Передружба

      Они влюбились в октябре. Когда они только познакомились, то и подумать не могли, что окажутся здесь, в таком положении и в таком месте.       Сначала они шарахались друг от друга при каждом прикосновении, а позже начали замечать, что так «случайно» касаться друг друга они начали слишком часто.       Им было хорошо вместе. По-настоящему хорошо. От людей и шума они прятались в комнате Марка, где почти никогда не горел верхний свет, куда никогда не врывались без стука и где всегда было тепло.       И в объятиях друг друга тоже было тепло. Тепло было от одной только мысли о том, что он рядом. Что он спрячет от всего громкого и неугомонного мира, нежно погладит и успокоит, если то понадобится.       Только вот никто из них не задумывался о том, что их отношения явно вышли на какой-то другой уровень. Новый, совсем ещё неизведанный подростковым сознанием. А все вокруг видели. И одноклассники, и родители, и летающие, вечно прячущиеся по сумкам маленькие волшебные существа.       Родители Натаниэля были этим очень недовольны. Мать хмурилась каждый раз, когда слышала, к кому на ночёвку он в очередной раз отправляется. Отец же против не был. «Ну дружат и дружат, что в этом такого?» — говорил он каждый раз, и каждый раз опускал глаза в пол под строгим взором жены.       А родителям Марка было только в радость. За всё это время Натаниэль практически стал их вторым сыном. У Марка в шкафу можно было найти заляпанные краской футболки и домашние шорты, на столе разбросанные, такие же заляпанные карандаши, а на запасной подушке учуять стойкий аромат духов и шампуня Натаниэля. Наверное, он и правда приходил к ним слишком часто...       К осуждающему молчанию мамы после таких ночёвок Куртцберг давно привык. Он тоже с характером, тоже осуждающе молчать умеет. Яблоко от яблони недалеко падает.       А по вечерам соседи предпочитали закрывать уши. Отец тоже.       Крики стояли невыносимые. Каждый раз Ширель обещала запретить им общаться, посадить сына на домашний арест и пригрозить Марку и его родителям к их семье не приближаться. А Натаниэль орал на неё в ответ, что всю жизнь посвятит «бездарным комиксам» и сбежит из дома к этому самому Марку. А Марка он защищал ещё более яро, чем себя.       Споры эти никогда мирно не заканчивались, оба потом ходили надутые ещё дня два так точно. Натаниэль уходил в школу как можно раньше, лишь бы на мать на кухне не наткнуться.       А после школы снова шёл к Марку, полностью забываясь в его компании. Снова уплетал замечательную еду его мамы, снова валился на его мягкую кровать. А там и до вечера недалеко, и до бесконечных пропущенных от родителей.       На улице холодно. На небе собираются тёмные тучи, которые в темноте не сильно то и видно. В небольшой комнате горит одинокая настольная лампа, а со стороны кровати раздаются тихие смешки и сонные голоса.       Матери Натаниэль не ответил, только отцу написал, что сегодня останется у друга. У какого именно друга не уточнял, но догадаться не трудно.       Ощущать нежные поглаживания по голове, слушать какую-то историю, рассказанную родным тихим голосом и обнимать обладателя этого самого голоса — сплошное удовольствие. Про недавнюю ссору с роднёй Куртцберг и думать забыл, сейчас были вещи намного важнее. Взгляд цеплялся за аккуратный профиль, ещё не смытый макияж, наблюдал за активно жестикулирующей рукой. ...а ещё за губы. Хоть Натаниэль упорно пытался на них не смотреть. Мысли уплывали куда-то не туда. Эти губы, накрашенные до зрительного оргазма подходящей Марку помадой, наверное, очень мягкие...интересно, а какой у этой помады вкус? И есть ли он вообще?... — ...ниэль, Натаниэль! Ты слушаешь? — поймав на себе обеспокоенный взгляд, Куртцберг смутился, глупо улыбнувшись. Конечно, он слушает. Каждое слово слушает и слышит, но что-то постоянно его отвлекает.       Натаниэль приподнялся, заглядывая в изумрудные глаза Ансьеля. Такие невероятные, яркие, каких нет ни у кого на свете...       — Да ёшкин кот, Натаниэль. С тобой сегодня что? — щеки коснулась родная тёплая рука. А щёки у Натаниэля горели алым пламенем, что не только чувствовалось, но и взглядом прекрасно виделось, даже в таком полумраке.       — Извини, я... — язык заплетался, а взгляд не мог ни за что нормально зацепиться. И правда, что это с ним? Рука привычно потянулась к чужой лезущей в глаза чёлке, зачёсывая её назад. Мозг не соображал, открывал бесконечное количество вкладок без возможности сфокусироваться на какой-то одной. Марк смотрел на него непонимающе, пока его лицо принимало такой же алый окрас. Со стороны это выглядело, наверное, очень странно...да и не со стороны тоже.       — «Да чего терять!» — пронеслось в мыслях Куртцберга перед тем, как он резко подался вперёд и коснулся губ Марка своими. Ансьель застыл. Превратился в статую. Боялся пошевелиться, не знал, что ему делать.       А Натаниэль испугался. За эти несколько секунд у него перед глазами успела вся жизнь пронестись, он сто раз пожалел и ещё столько же пощёчин пообещал себе дать, когда его выгонят за дверь. Он хотел было отстраниться, начать объясняться, сказать, что это случайность и вообще он упал неудачно, как вдруг почувствовал на своих щеках чужие руки и нежные, по-особому тёплые поглаживания. Теперь застыл уже Натаниэль.       Отстраняться не хотелось, но нехватка воздуха решила иначе. На губах Марка красовалась глупая, но такая счастливая улыбка, что хотелось смотреть на неё вечность, отсканировать распечатать повесить в рамочку над кроватью и любоваться часами, неделями, годами, пока картинка не выцветет. Помады, что до этого была словно перманентным маркером нанесена, на чужих раскрасневшихся губах не оказалось. А Натаниэль очень явно чувствовал на своих губах её остатки.

***

      По оконному стеклу барабанил дождь. Настольная лампа давно выключена, а сквозь занавески пробивался тусклый лунный свет. Натаниэль этим вечером прочувствовал на себе всю прелесть Ансьельских поцелуев. И если бы стойкость помады Марка распространялась на телячьи нежности, то всё лицо и волосы Куртцберга вполне могли стать молочно-шоколадного цвета. А у помады, кстати, вкуса нет. И губы у Марка правда очень мягкие.