Butterfly/Бабочка

      Я разваливался на части. Поэтому ушёл как можно дальше во двор Бобби, надеясь найти такое место, где меня никто не найдёт. Дин всё ещё чинил машину с маниакальным рвением, а меня тошнило каждый раз, когда я думал об отце.       В дальнем конце двора я нашёл несколько ржавых кузовов машин у частокола. Готов поспорить, что к ним никто не подходил с тех пор, как я родился. Земля была твёрдой, а сорняки — высокими. Я нашёл место между двумя машинами, которые могли скрыть меня от посторонних глаз. Я прислонился спиной к «Гремлину», и у меня внутри всё скрутилось, как будто кто-то пытался зашнуровать ботинки моими внутренностями.       Папа думал, что я его ненавижу. Папа умер, думая, что я его ненавижу. Он выгнал меня из палаты, чтобы поговорить с Дином. Ему не нужно было со мной разговаривать. Он не хотел со мной разговаривать. Он даже не хотел больше со мной ссориться, я ему надоел. Он даже не знал, что я пытался спасти его, когда нашел его на полу. Он не знал, что я не испытываю к нему ненависти. И я не знаю ненавидит ли он меня.       Я не хотел плакать. Я не собирался плакать из-за того, кто не стал бы плакать из-за меня.       Но так было не всегда. Я помню, когда отец был ещё папой. Я помню, как забирался к нему на колени, и он обнимал меня так крепко, что я не мог дышать, но мне это нравилось. Я помню, каким он казался великаном и мог поднять меня одной рукой, подбрасывал в воздух. Я помню, как он заставал меня за чтением и иногда говорил слегка скучающим, слегка раздражённым тоном:       — Нам нужно работать.       А иногда он говорил слегка удивлённым, даже гордым тоном:       — Что ты сейчас изучаешь?       Я помню время, когда папа ещё любил меня.       И я заплакал. Сидя между «Гремлином» и «Рэмблером» среди сорняков я плакал по папе, которого потерял много лет назад, и по отцу, которого потерял меньше трёх недель назад.       Я упустил столько времени и возможностей, и это причиняло боль. Может быть, если бы я время от времени возвращался домой из колледжа все было бы по-другому. Я не знал что бы изменилось, но, может быть, все наладилось бы. Или, может быть, я мог бы учиться онлайн. Многие так делают. Может быть, мне не нужно было уезжать в колледж.       Может быть… может быть… может быть…       Я так разозлился и расстроился, хотя не был виноват. Я думал, что у меня случится паническая атака.       У меня ничего не было. У Дина была машина, гнев и воспоминания. У меня не было ничего, что связывало бы меня с отцом, кроме брата, с которым я сейчас даже не мог поговорить. У меня ничего не было.       Я не услышал шаги, пока не стало слишком поздно. Не мог сбежать, спрятаться или хотя бы вытереть лицо насухо..       — Ты в порядке?       Я пожал плечами.       — Тебе что-нибудь нужно?       Я покачал головой.       — Хочешь побыть один?       Я собирался кивнуть. Все клетки мозга приказывали: кивни.       Но сердце вынудило покачать головой.       Бобби устроился на земле рядом со мной. Не прямо передо мной, а чуть в стороне, чтобы мне не приходилось смотреть на него, если я этого не хочу. Он ничего не сказал, а с минуту разглядывал окрестности.       — Пожалуйста, скажи мне, что я не придется платить налоги за этот райский уголок.       Я смог только выдавить улыбку, но она быстро исчезла.       — Ты думаешь о своём отце?       — Да, — я вытер слёзы.       — Хотел бы я сказать тебе что-то такое, что могло бы облегчить твою боль. По правде говоря, тебе больно, и будет больно ещё долго. Наверное, пока ты жив.       — Нет, это не так.       — Нет? С чего ты это взял?       Я не хотел ему говорить. Я уже знал, что Дин нравится Бобби больше меня. И я не хотел давать ему ещё один повод думать что я хуже брата. Я не собирался выкладывать ему всё как на духу.       — Просто… Я не думаю, что папа хотел бы этого. Я думаю, он хотел бы, чтобы я… просто продолжал идти вперёд.       — И ты будешь продолжать идти вперёд. И несмотря на всю любовь и гордость, которые ты испытываешь по отношению к своему папе, и на то, что он чувствовал по отношению к тебе, твоё сердце всегда будет болеть.       — Он меня не любил.       Вот тебе и сдержанность.       — Дети всегда так думают о своих родителях. — В голосе Бобби не было ни удивления, ни злости, ни даже лёгкого веселья. — Ты же знаешь, что папа любил тебя. Он очень гордился тобой.       Я думал, что должен сказать что-то вроде «да, я знаю», но я не смог. Я просто не смог.       — Нет, я этого не знаю. И хочешь знать почему? Потому что он никогда мне этого не говорил. Он мог говорить другим людям, даже незнакомцам, что гордится мной, но он никогда этого не говорил мне. Я поступил в Стэнфорд на полную стипендию, и знаешь, что он мне сказал? Что если я поступлю в колледж и уйду, то мне не стоит возвращаться. Вот как он мной гордился! Что это за любовь такая? Я потерял свой дом и семью, мне некуда было идти. Выходные, праздники, летние каникулы… Мне некуда было идти. Два года я не получал ни писем, ни звонков от Дина. Ничего. И я никогда не получал весточки от отца. Он не гордился мной, он меня не любил. Я должен был просто молчать, сидеть на заднем сиденье машины и делать то, что мне говорили. Ты думаешь, это любовь? Ты думаешь, это гордость? Потому что я, чёрт возьми, так не думаю.       — Да, я слышал об этом. — Бобби сказал это так, будто я сообщил ему, что у меня спустило колесо по дороге в магазин. — Похоже, всё было довольно серьёзно.       — Да.       — Хочешь знать почему это было отвратительно? — спросил меня Бобби. — Хочешь знать почему твой папа был так строг с тобой?       — Я знаю почему он так себя вел. Потому что я не делал того, что должен был делать. Потому что я отказывался ему подчиняться и хотел быть как можно дальше от него.       — Нет, балбес. Он выгнал тебя из дома, потому что хотел защитить тебя, хотел, чтобы ты смог выжить в реальном мире.       — О да. И в этом есть смысл. Он хотел защитить меня, поэтому выгнал. Верно.       Я ожидал, что Бобби надоест мой сарказм и он либо накричит на меня, либо уйдёт. Но он продолжал говорить так, будто что-то объяснял маленькому ребенку.       — Ты видел бабочек? Ты ведь видел коконы и то, как гусеницы превращаются в бабочек, верно?       — Да. В одной школе мы проводили научный эксперимент. Нам нужно было посмотреть, как они вылупляются или как там это называется.       — Хорошо, значит ты помнишь, как им пришлось бороться, чтобы выбраться из кокона?       — Да, наверное.       — А ты знал, что если поможешь бабочке выбраться из кокона, она погибнет? Она не сможет выжить. Ей нужно бороться, чтобы выбраться из кокона, иначе она не будет достаточно сильной, чтобы летать, когда выберется.       — Да? Ну и что?       Бобби посмотрел на меня так, словно я был идиотом.       — До того как поехал в колледж ты никогда не был один, верно? Ты хоть раз провел ночь не в одной комнате с Дином? Ты когда-нибудь был дальше, чем на расстоянии крика или одного телефонного звонка от него или от твоего папы?       — Конечно. Возможно. Может быть. Я не знаю, — раздраженно сказал я. — К чему ты клонишь?       — Твой папа хотел защитить тебя не только от призраков, монстров и демонов. Ты ведь это понимаешь? Жить каждый день в обычном мире может быть тяжело. Впервые оказаться одному может быть чертовски сложно. Я не говорю, что Джон пришёл к этому осознанию логически и рационально. Думаю, это был чистый инстинкт. Но он знал, что ты уходишь, и он знал так, как иногда знают только папы, что, если он не заставит тебя бороться за свои желания, то ты никогда не выживешь сам по себе.       — Я бы выжил. И мне бы жилось гораздо лучше, если бы семья была на моей стороне.       Но потом я задумался. Я поступил в колледж в девятнадцать лет. Я был на год старше большинства первокурсников, с которыми учился, но помнил, каким юным я себя чувствовал рядом с ними. Я помнил, как сильно ненавидел тех, кто мог позвонить родителям, чтобы получить всё, что им было нужно. Я помнил, сколько раз готов был развернулся и бежать домой, если бы мог, потому что учеба была слишком тяжёлой, дни — слишком долгими, а ночи — слишком одинокими.       Бобби, должно быть, прочитал что-то по моему лицу.       — Те первые дни, недели или даже месяцы были тяжёлыми, не так ли? Ты часто думал о том, чтобы всё бросить.       — Да.       — Но что ты делал, когда дела шли плохо?       — Я думал о том, каким придурком был папа, и хотел доказать ему что он ошибался.       Бобби кивнул, как будто я сказал что-то важное.       — Джон любил тебя и чертовски гордился тобой… — тут его голос дрогнул. — Малыш, я бы хотел, чтобы он мог сказать это тебе. Он сделал всё, что мог, и вы с Дином выросли не такими уж плохими людьми, несмотря на то, что Джон Винчестер был бестолковым отцом. Должно быть, он сделал что-то правильно.       — Да.       — Что ж, у меня еще есть дела, и мне лучше вернуться к ним. — Он с трудом поднялся с земли. — Увидимся дома. Ужин скоро будет готов.       Я недолго просидел там после его ухода. А потом вернулся в дом, сел на диван с папиным дневником и стал листать его, страницу за страницей. Новые страницы в конце о вампирах. Несколько заметок о кольте. Несколько фотографий. Несколько страниц с записями, которые я не смог расшифровать. Пока что. И мне казалось, что я впервые смотрю на этот дневник, трогаю его впервые в жизни.       Папа. Я никогда не понимал папу. А может, он понимал меня гораздо лучше, чем я думал. Мой папа.       Я шмыгнул носом и вытер глаза, когда в комнату вошёл Дин.       — Сэм, что случилось?       — Бобби назвал меня бабочкой, — серьезно сказал я.       — Ублюдок. — Дин сказал это так серьёзно и в то же время так весело, что я не смог удержаться от смеха. — Итак… — Он кивнул в сторону дневника.       — Я просто скучаю по нему. Хотел бы я встретиться с ним, когда стал старше. Может быть, я бы лучше его понял. Почему он сделал то, что сделал. Может быть, я мог бы показать ему что-то… или сказать ему… или…       — Прекрати, Сэм, — сказал Дин, садясь рядом со мной. — Он знал. Папа знал о тебе всё.       — Да. Думаю, так и было.       — Хорошо. — Он шлёпнул меня по колену и встал. — Так что расправь свои крылышки, бабочка. Ужин ждёт.       Ему удалось увернуться от книги, которую я в него бросил.