Брак - это очень хрупкая вещь.

Аарон превратился в призрака. Он выписался из больницы, но не вернулся к жизни. Он сидел в своей комнате, уставясь в стену, не реагируя ни на слова, ни на прикосновения. Он был похож на прекрасную стеклянную вазу, в которую попал камень — снаружи целая, но внутри — паутина трещин, готовая рассыпаться от малейшего дуновения. Натаниэль пытался. Впервые за весь их брак он пытался заговорить, предлагал сменить обстановку, привести врачей. Но Аарон просто смотрел сквозь него, его взгляд был пустым и бездонным. Его молчание было громче любого крика. И тогда, без приглашения, в их доме появился Эндрю. Он вошел так же бесшумно, как всегда, его лицо не выражало никаких эмоций, но в глазах была та самая опасная тишина, которая возникала, когда под угрозой оказывался его. Его щенок. Его Аарон. Натаниэль, встретив его в холле, попытался было встать на пути, но Эндрю просто обошёл его, даже не удостоив взглядом, и направился прямиком в комнату к Аарону. Он не стал говорить пустых слов утешения. Он сел в кресло в углу комнаты, достал книгу и просто начал читать. Присутствуя. Будучи рядом. Он был скалой, о которую могло разбиться любое горе, и Аарон инстинктивно чувствовал это. Прошли дни. Аарон по-прежнему не говорил, но начал замечать присутствие Эндрю. Он видел, как тот незаметно подкладывал ему стакан с водой, как менял положение в кресле, чтобы не пропустить солнечный свет в его сторону. Однажды вечером, когда сумерки окрасили комнату в синие тона, Аарон наконец заговорил. Его голос был хриплым от долгого молчания. «Он меня ненавидит.» Эндрю медленно опустил книгу. «Кто?» Аарон горько усмехнулся, глядя в окно. «Все.Но в первую очередь — он. Мой муж. Он... у него есть другие. Я всегда знал. Просто... молчал.» Эндрю не изменился в лице, но воздух в комнате стал гуще. Он ждал. «А потом была та ночь... гон...» — Аарон замолча, его пальцы сжали край одеяла. «И я... я узнал, что беременен. Это был мой секрет. Мой... последний свет. Я думал, может быть...» Его голос дрогнул и сорвался. Он закрыл лицо руками, но слез не было. Они будто застыли внутри. «А потом эти пули...Одна — в него, другая... в меня. В нас.» Он сделал глубокий, прерывистый вдох. «Врачи сказали... что невозможно было спасти. Они даже не знали, что... что там было что спасать.» В этот момент в комнату вошла одна из горничных, чтобы забрать поднос с нетронутой едой. Услышав последние слова, она фыркнула и, глядя на Аарона с откровенным презрением, бросила через плечо: «Может,оно и к лучшему. Некоторые просто не созданы быть матерями. Должно быть, свыше так решили — не дать грешному омеге осквернить невинную душу. Получили по заслугам.» Время остановилось. Слова повисли в воздухе, ядовитые и безжалостные. И что-то в Аароне — та хрупкая стеклянная стена, что сдерживала всю его боль, весь ужас, всё отчаяние — треснула с оглушительным грохотом. Он не просто заплакал. Его тело содрогнулось от рыданий, диких, надрывных, вырывающихся из самой глубины его существа. Это были слезы не только по потерянному ребенку, но и по разрушенной жизни, по предательству мужа, по собственной несостоятельности, по жестокости мира. Он рыдал, как раненый зверь, его пальцы впились в простыни, а всё тело билось в конвульсиях горя. Эндрю вскочил с кресла. Его лицо оставалось каменным, но глаза горели холодным адским пламенем. Он не подошел к Аарону. Вместо этого он резко развернулся и вышел в коридор, где стоял бледный, застывший в ужасе Натаниэль, слышавший всё. Эндрю подошел к нему вплотную. Его голос был тихим, но каждое слово было отточенным, как лезвие бритвы. «Ты слышал?»— это не был вопрос. Натаниэль, не в силах выдержать его взгляд, кивнул. «Омега. Твой омега, — прошипел Эндрю. — Выносил твоего ребенка в одиночку. Молчал, потому что боялся твоего отвращения. Знал о твоих шлюхах и молчал. А теперь... это.» Он кивком указал на дверь, откуда доносились душераздирающие рыдания. «И та мразь посмела это сказать ему.»Он отступил на шаг, и его взгляд стал обещанием. «С ней я разберусь.С тобой... он разберется сам. Если захочет. А сейчас — исчезни с моих глаз. Пока я не решил, что твоё дыхание оскверняет тот же воздух, что и он.» Натаниэль стоял, парализованный грузом чудовищной правды. Он смотрел на дверь, за которой его муж, тот, кого он так яростно отталкивал, разрывался на части от боли, которую он, Натаниэль, помог создать. Он слышал эти рыдания и понимал — никакие слова, никакие оправдания уже ничего не исправят. Он был не просто тираном. Он был соучастником в убийстве их собственного ребенка. И этот приговор, вынесенный ему ледяным взглядом Эндрю и разбитым сердцем Аарона, был страшнее любой пули.