Лес, где слышны призраки

Воздух в Аокигахаре был иным — густым, настоянным на тишине и шепотах. Он не был пустым; он был полон. Каждый лист, каждая искривленная ветка сосны, каждый клочок тумана, цеплявшийся за землю, словно душa, не желавшая уходить, все здесь дышало памятью. И Аяка эту память слышала. Она шла по тропе, не отмеченной на картах, слушая не скрип сосен, а их разговоры. Для нее лес был не местом скорби, а гигантским, пестрым архивом нерассказанных историй. Сегодня ее «собеседником» был молодой человек в форме послевоенного студента. Он тихо рассказывал о несчастной любви, глотая несуществующие слезы. «И она сказала, что я… что я недостаточно поэтичен», - шептал он эфирным голосом. «Ужасная женщина», - откликнулась Аяка мысленно, привычно ведя внутренний диалог. Ее взгляд скользнул мимо него, выискивая в сумраке новые силуэты. В этот момент из-за ствола столетней криптомерии материализовалась другая фигура. Это была женщина в ярко-розовом пиджаке с подплечниками, словно сошедшая с обложки журнала 80-х. Ее призрачный блейзер не уступал в насыщенности цвету живой магнолии. Призрак критически оглядел Аяку с ног до головы. «О, Господи, милая, ты в таком пришла в лес?» - ее голос прозвучал в сознании Аяки, как удар хлопушки. «Умирать – не умирать, а чувство стиля должно быть! Хотя…» Ее взгляд смягчился, оценивая. «Джинсы у тебя крутые, такой винтажный клеш. И в этом боди фигура смотрится… Ничего так. Но пиджак не помешал бы! Для драмы!» Аяка едва удержалась от улыбки. Она мысленно послала моднице образ легкого тренча. «Спасибо за совет. Но я просто на экскурсии». «Какая экскурсия? Это же Аокигахара, детка! Тут либо ищут вечный покой, либо… О! Похоже, кто-то ищет тебя»,- призрак вдруг оживился и указал призрачным маникюром куда-то за спину Аяки. Аяка обернулась. И застыла. Из-за завесы тумана на нее смотрел живой человек. Молодой парень, лет двадцати пяти. В его глазах не было ни страха, ни любопытства, которые она иногда видела у заблудившихся туристов. В них была решимость. Глубокая, непоколебимая, как корни здешних деревьев. Он был одет практично — прочные ботинки, темная куртка патруля леса. Его лицо было бледным от напряжения, а во взгляде читалась такая смесь жалости, тревоги и отчаянной надежды, что у Аяки на мгновение перехватило дыхание. «Не двигайтесь», — сказал он тихо, но так четко, что слова повисли в звенящей тишине. Его голос был низким, приглушенным лесным гнетом. Аяка лишь подняла бровь. Призрак-модница завизжала от восторга. «Ой, смотри-ка! Живой и довольно симпатичный! Интересно, он тут часто прогуливается?» «С вами все в порядке?» - шагнул к ней парень, осторожно, как к испуганному зверьку. «Абсолютно», - ответила Аяка, наконец найдя голос. Ей стало неловко. Она понимала, как это должно выглядеть со стороны: девушка одна стоит в Лесу Самоубийц и пристально смотрит в пустоту. «Меня зовут Кавамура Шото», - сказал он, теперь уже в двух шагах от нее. Его глаза выискивали на ее лице признаки отчаяния, слез, пустоты. Но нашел он лишь легкое замешательство. «Вы не должны этого делать. Поверьте, какие бы проблемы у вас ни были, они решаемы». Осознание ударило по Аяке, как тонна кирпичей. ”О, черт, он думает, что я здесь, чтобы…” «Вы меня неправильно поняли», - поспешно сказала она, чувствуя, как краснеет. «Я не… Я просто гуляю». Шото мягко, но настойчиво взял ее за локоть. Его пальцы были теплыми, резким контрастом на фоне ледяного воздуха леса. «Конечно. Просто гуляете. В Аокигахаре. Одна», - он говорил так, словно успокаивал ребенка. В его голосе не было насмешки, только бесконечная, удушающая забота. «Пойдемте со мной. У меня там домик. Я приготовлю вам чаю. Вы должны согреться». «Чай? Отлично!» - обрадовался призрак-студент. «Я в последний раз пил чай в пятьдесят третьем…» «Молчи, неудачник», - отрезала модница. «Я на его стороне. Парень явно с миссией. Посмотри на эту решительную линию подбородка! Геройский типаж. Иди, детка, выпей чайку с красавчиком. Где ты вообще более интересную компанию найдешь?» Аяка попыталась выскользнуть из его хватки. «Кавамура-сан, я серьезно. Со мной все в порядке. Я… я изучаю местный фольклор». Он посмотрел на нее с такой глубокой, неизбывной печалью, что у нее ёкнуло сердце. «Фольклор», - тихо повторил он. «Я понимаю. Иногда проще говорить о призраках, чем о собственной боли». Он был непробиваем. Его вера в ее суицидальные намерения была прочнее гранита. И эта самая искренняя, самая абсурдная убежденность начала вызывать у Аяки не раздражение, а странную смесь жалости и любопытства. Кто этот парень, что патрулирует лес, чтобы спасать тех, кто, по его мнению, заблудился в жизни так же, как и в этих чащах? «Ладно», - сдалась она, понимая, что спорить бесполезно. «Чай. Один чай. И потом вы отпустите меня и поверите, что я в здравом уме?» Шото слабо улыбнулся, и его лицо на мгновение озарилось теплом. «Один чай», - согласился он, но в его глазах читалось: ”Это только начало долгого пути к вашему исцелению.” Разворачиваясь, чтобы вести ее, он все еще не отпускал ее локоть, как будто боялся, что она растворится в тумане, как один из ее невидимых собеседников. Аяка бросила последний взгляд на своих призрачных спутников. Призрак-модница с энтузиазмом махала ей рукой, крича мысленно: «Удачи на свидании! И спроси его, где он покупает куртку! Хотя.. я пойду с вами!» Студент же вздыхал: «Поэтично… И все-таки, она сказала, что я недостаточно поэтичен…» И Аяка, ведомая своим личным, непоколебимым спасителем, шагнула из мира тихих шепотов призраков в оглушительно громкий мир его заботы. Она не знала, смеяться ей или плакать. Но скучно, это уж точно, не будет.

***

Призраки следовали за ними незримым шествием, как странная свита. Модница из 80-х парила впереди, с любопытством оглядывая интерьер, а студент плыл следом, ведя свой вечный, никому не слышный спор. Домик для патрульных был крошечным, пропахшим дымом от печки и старым деревом. Внутри царил спартанский порядок: сложенные запасы, рация на зарядке, печка и два спальных мешка, аккуратно свернутых в углу. Но для Аяки он был полон. В углу, у потолка, сидел призрак пожилого мужчины в форме лесника и с невозмутимым видом курил призрачную трубку, пуская дымок, который растворялся, не долетая до балок. У другой стены девушка-подросток, обняв колени, тихо напевала попсовый хит пятилетней давности. Когда Шото ввел Аяку внутрь, все призраки разом замолкли и уставились на нее. Они знали. В их взглядах не было удивления заброшенных душ, видящих живого; было понимание существ, встретивших того, кто может их воспринять. Лесник медленно вынул трубку изо рта, а подросток замолкла на полуслове. Шото, конечно, ничего не замечал. Его мир был предельно материален: дрожащая (как он думал от горя) девушка, которую нужно согреть. «Садитесь», - сказал он мягко, подводя ее к походному стулу. Его движения были выверенными, привычными. Он не спрашивал, он действовал. Аяка хотела сказать, что не дрожит, что ей не холодно, но слова застряли в горле, когда он с какой-то почти ритуальной серьезностью достал из рюкзака сложенный плед - не простой, а мягкий, шерстяной, цвета спелой хурмы. «О, какой уютный!» - просигналила модница, протиснувшись сквозь стену и зависнув рядом. «Цвет, правда, сомнительный, но фактура что надо». Прежде чем Аяка успела протестовать, Шото уже закутал ее с головой в этот плед, оставив на свободе лишь голову и руки. Действие было стремительным и не оставляющим пространства для возражений. Затем в ее руки вложили металлическую кружку с обжигающе горячим чаем. Пахло имбирем и лимоном. «Пейте медленно», - проинструктировал Шото, присев перед ней на корточки и глядя в глаза с обезоруживающей искренностью. «Это согреет вас изнутри». И тут случилось то, к чему Аяка была не готова. Он не отпустил ее руки, обхватившие кружку. Вместо этого он мягко обнял ее, плед, кружку и все вместе, и начал медленно покачиваться, как качают плачущего ребенка. В мозгу у Аяки что-то коротнуло. Абсурдность ситуации достигла пика. Она, способная слышать шепот вечности, закутанная, как мумия, в оранжевый плед, сидит в домике, кишащем призраками, а красивый и абсолютно серьезный парень качает ее, словно младенца, уверенный, что она на грани. Ком в горле, который он, вероятно, принимал за рыдания, был комом сдавленного смеха. Она отчаянно глотала его, глаза от напряжения наполнились влагой, а губы предательски подрагивали. «Вот видите, уже лучше», - прошептал Шото, почувствовав ее «всхлип» и восприняв его на свой лад. Он прижал ее чуть сильнее. «Вы не одни. Я здесь. Все будет хорошо». «Ну что, прорвало?» - с неподдельным интересом поинтересовался призрак-лесник, снова пуская колечко дыма. «Да нет же, она смеется!»- с восторгом доложила модница. «Смотрите-ка, вся трясется! А он-то думает, она в истерике! О, драма! Я обожаю!» Призрак-подросток перестала напевать и фыркнула: «Ну и лапочка этот твой спаситель. Можно мне тоже плед примерить? Он такой… безопасный». Аяка, пытаясь взять себя в руки, уткнулась лицом в плечо Шото, скрывая искаженную смехом гримасу. Ее тело вздрагивало. «Просто… отпустите», - выдавила она наконец, голос срываясь от натуги. «Я не могу», - тихо и твердо ответил Шото, ни на миг не прекращая покачивания. «Я не могу вас отпустить. Не сейчас». И в этих словах, таких нелепых и таких искренних, Аяка вдруг поняла. Он не видел призраков. Он видел только призраков человеческого отчаяния, и его миссия была - голыми руками, чаем и пледами, вытащить их обратно в мир живых. И, возможно, для тех, кто действительно пришел сюда, чтобы уйти, эта навязчивая, не знающая границ забота была тем самым якорем, который не давал утонуть. Но для нее, Аяки, это было самым сюрреалистическим приключением в ее и без того сюрреалистической жизни. «Так, я решила»,- объявила модница, рассевшись на ящике с припасами напротив. «Я остаюсь. Надо же посмотреть, чем закончится этот мыльный сериал. Интрига нарастает!» Аяка, все так же закутанная и покачивающаяся в такт движениям Шото, безнадежно закрыла глаза. Одна чашка чая, сказал он. Теперь она понимала - это была самая неправдивая фраза, которую она слышала за весь день. И, что удивительно, мысль об этом не показалась ей такой уж пугающей. По крайней мере, скучно не будет.