Новые жертвы?
Осень вошла в город с металлическим шелестом. Деревья скидывали листву, словно сбрасывали кожу, обнажая скелеты. А школа… Школа снова начинала пахнуть чем-то гниющим — не из-за мусора или старой вентиляции. Из-за людей. Марокто сидел у окна, не отрывая взгляда от одного ученика. Альберт. С виду — обычный. Ни следа агрессии. Ни желания быть лидером. Ни желания быть вообще. Он приходил, садился, молчал. Говорил только по указке учителя. Еда в столовой — нетронутая. Рюкзак — идеально сложен. Уроки — выполнены до запятой. И всё бы ничего. Но… — Он не дышит, — сказал Марокто однажды Лизе. — В смысле? — спросила она. — Он живой. Но не жизнью. Он чувствовал это. Сердцем, кожей. Теми органами, которые развиваются у детей, выросших среди чудовищ. У тех, кто научился слышать зло, как другие слышат музыку. У Альберта не было запаха подростка. Ни пота, ни дешёвого дезодоранта, ни следов энергетиков. Только стерильность. Идеальная чистота. И это пугало сильнее, чем кровь. И ещё... родители. Он видел их однажды. Они пришли за Альбертом на школьную ярмарку. Он слился с их фигурами, как будто вернулся в аквариум, откуда его вытащили. Они были идеальны. — Мама Альберта пахла грушевым мылом и хлоркой, — сказал он Лизе вечером. — А папа? — Как сталь и Библия. Семья-образец. Улыбки, милая речь, вежливость. Слишком идеальные. Слишком правильные. А в глазах Альберта — пустота, такая, что в неё можно было шагнуть и не вернуться. В один из вечеров, когда Лиза спала у него дома, он надел перчатки. Он знал, где живёт Альберт. Он знал, где проходит его маршрут после школы. Учил его целую неделю. Шаги, ритм, остановки. Как хищник учит добычу. Он дождался нужного момента. Альберт вышел из дома. Всё, как по нотам. Один. Капюшон. Сумка. Марокто не бил. Просто подкрался, и — инъекция. Маленькая, тихая, как поцелуй смерти. А потом подвал. Хранилище. Его храм. Его место истины. Альберт очнулся привязанным. Не больно. Удобно. Как будто сидел в кресле у дантиста. — Где я? — прошептал он. — Там, где ты не обязан притворяться, — сказал Марокто, садясь напротив. Он зажёг лампу. Одна лампа. Желтый свет, дрожащий, как дыхание. — Я знаю, что ты боишься, — произнёс он, — но не меня. Их. Альберт молчал. — Твои родители. Мама с мылом и папа с Библией. Что они делают по ночам, Альберт? Парень вздрогнул. Маленькое движение подбородка. — Я не должен… — Ты не обязан жить с этим. Молчание. Потом — шёпот: — Они… они называют это очищением. — Кто «они»? — Мама и папа. Они говорят, что мир грязный. Что люди несут грех. Они выбирают тех, кто "выпачкан". Проститутки, наркоманы, бродяги… Марокто замер. — И что делают? — Очищают. — Как? — Сначала читают над ними стихи. Потом молятся. А потом... — Альберт заплакал. — Потом в ванне. Они... они с мылом. Много мыла. Кровь пахнет хлоркой. Марокто не отводил взгляда. Не моргал. Ужас не тронул его. Он был не из тех, кто боится монстров. Он с ними завтракает. — И сколько…? — Двадцать семь. Я считал. Они... ведут дневник. Считают это служением. А я... — Ты что? — Я помогаю мыть. Я обязан. Если не помогаю, папа говорит, что меня нельзя оставить грязным. Тишина. Снова. Пауза между ударами сердца. Марокто встал. Он выключил лампу. Подошёл. Коснулся плеча Альберта. — Ты больше не с ними. Альберт поднял глаза. Там было что-то похожее на надежду. — Ты со мной, — сказал Марокто. — И мы их очистим.
