер, пробегают по неровностям, изучая рельеф — впадинки и бугорки на животе, оставляют неглубокие царапины.       Не горячо. Не больно. Просто никак.       Возможно, он и сейчас обманывается, ведь на самом деле потянется за вдруг исчезнувшими руками, но осознает это позднее, чем сумеет отдёрнуть себя. Мужчина прогибается в спине навстречу, и даже успевает подставиться под неровные грязные ногти до того, как Бледный оставит его. Там, где он проводит ими — залегают глубокие полосы, источающие тепло, сочащиеся кровью, которую он тот час же собирает и разносит вместе с землёй, размазывает, царапает кожу вновь, грязно расписываясь на теле.       Домовладелец отворачивается не то от противоестественных ласк, не то от кровавой слюны, заполнившей горло. Длинные пальцы возвращают его лицо на место, вынудив смотреть в глаза.       — Не надо, — просит кто-то его голосом.       — Снова ты говоришь то, с чем не согласно твоё тело.       — Эт-то не так, — запинается он, — тебе откуда знать? — тело его действительно дрожит вовсе не от страха, гнева или адреналина. Так считает Бледный урод — не Домовладелец.       — Ты пахнешь голодом, — склоняясь, преподносит тот. Пальцы проходятся вдоль нижнего ребра, забираются под брюки, скользят по обнажённому животу, бедру, окутывая стремительно теплеющей прохладой.       — А от тебя псиной несёт, дальше что? Это всё твои блядские таблетки, — мужчина нервно проводит языком по губам, сжимает их в тугую линию, отклоняя бедро от вездесущей руки.       — Просто профилактика. Ты и так близок к тому возрасту, чтобы начать принимать их, но дело в другом.       — Да блять… Понял я, — вдох, выдох, — мне похуй! Смотрю, тебе весело, — выдох через зубы, вдох, — ты хотел моей кончины от ебучей инфекции!       — Вижу, тебе очень, очень плохо. И не подменяй понятия. Освободиться. Но если захочешь…       — Нет!       — Так всё-таки нет? — в темноте слышится шорох.       — Я до сих пор жив и…       — Вот именно. Кроме того, упомяни, когда я говорил, что мне сдалась твоя смерть? До тех пор, пока ты сам того не захочешь.       — Сдохнуть, освободиться, какая, к хуям разница, пока… Я не знаю, — он затихает, трогает лоб и убирает руку, словно чужую — на ладони тоже остаётся кровь. Мужчина делает вдох, сглатывает, — и хер бы с этим, если не облегчить, так хоть ускорить…       — Ты сказал, что…       — Я ебу, что хочу? Ты мне скаж… Хотя, блять, лучше не надо.       — Как угодно, — легко соглашается Бледная тварь и глухо смеётся, — сгниешь скорее, когда дашь мне взять тебя здесь и сейчас. Это будет даже менее болезненно, чем ты себе представляешь. Когда я лгал тебе, в конце концов?       — Сколько нужно? — слетает с губ, пока Домовладелец сглатывает остальное, ещё непроизнесённое вместе с комом, вставшим в горле.       — Всё, солнце. Мне нужно всё и сколько угодно. Ты уже дал своё согласие дважды. Задолго до того, как я впервые посетил порог твоего дома. А сегодня дал второе.       — Дважды? — мужчина растерянно ищет глазами силуэт, чья рука гладит его между ног. Он не надеялся увидеть лицо, состроившее гримасу понимания, создающее вид, будто он — живой человек. Должно быть, Домовладелец искал даже не его, а любой ориентир, указатель, за который можно зацепиться, чтобы понять, в каком направлении ему следовать теперь.       — Раньше, чем ты думаешь.       По калечному затылку невовремя пробегает изморось, и на секунду он хочет зажмуриться, но не сдаёт назад так легко и жалко. Не хочет перешагивать порог чужого терпения, когда и так уже наступал на него.       Мужчина мотает головой из стороны в сторону в стремлении сбежать от приставленных пальцев. Недолго. Ибо то, что проделывает Бледный урод, заставляет вздрогнуть и сжаться. Вблизи, в жалких сантиметрах возле виска, ладонь с грохотом опускается рядом, чего хватает, чтобы заставить замолкнуть.       Он сокращает дистанцию между лицами, сгребает пальцами между верхней и нижней челюстью, болезненно сминает лицо, нервозное дыхание замирает между большим и указательным, а свободная рука проходится по бедру, стискивая у основания, пока большой палец нажимает на лимфу и мужчина вздрагивает, но более не старается вывернуться, ведь такими темпами, его челюсть вывернется следом.       — До тех пор я терплю твоё нескончаемое нытьё, снисходительно относясь к желанию сыграть по твоим правилам, ведь именно это ты так любишь: создавать видимость, своенравный выблядок. Не с тем ровняешься, или забыл, как минутой назад отсасывал мне? — мужчина заколебался, но нехотя кивнул, и та же ладонь большим пальцем огладила линию скулы, пока вторая продолжила тискать и болезненно сжимать щёки.       Когда губы на две фаланги принимают два — три — пальца, его бросает в солёный пот. Абсурдно огромные, в сравнении со ртом, конечности, придавливают язык, растягивают щёки, затем маньяк двигает ими с пресловутой последовательностью вперёд-назад, после — извлекает на фалангу, резко вводит на три, собирает слюну, вынимает и вталкивает обратно. Неосторожно. Домовладелец принимает до основания, ещё раз, ещё, быстро, грубо. Размашисто, затем чаще, почти не вынимая.       Он согласно вбирает втиснувшийся третий, и лишь тогда Бледный мучитель прекращает: останавливается, наклоняясь ниже, однако не отнимает пальцы, от чего мужчина изгибается в спине, корчится и хрипит, руками хватаясь за худощавое запястье в попытке оторвать от себя. Тёплые несвежие вдохи-выдохи щекочет шею.       — Я возьму столько, сколько захочу, помнишь? Ты сам дал свое согласие, — он отстраняется, извлекает искусанные пальцы, дожидаясь подтверждения, коим становится едва уловимый кивок головы, — помни: пока ты сам хочешь.       Короткий невнятный всхлип — в проклятой неуловимой руке Бледный урод через брюки сжимает-разжимает член, массируя, сгребает его в кулак, но важно другое. Домовладелец толкается в ладонь, чувствуя, как проигрывает себе же, а лицо, словно от пощёчины, бросает в жар.              — Смотри-ка, как здесь подрагивает.       — Захлопни! Это…       — Реакция? Тоже? — тварь похлопала и погладила по подрагивающей мышце чуть ниже бедра.       Домовладелец запрокидывает голову, и виной тому влажный рот, что прикладывается к тонкой коже и прокладывает частые поцелуи, чередуя с языком, которым он неотрывно ведёт от ключиц до скулы, по впадинке между ними, по кадыку, прикусывает кожу передними зубами, запечатлев не узоры, но незамысловатые влажные полосы. Вверх — от отворачивающегося подбородка, подставляющейся шеи. Широкая и мощная челюсть отходит, отросток проводит вверх, вниз, и поцелуй сменяют зубы.       …Поцелуи. Как давно его кто-либо целовал? А когда он спал с кем-то? Хотя, куда важнее: что не так с этой тварью? А с ним…?       Маньяк с чавканьем отлипает от шеи, на которой минутой назад оставил засос. Клацает над ухом — так челюсти смыкаются вблизи от подбородка, а сам он прогибается в позвонках, оскалившись, и низко пятится, отступает на руках, над самой грудной клеткой мужчины. Между ними несчастные сантиметры.       Руки вероломно избавляют от ненужных оков — одежды и, кажется, от оставшегося, доселе удерживающего и принадлежащего только Домовладельцу. И за это он должен благодарить его — топившего в колодце недосказанности и измерявшего терпение своим вниманием и вопросами, присматривающего за ним все эти ночи, дающего привыкнуть к своему присутствию Бледного маньяка.       Ведь он ждал, когда существо переступит через его порог и сделает то, на что Домовладелец не осмеливался пойти самостоятельно. Бездействующий, но принявший решение: что именно он ответит однажды, когда его оправдания иссякнут перед самим собой, когда Бледный спросит в последний раз. Требовалось всего-то наступить себе на горло, признавая:       Он в доме один. По-настоящему один. И это всё, что Бледный маньяк хотел слышать.       В каком-то смысле Домовладелец понимал, что смерть — не то, что он заслужит, но он не мог ожидать, к чему всё приведёт.       Беспорядочные поцелуи, чередующиеся с языком, меняющиеся с покусываниями кожи на торсе, которыми он осыпает любые впадинки бугорки что найдёт, и Домовладелец, беспокойно заёрзав, прикусывает губу, но не это провоцирует реакцию его тела, прогнуться в спине, распахнуть рот в беззвучном стоне. Не зная, куда деть неуёмные руки, мужчина ловит маслянистые пряди волос на уровне своей промежности, там, где язык ласкает член, а губы обволакивают и втягивают, засасывают его целиком.       Тварь впивается у основания бедра со внутренней стороны, проводит языком от колена до основания бедра, по всей длине члена, влево-вправо, снизу-вверх.       Снова вобрать, погрузить внутрь, улавливая небольшие покачивания бёдер, отпустить, демонстративно поводить кончиком языка по уретре вниз, вверх, попробовать целиком, играя с головкой.       Мужчина знал, каким именно участкам кожи Бледный отдавал, и ещё отдаст особое предпочтение: он охотнее льнёт к поражённым сыпью, усеянным язвочками, точно веснушками, местам. Не больно — почти щекотно. Удивительно нежно.       Он так может? Вот так просто приподнять, подхватив под спину, сминая, как игрушку, и доставить ему не боль, но удовольствие?       Теплится кровоточащий новый отпечаток. Тихие, но слышимые чмоканья. Мужчина коротко борется со вздрагиваниями своими методами — едва толкаясь в затягивающую пасть. По неволе, избегая проникающего внутрь неровного пальца. Тело вновь подбрасывает на месте, когда палец внутри него сгибается в фаланге.       — Тише-тише. Дыши, вот так, вот так… — затихающий шёпот снизу, как ни странно, взывает к ещё одной его части: той, которой тайком нравится, когда её лелеют, и Домовладелец сникает, без толку пялясь в никуда, чего всё равно не достаёт, чтобы уговорить его тело. Мужчина неизменно, непроизвольно напрягается сильнее, щекой чувствуя теснящуюся к бедру тварь, что просит расслабиться. От противоречивой смеси ощущений получается не сразу.       — Мы же не хотим разорвать тебе всё, так? — согласное и нервозное, загнанное мычание, едва не скулёж. — Сомневаюсь, что даже так я смогу поместиться полностью.       — Чего ж ты тогда здесь делаешь? — кривляется Домовладелец и скребёт ногтями по полу. Тихо, беспомощно надеясь отползти, и вместе с тем, не особо стараясь.       — Ты один. Тебе мало этой причины? — плотоядно расплывается в оскале тварь, и, приподнимая колено, жмётся губами к ложбинке у основания бедра.       — Пошёл на хуй, — сипит мужчина, сжимает губы и пробует опуститься сам, тем самым, насаживаясь. Сгибается-разгибается бледный палец внутри створок ануса, и Домовладелец содрогается, вскидывает голову, стискивает челюсти.       — Вот тебе вторая…       — Захлопнись, сука! — он поддаётся. Теперь особенно очевидно, подчиняется эрекции, мелким судорогам у паха, слабости в ногах, но сперва — Бледному уроду. Стоит признать: он оказался весьма убедителен, и сейчас выхватил для себя ещё кое-что. Проявление слабости, случайный, едва слышимый стон на вздохе, когда мужчина вздрагивает, — Пожалуйста…       Снова проклятые животные движения рукой, когда следом за первым он вводит второй на фалангу, и, не давая привыкнуть или хотя бы перевести дух, ищет больше места, пробиваясь. Надавливает на пульсирующие стенки, то сгибая, то разгибая пальцы, вынимая и вводя, вдалбливая под разными углами, пока очередная короткая судорога не застает мужчину врасплох, встряхивая напряжённые мышцы, что на миг теснее обволакивают и выталкивают пальцы. Череда спазмов подбрасывает тело, заставляя свести колени, а член подрагивать всякий раз, как он задевает самую чувствительную его часть, вынуждая подставлять живот под зубы и нескончаемые поцелуи, стоит уроду намеренно едва надавить на неё.       Короткая возня, даже не безмолвный спор, и он намекает раздвинуть ноги мягкими постукиваниями по коленям, между которых Домовладелец зажимает его голову. Когда же Бледному надоедают колебания и тупая своенравность, он хватает его под колени и заламывает их перед собой. Мужчина корчится, выгибается, ведь для этого пришлось извлечь пальцы, и он едва привыкает ко второму, как ладонь проходится по члену перед третьим, и Домовладелец в бесчисленный раз содрогается.       Маньяк предсказуемо играет с ним, двигая пальцами, разводя их в стороны, дразнит, сгребает снизу-вверх. Вместе с четвертым в перекрутившихся кишках поселяется тошнота. Такая, чувствуя которую, его бросает в холодный пот, такая, что вынуждает часто-часто дышать, пока чужое мясо, казалось, перемешивает внутренности.       …Твою мать! Он полон им достаточно, сколько ещё?       Домовладелец неоднократно прикладывается затылком об пол, сгоняя наваждение, пробует перебить его тошнотой и болью в разбитой голове. Он мучает себя ещё и ещё, пока не сталкивается с бережно выставленным препятствием под головой — чужой ладонью.       Тогда же пальцы покидают его, пока вторая рука широко распласталась в кровавом отпечатке, приникла к мелко подрагивающим губам, метнулась вниз по шее, по проступившим витиеватым венкам.       Откуда только такое рвение у такого далёкого от людей существа?..       Маньяк торопливо пристраивается между его ног, настойчиво приставляет влажную головку к тугому кольцу мышц, что рефлекторно выталкивают его, нетерпеливо подающегося вперёд.       Домовладелец сдался окончательно, принимая его в себя в который раз за ночь, расслабляясь усилием воли. Урод был прав: при условии, что он и так вобрал четыре, этого всё равно оказалось недостаточно для того, чтобы Бледная тварь вошла хотя бы с трудом, при этом не причиняя боли. Терпимо. Неприятно.       Усердно пробивая себе путь небольшими, но плавными толчками, он позволяет Домовладельцу такую роскошь, как интервалы, чтобы привыкнуть к новым распирающим ощущениям. По-прежнему пытается поместиться, потому как все его движения — это бесконечное проникновение, где чередуются короткие не резкие толчки и остановки, где он ждёт, выходит и сокращает их до более глубоких и размашистых, где Бледный вынимает, чтобы собрать с его члена сочащуюся смазку, где в одно движение входит на половину и давит, подминая под себя и задирая его ноги, растягивает собственным весом и шириной, не сдерживая низкого, чертовски долгого стона, в котором теряется другой — почти не слышный, прерывистый.       Домовладелец со свистом втягивает воздух свозь сжатые зубы, тело подбрасывает навстречу. Сперва кажется, что он уже на грани разрядки, но позже спазм отступает, а когда он думает, что расслабился достаточно, мышцы сокращаются вдвое сильнее, и виной тому движение внутри него.       Едва больно. Непривычно тесно. Мужчина шумно сглатывает, сжимает губы.       …И почти задыхается, выгибая шею, случайно роняя стон, который выдавливает из него маньяк, резко вклиниваясь до основания, который Домовладелец тот час же глотает, делая вдох. Движение бёдер вперёд — стон твари на выдохе. Ещё раз, ещё. Осторожно, Неторопливо, полу-резкий рывок, словно кульминация перед тем, чтобы сдать назад и плавно войти вновь. На всех них Домовладельца неизбежно подбрасывает.       Господи, лучше бы ему заткнуться. Эти блядские звуки задевают в нём нечто такое, что будоражит и без того прилившую к лицу кровь.       К облегчению, Бледный снизошёл до того, чтобы проявить ещё немного терпения, не пытаясь, при этом, тупо врываться в него. Нет, чёрт возьми, он не был благодарен ничему из того, что с ним сотворили, но это, пожалуй, помогало прийти к скорейшему смирению, и, наверное, получению удовольствия от секса.       …Домовладелец взаправду не испытывал неприязни ни к нему, ни к по-прежнему сдерживаемым поступательным движениям, ни к глухим, но набирающим в амплитуде и скорости хлопкам, создающимся от столкновений тел, ни ко влажным шлепкам кожи о кожу, ни даже к низким стонам над собой.       Он знал, что неприязнь обязательно появится позже. К себе. Если, конечно, он вообще выживет, а не истечёт, к примеру, кровью. Но пока он болтается на границе между своим самообманом и тем, что так незатейливо внедрили ему в голову, как необходимый имплант, который не вызвал отторжения, не нужно пытаться это отвергнуть. Не нужно делать себе больнее.       Ведь так легче. Проще смириться, принять, как чужие бёдра отходят назад и двигаются к нему — в него, более часто, рвано, горячее с каждым новым ударом.       Бледный давит рукой на напряжённый живот, вытесняя, тем самым, рвущийся откуда-то из недр груди стон громче прежнего. Это будоражит кровь одновременно в двух телах, волнует и подначивает тварь сильнее, и он решает: довольно поблажек.       Бледный влечёт его за собой, подтягивая за ноги и удерживая под одно колено, и толкается резче, навязчивее. Он поднимает таз мужчины чуть выше, намеренно придавливает член к верхней стенке, меняет темп, сводя его до нечастого, но грубого, добивается срывающегося дыхания всякий раз, как вталкивается до снования. Ускоряется, освобождает колено и припадает ниже. Тупые столкновения отдаются внутри бёдер, в тазу и пояснице Домовладельца, а сам он, похоже, сходит с ума, теряясь в скольжении, бесконечных изменениях наклона и темпа, забывая, что в нём доселе ещё оставалась капля гордости.       Под чуть уловимый, беспорядочный скулёж, он то смягчается, двигаясь неспешно, после — чудовищно медленно, вынуждая его вздрагивать, то мгновенно срывается на неистовый, почти жестокий темп, то вовсе останавливается и ловит губами, затем продолжает двигаться, не размыкая поцелуй, зубами тянет за нижнюю губу мужчины, потянув её сильнее, чем следовало, ускоряется. Часто и мелко. Быстро и размашисто, случайно выходит и по инерции толкается в пустоту, скользит вверх по промежности, и Домовладельцу невыносимо хочется съязвить, но совсем скоро становится не до колкостей. Слова забываются сами собой, когда удары врываются внутрь с двойной силой, пригвождая его к полу, интенсивно толкаются, выбивая любую попытку сделать глубокий вдох, взамен получая нечто лучше: ответные стоны, колеблющиеся между непрерывными и неровными, частыми всхлипами.       Превратиться из взрослого человека, умеющего постоять за себя, в это подобие личности, льнущей ко всему тому, чем её одаривали — вот, что он называл поистине слабым поступком. Однако, в противовес всем прочим ситуациям, доводившим до такого, над ним не издевались. Не обвиняли, не злились, не ненавидели просто так.       Им восхищались, использовали и не причиняли вреда более весомого, чем Домовладелец причинил бы сам себе. Его слабость и переживания обернули в инструмент изучения, познания и действия. Даже если последнее было сопряжено с долей жестокости и похоти.       Он не сразу понимает, что происходит. Почему, сгибаясь, низко нависает маньяк, почему дыхание его тяжелеет, и лишь когда тварь сгребает его руки за запястья, заламывая над головой, когда подминает под себя, опираясь на согнутых локтях, Домовладелец спутанно осознает. Слишком поздно: Бледный не то, что кончает не вынимая, он продолжает настойчиво двигаться, сперва рьяно, затем не часто, дожимая сперму до последней капли.       От Домовладельца не зависит ничего, ни решение урода тупо вталкиваться в него, удерживая обеими руками, ни ритм, сменяющийся то щадящим размеренным до, то аритмичным после, то частым и глубоким сейчас — не важно.       Он не выбирал, за исключением обмана, приведшего к тому, что Бледное гигантское существо теперь имело его, и, очевидно, не собиралось перебиваться лишь на однократном удовлетворении. От него не зависит, что теперь его берут снова, не останавливаясь.       …Не мешкая, беспощадно, до кучи не позволяя свыкнуться ещё с фактом того, как он это делает. Наверное, так будет лучше, ведь не совершая выбор, он не наделает ошибок.       Бледный перехватывает его поудобнее, сгребает под себя, почти заставляет сложиться пополам, входит, наращивает темп, совсем скоро пускаясь во все тяжкие, и тело под ним тщетно трепещется в попытке выгнуться.       — Я почти уверен, что ты сможешь сам…       Ребром кулака Домовладелец привлекает внимание ударами по проступающим рёбрам твари, в беззвучной мольбе сбавить обороты. На короткий срок это действительно срабатывает. Но он не оставляет в покое, лишь замедляется, наслаждаясь… им. Его телом, его теснотой, его судорогами и тем, как часто мужчина сжимается, обхватывая его плоть. На время. Потому как он слетает с катушек едва ли не меньше, чем через минуту.       — Нет… нет-нет-нет-нет-нет!       Спустя ещё несколько (раньше, чем он рассчитывал) напористых движений мужчине становится плевать на остатки выдержки, ведь ощущения берут своё: горячая сперма стекает по пояснице и животу, но он не обращает внимания — сейчас его тело конвульсивно подбрасывает в вожделенной судороге. Домовладелец мечется, руками лихорадочно пытается отстранить, и, в вместе с тем, притянуть к себе Бледную тварь, получить больше, и последний, всё же, делает нечто такое, что заставляет его не скулить, не всхлипывать и не стонать…              — Проверим, насколько высокие звуки ты можешь издавать? — но он не слышит, не разбирает смысла, вложенного в шёпот, немо двигает онемевшими губами, прогибаясь под чужим весом, отчего вот-вот переломится в позвоночнике.       Маньяк опирается на выставленное колено, сгребает мужчину под себя и рывок за рывком дарит давно позабытое наваждение, которого он, кажется, не чувствовал никогда.       Домовладелец срывается на крик под дьявольски частыми, упорными движениями, под чудовищно особым углом, под собственные обрывающиеся стоны, так похожие на безутешные рыдания, не обращая внимания на скатывающуюся по лицу слюну твари, что больше и не прикасалась к нему. Зачем? Ведь этого хватает с лихвой, он и так бьётся в экстазе.       Потому что он близко.       Задыхается в волнах постепенно подступающего оргазма, глохнет в собственных криках.       — Громче. ну же… — он низко смеется в губы, переходя на стоны, напоминающие вопли животного. За шумом ритмичных шлепков не слышно дыхания, но слышно, как надрывается голос, когда Домовладелец кончает себе на живот.       Бледный целует его, когда он ожидает этого меньше всего, будто жаждет врасти и слиться, Домовладелец, глотками хватая воздух, цепляется ногтями, бессильно мечется, но не обвивает руками спину или шею — невозможно. Он невозможен. Скрещивает ноги на пояснице маньяка, ведь только это позволяет разница их тел, потому что он снова двигается.       Тварь сбавляет темп. Домовладельцу будто заново приходится учиться дышать, хватая воздух через рот, и понимать, что он не справляется.       Старания сделать ровный вдох обернулись крахом, почти рассеянным всхлипом. Под навязанным медленным темпом он, чувствуя сокращения стенок ануса, туго обхватывая член, ворочая собственные кишки, сходил с ума. Тихо. Молча.       Редкие судорожные вдохи становятся ответами издевательским движениям внутри. Заключённые в плен по обеим сторонам, бёдра неспешно покачиваются в такт движениям, в разнобой с дыханием Домовладельца.       Тварь над ним, кажется, не дышит, и лучше бы это было правдой. Он наклоняется на локтях, ловит его лицо пальцами, обхватывает в ладони, проходится языком от подбородка к глазам, слизывая запёкшуюся кровь, сперму, слёзы… Не стонать — всхлипывать. Сдержанно, будто бы между ними ещё оставалось место для стеснения, вот, что следует делать Домовладельцу, пока дрожащие губы накрывают другие, пока он, сопя, выдыхает в поцелуй.       Пока тонкие руки не подхватывают под лопатки и не заключают его в объятия, поглаживая по голове. Что-то забитое и крохотное внутри него на секунду посчитало, что этот жест — извинение или сочувствие, и оттого прильнуло поближе. Но ведь так не бывает.       Дикие звери не ровня людям. Особенно в плане эмоций.       Теперь, когда Бледный маньяк заставил пройти его через эти наставления, близость с помутнённой головой, засыпая или теряя сознание, Домовладелец, наконец, как может, признаётся самому себе: он не солгал, говоря, что один. Не физически, ведь взаправду дом по-прежнему полон хоть и перепуганными, но людьми, среди которых, пожалуй, найдётся как минимум два гостя, а глубоко внутри. Дальше собственных убеждений, причин, по которым он бросался на всех с оружием, дальше предрассудков, потаенней любого секрета, который ему доверяли прежде, чем покинуть или унизить, покуситься на жизнь или возненавидеть, дальше самого понимания этого его одиночества.       Непроизнесённого признания ждали оба.       Все эти ночи.       Он ждал спасения.       Под этим словом Домовладелец понимал множество вещей, хотя весь последний месяц был убеждён, что так ныне именуют смерть. Как оказалось, не её одну.       Он не знал, почему этому самому «спасению» в какой-то момент надоело его обхаживать, переключать на своё общество всякий раз, как он был готов немного расслабиться, и бить не физически, а словесно. Сейчас он даже не злился из-за увечий. Он вообще больше не злился. Лишь молча покоился в далеко не милостивых руках, которые, к удивлению, могли бы стать таковыми.       Он хотел отключиться именно так. Столь незначительным, маленьким, и всё же, отчего-то важным.       Его здесь ничего не держит: ни эти люди, от которых блевать тянет, ни этот дом, находиться в котором одному хуже, чем с кем бы то ни было, ни, тем более, он сам. Если бы у него и нашёлся кто-то, то…       — Не-не… Не… — он не договаривает: голос срывается то на стон, то всхлип, пальцами ослабевших рук мужчина пытается задержать или замедлить бёдра, попросить остановиться. Без толку.       — Да? Что такое? — большой палец проходится по запёкшейся крови на лбу, вверх, по спутанным волосам, ладонь гладит всё ещё влажные от крови пряди.       — Не уходи, не уходи, умоляю. Не уходи…       Он чувствует, что плавно проваливается в бездну после каждого едва слышного слова. Её темнота обволакивает вымотанное тело и погружает в покой, где есть только он и объятия, удерживающие от забвения, как проводник между мирами.       Нужно договорить до того, как он, наконец, провалится.       — Что ты хочешь мне сказать? — с участием спрашивает маньяк, чьё лицо на пополам рассекает воистину плотоядная улыбка. Он на самом деле замедляет движение внутри постоянно сокращающихся створок ануса. Ждёт, как ничто иное, нужные слова. В конце концов, именно их он добивался на протяжении всего этого времени.       — Ты прав, насчёт людей. На мой счёт. Я не хотел признавать, блять… До сих пор не хочу. Не хочу. Не этого.       — Правда? Так чего же ты хочешь?       — Ближе. Хочу ближе…       — Ближе, чем сейчас?       — Да. Только не уходи.       — О-о, солнце, но мне придется, — всхлип. Разочарованный, долгий рваный выдох. Рука, вероятно, в последний раз гладит его по волосам. Мужчина вяло отстраняется, бьётся в мелкой дрожи или с самим собой, о чём тотчас жалеет.       Он обязательно поругает себя и после, если только наступит завтра и появятся силы. За то, что признался в слабости, за то, что предпринимал лишь попытки бегства, но не отпора. За то, что выбрал быть один.       — Я буду поблизости, всегда, — ладонь, всё же, мягко опускается на голову, и Домовладелец, вновь всхлипывая, не пытается возразить, — когда ты думаешь, что я не наблюдаю — я знаю, где ты, с кем ты, один ли ты дома. Единственное, чего я прошу — подождать.       Похоже, в какой-то момент, вся нижняя часть тела затекла настолько, что практически не чувствовала отдалённых толчков, замирания и последующего наполнения, которое никогда не закроет ту брешь, что росла внутри слишком быстро и обескураживающе. Когда же кончается и этот момент, а излишки белёсой жидкости вытекают на пол, чужое тепло окончательно его покидает, оставляя после себя дыру, но отнюдь не физическую.       — Не оставляй меня с ними… — не унимается Домовладелец, поскольку знает, что, не взирая на эти слова, снова останется один совсем скоро.       Он знает, чёрт побери, он уверен, что подписывает себе приговор, но не в силах превозмочь. Пусть так. Как раньше уже никогда не будет. Но если вдруг будет… Нет, он не вынесет.       Тело больше не подчиняется, становясь чужой — не его — неподъемной ношей. Пол под ним качнулся, и мир, сжавшийся до размеров коридора, опрокинулся на бок. Шум в ушах заглушает голос маньяка. Мужчина чувствует, как холодный пот стекает по виску, но пошевелить рукой, чтобы вытереть его, у него не хватило сил. Домовладелец словно опрокидывается спиной назад, неизбежно проваливаясь в беспамятство, точно в болотную топь. Глаза против воли прижимаются к узкому окну где-то под потолком. Сквозь стекло он успевает заметить, как небо становится не таким строгим и мрачным.       Светает.       И прежде, чем мысли окончательно рассыпаются, он еще раз поставляется лбом под осторожное прикосновение.       Он никогда не любил просить о чём-либо. Некого, незачем, не из-за чего. Просьба, какая бы она ни была — показатель несамостоятельности, беспомощности, глупости и прочее, прочее, прочее поверхностное.       Тем не менее, он просил, мало что осознавая достаточно чётко. И, как и в далёком, далёком прошлом, снова наивно желал услышать то, чему не суждено сбыться.       — Так нужно, потерпи. Осталось немного, и я обещаю, что никто из этих созданий не потревожит тебя, никто кроме меня.       «Обещаю»… От этого слова рождается короткое дежавю, яркое, тёплое, с отзвуками детского доверия и заглушенной мелодией на фоне, почти обладающее вкусом чего-то пряного и немного сладкого, и он, свернувшись на полу в позе эмбриона, слепо тянется к этому абсолютно всем: грязными руками, усеянными сыпью, разумом и душой. А потом всё меркнет, и становится так отвратительно холодно. Холоднее, чем было в этом доме парой часов ранее. Давление объятий исчезло, а вместе с ним и остатки мысленных образов. Домовладелец обнимает свои колени прежде, чем потеряется в этой пустоте, и, вместо отдаляющихся, скрипучих шагов, запоминает только слова:       — Никто. Совсем никто. Никогда. Я вернусь, когда ты снова останешься один.