Цена отношений

Утром первого января, когда страна просыпается в новом, 1944-м году и дарит друг другу нехитрые подарки, в кабинет Сталина приходит… нет, не дедушка Мороз. А Поскребышев с почтой: открытка от Светланы, письмо с фронта от Василия, еще несколько от близких знакомых. Следом за секретарем в кабинет просачивается довольный собой Берия с какими-то документами, и Сталин смотрит на него тяжелым взглядом. Этот подарочек он предпочел бы не разворачивать. — Что у вас, товарищ нарком? — спрашивает он, по диагонали пробегая глазами поздравление дочери. — С Новым годом решили поздравить? — Никак нет, товарищ Сталин. По делу, — он расплывается в своей плоской улыбке, показывает ровные мелкие зубы. — Излагайте. — Да-да, — Берия продолжает улыбаться, перебирает пальцами на прижатой к животу папочке и выразительно смотрит на секретаря. — Сейчас. — Товарищ Поскребышев, напишите за меня ответ всем, я подпишу позже, — Сталин отпускает секретаря, запирает за ним дверь. — Ну? — Тут такое дело, товарищ Сталин… Я даже не знаю, что предпринять. Лаврентий Палыч протягивает ему какой-то список, личные карточки, приказы… Сталин с раздражением отводит все это рукой в сторону. — Что это? Вы можете толком объяснить или нет? — Это люди, которых особисты на фронтах по моему приказу признали морально разлагающимися личностями. Сталин садится обратно за стол, долго раскуривает трубку и пытается в голове уложить сказанное. А оно никак не укладывается, и так и лезет наружу недоуменно нахмуренными бровями и раздражением: — Какими личностями? Нет, не так… Им там на фронте заняться больше нечем, кроме как морально разлагаться? Дайте список. Берия услужливо протягивает бумагу, доверительным полушепотом тут же поясняя: — Я сам неприятно удивлен, товарищ Сталин. Я считаю, что на войне такому не место. Нет, я еще могу понять, когда они бегут от трусости или затевают между собой драки. В конце концов, штрафбаты на то и есть — чтобы можно было искупить кровью. Но когда они оказываются в неуставных отношениях, я даже не знаю, что за батальон для них организовывать… И, вот, что странно: половина этого списка с Белорусского фронта. В кабинете повисает тишина, пока Берия, успевший примоститься на краешке стула, затаив дыхание, ждет реакции, а вождь с каменным лицом смотрит на клятый список. Вот теперь у него уложилось. Сталин, на всю жизнь после семинарии возненавидевший попов с их пуританством, полагал себя человеком прогрессивным. Если у гражданина есть половая потребность, он волен ее удовлетворять. Если гражданину по какой-то причине приспичило делать это с представителем своего пола… Что ж, дело его, пусть поступает, как знает. На вкус и цвет товарищей нет. Сам вождь предпочитал женщин, любил их в молодости в избытке, да и они, как правило, отвечали взаимностью. Но были в его окружении и мужчины, которые предпочитали не округлые женские бедра и грудь, а себе подобных. Было это даже забавно — особенно подшучивать над ними. Но по большому счету, Сталина они никак не волновали. Есть и есть, чего теперь? Они тут за дело революции борются, и товарищи они верные, а кто с кем спит — дело десятое. Но в какой-то момент все поменялось. Ведь страна — она как ребенок, перенимает от взрослых в первую очередь плохое. Начинает пить, курить, ругаться матом… Блудить. Стране надо подавать пример, да угощать не пряником, а кнутом. Ставить в угол на горох и гречку, пороть за плохое поведение. А как пример подать, если рыба уже начала гнить с головы? Пришлось проредить ряды единомышленников, не вписывающихся в новую модель высококультурного общества. И, поскольку руки марать, честно говоря, не хотелось, прорежателем он выбрал одного из них. Пусть сначала выполнит свою миссию — а в том, что он ее выполнит, притом прилежно и старательно, Сталин не сомневался, ведь не хотелось товарищу Ягóде под расстрел, — а уж потом… Потом и от последнего свидетеля можно избавиться. Схема оказалась рабочей, и применялась им уже дважды: сперва палач проводил чистку, а следом претендент на его должность устранял самого палача. И все складывалось вполне удачно… До тех самых пор, пока он однажды не встретил Рокоссовского. Вождь посмотрел на него и начал понимать, что же такого находил Ягóда и ему подобные в любовании другими мужчинами. Скверно было обнаружить себя, старого вдовца со взрослыми отпрысками, в таком неловком положении. К тому же — указ о мужеложстве, который сам и подписал… А искушение было слишком велико. Совсем плохо получалось. Пришлось шепнуть товарищу Ежову, что Рокоссовский, урожденный поляк, вероятнее всего шпион и надо с этим что-то делать… Ежов был легким на подъем и дважды намекать не понадобилось. За два года и семь месяцев у вождя была возможность все как следует обдумать. Было и отрицание, и злость, и торг, и принятие. И в итоге решение, которое удивительным образом выстрелило: заключить сделку. Позволить себе то, что сам же официально и запретил, а ему дать в обмен свободу, карьеру… все. Что попросит — то и дать. Да, подписал он тот указ в 1933-м году, и что? Это было сделано для страны, для ее же блага. А что можно вождю — сам вождь и решит. Без участия наркома внутренних дел. Увы, вывод из этого длинного уравнения прост: во-первых, Берия если еще не знает, то уже на пороге открытия. Он не может смириться с тем, что Рокоссовский полностью реабилитирован, и продолжает копать под него — а, значит, невольно под них обоих. И делает это так грязно, неэлегантно, что за наркома даже стыдно становится. А во-вторых, пусть он со своим списком хоть тысячу раз прав, придется как следует надавить ему на горло, чтобы больше не лез, куда не просят. — Это полная, абсолютная чушь, — без эмоций говорит Сталин и отодвигает список. — Неуставные отношения? Морально разлагающиеся личности? Товарищ Берия, а вы когда последний раз в боевых действиях участвовали? Берия бледнеет и мямлит что-то неразборчивое, поправляя запотевшие очки. — Давно, я вижу, — прерывает его блеяние Сталин. — Надо вам освежить память, вспомнить, что это такое — жизнь в окопах. А когда у вас останется лишь пара часов в сутках на сон, вы мне расскажете, есть ли у вас силы хоть на какие-то отношения. Все, свободны. Берия, пристыженный, поднимается на ноги. Его черные глазки мстительно посверкивают за стеклами очков. Сталин перехватывает этот мечущийся взгляд и прибавляет: — И, товарищ Берия… Дожидается, пока тот обратится в слух. — Ваши инсинуации насчет Белорусского фронта вы оставите здесь и сейчас. Мы с вами друг друга хорошо поняли? Он забирает у него личные карточки, приказы, список. Берия провожает их с явным сожалением во взгляде и пониманием, что был весьма близок к чему-то грандиозному, но перечить не смеет: — Кристально, товарищ Сталин. Он уходит. Слышно, как он огрызается на секретаря в приемной, потом шаги стихают. Снова начинает болеть голова… Как тогда. Только нет Константина, чтобы снять ее. Он кладет ладонь себе на лоб, воображая, что это его рука, и долго сидит так, пролистывая в памяти их лучшие моменты. Особое место в них занимает недавняя встреча, и требовательный, просящий взгляд, которому невозможно было отказать. Удивительно, но он ошибся насчет невзаимности. На один вопрос стало меньше. Однако на его почве вовсю колосился другой, пожалуй, самый важный: зачем? Иллюзий на свой счет Сталин не питал и в зеркало периодически смотрелся. Искать и находить в нем что-то интересное можно было лет двадцать назад, но не сейчас. Сейчас картина была печальная, наводящая на мысли о бренности бытия и скоротечности жизни — а совсем не о чем-то романтическом или, боже упаси, интимном. А потому очень сильно хотелось знать, зачем он такой — такому ему? *** В кратковременном затишье между боями генерала армии Рокоссовского настигает напасть хуже недосыпа, холода и душевных терзаний насчет жестокости войны: бумажная работа. Адъютант притаскивает ему кипу бумаг на подпись, которые он так успешно игнорировал последние несколько недель, и приходится под его настойчивым адъютантским взглядом послушно садиться за стол и, получая короткие комментарии насчет очередного приказа, писать под каждым свою длинную фамилию. Через час ему начинает казаться, что это никогда не кончится. Он разминает затекшую спину, встряхивает правой рукой, убийственно смотрит на своего полевого секретаря, который усиленно изображает рядом неодушевленный предмет интерьера. — Много там еще? — Ну, вот эту папку еще, пожалуйста, — с готовностью оживает он и протягивает ему очередную картонку с гостеприимно развязанными тесемками. — Это прошения о переводах в тыл. — Что, кому-то в авангарде слишком жарко? — Рокоссовский хмурится, разглядывая первое заявление. — Погоди-ка. Это же Ярославцев. С каких пор он в тыл захотел? Этого капитана он порядком знал. Хорошо помнил, как он героически сражался, как заботился о своих подчиненных. Как сам предлагал дельные планы наступления — не лихие и безмозглые гусарские вылазки, чем грешили многие, а вдумчивые, осторожные разведки. Частенько его подразделение возвращалось с «языками», что лучше помогало понять обстановку с той стороны и корректировать собственные планы. Ни о каких переводах в тыл Ярославцев никогда не заикался, да и странно было, если бы начал. С чего вдруг? — Там особист на него кляузу написал, — почему-то шепотом говорит адъютант, и протягивает ему другую бумагу, с печатью в виде красной звездочки и полусмазанным прямоугольным штампом поперек документа. Рокоссовский с недоумением смотрит на него и разбирает одно слово из двух: «… разложение». — Чего? — генерал переводит взгляд на адъютанта, требуя пояснений. Тот почему-то краснеет и наклоняется к уху, чтобы пояснить. Неуставное поведение. Пойман на горячем с рядовым из своего подразделения. По законам военного времени — одному расстрел, другому штрафбат. Но штрафники такого могут не понять, на штык наденут. Особист решил, что лучше перевод в тыл, в распоряжение Наркомата внутренних дел. Пока война — будет на благо фронта на заводе вкалывать, а после отсидит, как положено. Рокоссовский сначала никак не может понять, на чем они там попались. Где-то на третьем круге пояснений, когда адъютант уже красный как рак, переходит на просторечные выражения и называет вещи своими именами, с неверием косится на помощника и переспрашивает: — Ярославцев?.. Никогда бы не подумал. А особист ничего не напутал? — Да там свидетели были, — вздыхает адъютант, с облегчением выпрямляясь. — Товарищ генерал, подпишите, пожалуйста. Тут целый список таких, я по каждому не хотел бы подробности рассказывать. Неприятно. На кухне ужин уже дают… Я и вам сейчас принесу. — Ладно, — Рокоссовский в смятении чувств ставит свою подпись на прошении Ярославцева, а также на остальных, уже не вникая в детали. Его берет досада и даже злость на капитана. Вот дурак. Это же надо было додуматься! Нашел время и место. Не за дезертирство или драку, не за оскорбление старшего по званию, а по несдержанной похоти попасть в такой просак. Да еще со свидетелями! Они там что, прямо в окопе?.. Идиот несчастный. Себя под уголовное дело, его под расстрел. И ради чего, спрашивается? Неужто настолько невтерпеж было? Не мог бабу себе найти? Кретин, честно слово. Медсестер вон, сколько. А они друг на друга полезли. Он еще долго ругает провинившихся про себя, машинально наводя порядок в своей землянке. Идеально ровно раскладывает чернильницу, перьевую ручку и чистые листы бумаги на столе, перебирает вещмешок, сворачивая нехитрую одежду так, чтобы не осталось ни единой складочки. Руки сами требуют найти себе очередное занятие, будто это чрезвычайно важно сейчас. Будто если он остановится хоть на минуту, сядет и подумает о произошедшем, то станет совсем худо. Когда адъютант возвращается к нему с тарелкой каши, то к своему ужасу застает генерала с веником из березовых прутьев в руке, метущего пол. — Товарищ генерал, давайте я! — он пытается отобрать у него веник, но Рокоссовский отмахивается от него, как от мухи. — Все, уйди. Я сам. Спасибо за ужин. Есть не хочется. Говорить ни с кем не хочется. Он выходит из землянки, идет в темноте куда-то в сторону от штаба, в глухой ельник, по колено проваливаясь в снег, зачерпывая его сапогами. Когда лагерь окончательно пропадает из виду и вокруг плотной стеной смыкаются деревья, падает на колени в мягкий снег, загребает его, усыпанный иголками, полную пригоршню, и остервенело растирает им лицо, до красноты и ссадин. Боль физическая смешивается с душевной. «Если Ярославцев кретин, то ты тогда кто?» — гаденько шепчет ему внутренний голос. «Или хочешь сказать, что у вас все по-другому?» Он повторяет процедуру с умыванием. Снег тает на разгоряченном лице, стекает ледяными струйками за ворот. Руки стынут на морозе, он перестает чувствовать пальцы. «Нет, это не то», — твердо говорит он себе. «Это… союз. Доверие. Совместное несение груза ответственности. Все, что угодно, только не это грязное, казенное слово из уголовного кодекса». Он намеренно уходит от любых определений. Запрещает себе думать об этом в таких терминах. Их отношения существуют в некоем внеправовом, внеморальном пространстве войны, где действуют свои законы. Любая попытка навесить ярлык — это предательство по отношению к самому себе и той хрупкой опоре, которую он в этом нашел. Это не физиологическое, не плотское. Ему даже в голову не приходит представить что-то такое между ними. А все, что уже было… Всего лишь невинные прикосновения. Пара целомудренных поцелуев. Ничего такого, что можно было бы подвести под статью. Люди каждый день целуются, и мужчины тоже — просто так принято. Тесно русской душе в темнице плоти, вот и прорывается. От радости ли, от горя… Это как способ сказать «ты мне нужен» или «я скучал» молча, без лишних слов. Константин зарывается лицом в колючий снег и лежит так, пока не перестает чувствовать что-либо. Кого он обманывает. Как будто не понимал, на что соглашался на аудиенции в том кабинете, столбенея под его прикосновениями. И что цена будет постепенно расти — тоже. И вместо того, чтобы сторониться, он сам сделал первый шаг. Сам влез в расставленные силки, да так конкретно в них запутался, что теперь даже самому себе не мог ответить на вопрос — зачем? Затем, что на краткий миг этот человек предстал перед ним не вождем народов, а просто убитым горем отцом, и вместо слов показалось уместным утешить поцелуем — ведь именно этого вождь от него хотел? Затем, что ему действительно приятно, когда он его касается, и бесполезно убеждать себя в обратном? Затем, что в случае с этим человеком ему важно их хрупкое доверие, а не стандартный набор характеристик, прилагающийся к интимной связи? Затем, что они внезапно оказались друг другу ближе, чем кто бы то ни было еще? Он переворачивается на спину и смотрит на мигающие между елей звезды. Все ничего, если поменьше думать о происходящем и полагаться на неприкосновенность вождя. Раз ему можно — значит, и Константину тоже. Однако, в один момент все может закончиться. Красивая игрушка может надоесть или он найдет себе другую. И что тогда — трибунал, штрафбат, тюрьма? Нет, в тюрьму он не вернется. Куда угодно, только не туда. Никаких больше пыток и шуточных расстрелов. Лучше уж просто — расстрел. *** Когда он возвращается в штаб, у адъютанта вид такой, будто тот уже объявил его пропавшим без вести. — Товарищ генерал! Где вы были? Я вас везде искал… А что у вас с лицом? — В сугроб упал. Что случилось? — Тут посыльный прямо из Ставки со срочной депешей. Лично к вам, — страшным шепотом говорит помощник. — Сидит у вас в землянке, ждет. Рокоссовский морщится. Не лучшее время для личных посланий. Интересно, что ему на этот раз понадобилось. — Кашей его накормил? — Никак нет. Отказался. Говорит, не голодный. — Врет. У них там в Кремле такое не едят просто. Посыльный действительно обнаруживается в землянке: в дубленке и летном шлеме, сидящий за столом перед его застывшей кашей. — Чем обязан? — Товарищ генерал армии, — посыльный коротко берет под козырек и протягивает ему пакет. — Прошу срочно изучить и дать ответ. — Не сомневаюсь, что срочно… — бурчит Рокоссовский, усаживаясь с пакетом на топчан и без церемоний разрывая его. Внутри, как он и ожидал, не военные документы, а письмо. Ему. От Сталина. Он, не стесняясь посыльного, заваливается с ним на топчан и, хмурясь, читает: «Товарищ Рокоссовский, я вам, кажется, не дал ответ по поводу ваших и фронта дальнейших действий. Готов исправить ситуацию. Приглашаю вас в канун старого Нового года в Кунцево. Товарищи Жуков и Василевский тоже будут.

И. Сталин»

О, так это официальный документ. Это решительно меняет дело. — Просто из любопытства спрашиваю — какие у вас указания на случай, если я скажу «нет»? — интересуется он, сжигая письмо над свечой. — Затолкать меня в самолет силой? Посыльный сухо и без эмоций отвечает: — Товарищ Сталин сказал, что такого ответа не предполагается. Рокоссовский глубоко вздыхает, кивает самому себе. Да, все так. Как это ни прискорбно. — Тогда передайте, что я оправдал его ожидания. *** Сегодня дача была полна людей: охрана, личные водители генералов, обслуга, занятая какими-то своими, хозяйственными делами. В доме почти везде горел свет. Его проводили в рабочий кабинет, где уже собрались основные представители Ставки, включая анонсированных Жукова и Василевского. Пока ждали еще пару опаздывающих участников, Сталин поманил Рокоссовского и Жукова в сторону и безапеляционно приказал: — Пожмите друг другу руки. Сейчас же. Оба набычились, нахохлились, как воробьи, но ослушаться не посмели. Рукопожатие вышло таким крепким, что они едва не схлопотали переломы. — Вот так. — Сталин посмотрел на них, красных от напряжения, кивнул. — И чтобы я больше не видел этих мстительных взглядов друг на друга. Вам о победе думать надо. Сами-то хоть помните, из-за чего сыр-бор? Поскольку они молчали, Сталин недовольно крякнул: — Я так и думал. А теперь идите и покажите, как вы умеете работать вместе. На повестке было масштабное наступление Красной Армии и освобождение оккупированных территорий. Маршалы Жуков и Василевский поделились своим успехом на Украине. Рокоссовский выступил со своим планом по освобождению Белоруссии. Собравшиеся внимательно выслушали его. Сталин предложил Жукову выявить слабые места плана, но тот неожиданно проявил лояльность. — План хорош. Товарищ Рокоссовский безусловно сам справится с его осуществлением. — Я вас просил работать вместе, а не самоустраняться из процесса, — резко заметил Сталин. — Товарищ Василевский? — Силы недостаточны для задуманного, — тут же сказал маршал. — Нужно собрать в полтора раза больше пехоты и орудий. — Да, я согласен, — признал Жуков. — Товарищ Рокоссовский?.. — Сталин с интересом перевел на него взгляд: будет ли артачиться и стоять на своем. — Товарищи маршалы правы. Возможно, я недооценил тот факт, что враг уже подтянул резервы, а к весне и вовсе окончательно окрепнет. Идти же в наступление сейчас, через заснеженные леса и поля — чистое самоубийство и для нас, и для них. — Удивительно, — саркастично заметил Сталин, цокая языком. — И почему я вас раньше не заставил помириться? Через пару часов собрание подошло к концу. Стол был завален картами, испещренными красными стрелами. Сталин приказал к весне предоставить ему продуманный, согласованный план по освобождению Белоруссии, а пока — скопить достаточно сил и максимально дотошно подготовиться к наступлению. Когда полководцы потянулись на выход, Рокоссовский, все еще пребывая мысленно на картах Белоруссии, тоже взял планшет и встал. — Товарищ Рокоссовский… — донеслось до него. Он обернулся. Сталин стоял у камина, не глядя на него, раскуривая трубку. — Останьтесь. Надо обсудить вопросы снабжения вашего фронта. Жуков метнул на них быстрый, ничего не выражающий взгляд, и, выйдя последним, закрыл за собой дверь. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Рокоссовский вопросительно посмотрел на вождя, ожидая продолжения. — Вашего водителя я отпустил, — сказал Сталин, бросая на него взгляд сквозь дым. Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. И кивнул в сторону второго этажа: — Располагайтесь. Константин переступил с ноги на ногу, пытаясь найти решение. «Отказаться? Потребовать машину? Сослаться на срочные дела в штабе?» — все эти варианты никуда не годились. Он не мог говорить ему «нет» — этот пункт был в их негласном соглашении. Впрочем, он пока еще мог задавать вопросы. Рокоссовский шагнул к нему, останавливаясь с другой стороны камина. — Зачем? Сталин затянулся трубкой, прищурился на один глаз. — Я тоже хочу понять, зачем. А потому сегодня вы ночуете здесь, товарищ Рокоссовский. Комнату для вас уже подготовили, идите. *** Константин нутром чует, что отношение к нему поменялось. Во-первых, он снова говорит ему «вы», хотя они одни. Во-вторых, приказной тон, который, казалось бы, остался в прошлом. Ну и в-третьих, вместо привычных уже ласковых прикосновений — жесткий взгляд и совсем нескромный намек на близость. И что, черт возьми, значит «Я тоже хочу понять, зачем»? Комната для него подготовлена самая простая, без изысков. Здесь есть шкаф, письменный стол, пара стульев и кровать, не слишком широкая… Впрочем, при желании на ней, наверное, могут поместиться двое. Константин меряет шагами помещение, уводя свои мысли от этой кровати. Буквально несколько дней назад, ругая про себя капитана Ярославцева, он думал, что ничего такого между ними быть не может. Что это не плотское, а скорее духовное. Выходит, ошибся?.. Сегодня, значит, все и решится — что между ними? От этих раздумий сна ни в одном глазу. Он машинально проверяет ящики в столе на предмет чего-нибудь интересного, открывает шкаф. Обнаруживает чистый комплект белья и цивильную одежду, с виду подходящего для него размера. Закрывает шкаф обратно. Нет, это бред какой-то. Он выходит из комнаты и отправляется на поиски хозяина дома. Он не будет сидеть в комнате, как принцесса в замке, и ждать непонятно чего: не то принца, не то дракона. Пусть скажет ему все в лицо. Сталин обнаруживается в маленькой библиотеке: при свете настольной лампы с книгой в руках, в удобном кресле, закинув уставшие ноги на банкетку. Рядом стоит бокал с янтарной жидкостью, по виду еще нетронутый. Он коротко бросает взгляд на вошедшего и кивает ему на кресло напротив. Рокоссовский садится, и еще несколько долгих минут никто не говорит ни слова. В голове толпятся вопросы, которые довольно сложно сформулировать безобидными словами. — Зачем я здесь? — закидывает он на пробу, уверенный, что получит сухой номенклатурный ответ. Сталин, не отрываясь от чтения, хмурится и сопит. Не тот вопрос, понимает Рокоссовский. Для него еще не время. Приходится принять правила игры и начать с безобидной прелюдии. — Что вы читаете? — Тихий Дон, — с готовностью отвечает вождь. И неожиданно прибавляет: — Товарищ Шолохов допустил тут ряд неточностей, но исправлять отказался. — Ему за это ничего не было? — довольно нагло интересуется Рокоссовский, все еще нервничая от своего подвешенного положения. Сталин с усмешкой смотрит на него. — Я не расстреливаю людей за то, что некоторые моменты истории они запомнили не так, как я. — В этом и проблема, — говорит Константин, уставившись в пол. — Никто не знает, чего ожидать от вас. И с еще большим упрямством поднимает на него глаза: — Зачем я здесь? — Затем, чтобы я ответил себе на один вопрос, — спокойно отзывается вождь. — И?.. Ответ уже есть? — Еще нет, но уже прощупывается. Подайте трубку, если вас не затруднит, — он кивает на журнальный столик. — Почему на «вы»? — задает Константин следующий волнующий его вопрос. — В доме полно людей, им ни к чему слышать лишнее, — как будто даже удивившись его наивности поясняет вождь и нетерпеливо тянет руку: трубку. Константин подает, крепко задумавшись. Неправдоподобное объяснение. Здешние обыватели видели и слышали всякое, он уверен. Он чувствует, что это «вы» вырывается у вождя машинально, как если бы он был обижен на него — или подозревал в чем-то. Впрочем, даже если это так, вряд ли признается. А возможно, у Константина своего рода паранойя на фоне истории с капитаном Ярославцевым. И во всем происходящем нет никакой тайной подоплеки, равно как и приглашение остаться на ночь не имеет двойного дна. — Еще вопросы? — интересуется Сталин, занимаясь трубкой. Рокоссовский качает головой. — Тогда я, с вашего позволения, дочитаю главу. Тут как раз момент, когда Аксинья осознает, что идет к чужому мужу без стыда и страха. А вы идите, отдыхайте. — Благодарю, — он игнорирует эту колкость и поднимается. — Но я, с вашего позволения, останусь. Константин под внимательным взглядом хозяина подходит к шкафу, берет книгу, и возвращается с ней в кресло. Сталин с тихой улыбкой, которую не заметно за усами, спрашивает: — Что читаете? Рокоссовский переводит взгляд на обложку: он даже не понял, что именно взял с полки. — «Искусство войны» Сунь-Цзы. — Хороший выбор, — одобряет вождь. На некоторое время они замолкают и действительно погружаются в чтение. Рокоссовский чувствует, как напряжение и нервозность, державшие его в тисках с окончания официальной части, наконец отступают. И ловит себя на мысли, что он возможно единственный в мире человек, способный расслабиться в присутствии Сталина — а не наоборот, сбежав от него куда подальше. Как раз в этот момент Сталин внимательно смотрит на него, будто видит впервые, и спрашивает: — Зачем вы здесь, Константин Константинович? Рокоссовский поднимает голову и честно думает над ответом несколько секунд. Его собственный вопрос в устах вождя звучит как вызов на дуэль. Он не уточняет, где «здесь» — в доме, в этой комнате, или в жизни Сталина. А то, что он уже стал ее частью, довольно очевидно. Но говорить про жизнь сейчас будет слишком пафосно, а про дом — малохольно. Сам же позвал. Поэтому Рокоссовский избирает самый простой ответ, про комнату: — Мне спокойнее с вами, чем одному. Сталин с минуту усваивает этот ответ, выпуская дым колечками и разглаживая кончиком трубки усы. — Могу ли я трактовать это как «держи друзей близко, а врагов еще ближе»? — Нет. Это… — Рокоссовский смотрит в свою книгу. В ней точно есть подходящий ответ. — «Познай себя и своего противника». Вы — единственный человек, который знает меня целиком. И генерала, и арестанта, и… того, кто я есть здесь. А я, наверное, один из немногих, кто видит не только Верховного Главнокомандующего. Без этого знания мы просто люди. А вместе — некая боевая единица. — Значит, вы здесь ради заключения своеобразного пакта? — по-деловому уточняет Сталин. — Нет, — опять не соглашается Константин. — Не пакта. Личного соглашения. — Насколько личного? — Настолько, что мне лучше быть в этой комнате, чем там, — он указывает глазами примерно в сторону предоставленной ему спальни. — А если я перемещусь туда? Его усмешка ставит шах и мат в их словесной партии. Константин смолкает и не может найти подходящих слов, чтобы обозначить вежливый отказ и при этом не выдать свой страх перед этой перспективой. — Я пошутил, — немного погодя щадит его вождь, вдоволь насмотревшись на смущенного генерала. — Привык не церемониться, знаете ли. Но то, понятно, с женщинами. Рокоссовский хватается за эту ниточку, снова вспоминает Ярославцева и говорит, как ему кажется, в тему: — Мне недавно предоставили целый список людей с моего фронта, которых обвиняют в «неуставном поведении» и «моральном разложении». Все они якобы были замечены в связях… не с женщинами. Не знаете, с чего вдруг особисты принялись копать в этом направлении? — Знаю, — неожиданно подтверждает Сталин. — Но это не ваше дело. Я сам разберусь. Константин складывает факты — особисты, Наркомат внутренних дел, Берия — и подводит итог: — Он ведь не знает про нас? И от того, как легко вождь понимает его, и как принимает это «нас», становится одновременно хорошо и плохо: — Ему же хуже, если узнает. — Это опасно, — говорит Рокоссовский. — Это, увы, цена наших отношений. Они замолкают, разделяя это судьбоносное признание и груз ответственности, причитающийся к нему, возвращаются к чтению. Громко бьют напольные часы, возвещая полночь. — Со старым Новым годом, — говорит Константин, не поднимая головы от книги. — И тебя, — слышится из кресла напротив. И все будто снова идет своим чередом.