Цена жизни

Все дни шли достаточно хорошо, и этого вполне хватает, чтобы начать сомневаться, не является ли подобное затишьем перед разрушительным штормом, способным уничтожить все на своем пути, даже целую мультивселенную. Но, впрочем, быть может, это и в самом деле просто обычная светлая полоса их долгих жизней. Все идет своим чередом, настолько «как всегда», что даже можно на спор угадывать, что будет дальше. Варнер выбесит Сана, сломав что-нибудь, устроив какую-то дичь в городе или оскорбив Лигу, получит нагоняй от брата, а Арнир будет решать проблемы данного мира и мироздания в целом. Междумирец вернется под вечер, возможно уставший, но счастливый. Впрочем, так в тот день и было. И в последующую неделю тоже. Что могло в принципе быть вестником беды? Что могло причинить еще большую боль, еще большие страдания, чем то, что уже произошло? Что может ввергнуть в животный страх самих божеств, да причем не абы каких, а Лигу Святых? Никто не знает. Все вроде и спокойно, да и никто не говорит о том, что происходят какие-то плохие вещи, однако Арниру кажется, что что-то точно не так, его терзают сомнения, хотя, быть может, все это лишь его домыслы. Странно все это складывается. Прогуливаясь по вечернему саду, примыкающему к дворцу, Свет решает рассказать свои мысли Санфишу, с которым по счастливой случайности имел возможность встретиться. Возможно, его паранойя и не столь безосновательна, и в таком случае надо будет что-то делать. — Здравствуй, Сан! У меня к тебе есть один разговор, много времени не займу. — Первый лишь кивает и подходит к Свету. — У меня есть стойкое ощущение, что с Пространством что-то не так. Ты чувствуешь что-то подобное? Как думаешь, что это могло бы значить? Как бы не пришлось иметь дело с катастрофой вселенского масштаба... — М, нет, а к чему вопрос этот задан был? Пространство как пространство обыкновенное, не искажено ни парадоксами, ни чем похуже. Может, тебе кажется просто? Да и у нас в этой теме Междумирец поболее нашего знает, ему и виднее будет, коли не так что пойдет. А, впрочем, если тебя столь тревожит это, поди и спроси его самого, я в этой ситуации тебе далеко не помощник. На такой противоречивой ноте и закончилась короткая и не очень-то и информативная беседа двух божеств. Но, тем не менее, Сан был прав как никогда, они вдвоем в этом вопросе – просто дилетанты, и лучше уж расспросить того, кто этим уже целую вечность занимается. Между прочим, он и собирался это сделать, мысленно сделав заметку, что надобно как можно детальнее разузнать про обстановку во Вселенной, однако в этом его опередили, и не с вопросом, а с ответом на него. Буквально ворвавшийся в дворец Междумирец с растрепанными, некогда уложенными волосами, которые превратились в подобие вороньего гнезда, не только принес с собой плохие новости, но и собственноручно впустил эту самую бурю в жизнь богов. Не дав сказать ни единого слова коллегам, со злостью, разочарованием и толикой отчаяния в голосе, слегка подрагивающем от эмоций и усталости, носитель маски произнес: — Арни, Сан, ситуация критическая. Пространство Вселенной буквально постепенно разрывается на куски, покрывается разломами. Мы, как Лига Святых и впринципе как те, кто может сделать хоть что-то, должны придумать план. И все из-за этого чертова тифлинга Амона!..

***

Жизнь Амона радостной не была ровным счетом практически никогда. Мать – а её можно так называть? – свалила в закат, как только родила сына, ведь его происхождение её, видите ли, пугало. Женщина, чье имя остается тайной, покрытой мраком, родила тифлинга и не абы от кого, а от самого короля демонов Белета. Поняв, кем и от кого будет её ребенок, она не пожелала иметь дело с теми, кого народ нарёк опухолью мира, от которой надо избавиться не самым гуманным способом. Она решила, что бросить новорожденного сына с отцом будет оптимальным решением. Жизнь Амона пошла по наклонной с самого её начала, а он сам стал эдаким примером закона Мерфи. Тифлингам не были рады. Нигде. В мире людей таким доставалось наравне с обычными чистокровными чертями, ведь всем было все равно, кто перед ними. Если ты обладал демонической силой, то ты – сумасшедшая психованная тварь, которой не должно было существовать. В Аду же такие личности были неполноценными и часто воспринимались как люди, за что и получали вечные оскорбления и нападения. Тифлинги принадлежали обеим измерениям, но при этом в обоих получали лишь отношение как к мусору. Они везде, но одновременно нигде. Отцу, которому было крайне невыгодно иметь наследника престола в виде полукровки, наплел всем с три короба, что Амон – приемный, которого на произвол судьбы бросили халатные родители и которого так случайно нашли и любезно приняли в дворянское гнездо. Но не подумайте, Белет к своему сыну относится с такой добротой, что многие могут лишь завидовать черной завистью. Все-таки они остались вдвоем, и именно королю пришлось воспитывать Амона. Они были семьей крепкой достаточно для того, чтобы их можно было привести в пример. И все бы ничего, но семья, хоть и является одной из самых важных аспектов жизни, не может полностью компенсировать потребность в признании и общении. Дружба тоже является основополагающей частью формирования личности. Однако с этим тифлингу не повезло. Нет, не так. Ему сначала показалось, что, вот, наконец-то он нашел того, с кем он бы мог делиться своими сокровенными мыслями, общаться, гулять. Впрочем, в этом есть доля правды, ведь практически все так и было: он смог завести товарищеские отношения с местным хулиганом Воландом, который держал в страхе многих жителей Ада, они часто вместе проводили время. Но одно «но» в миг все испортило, разрушило единственное, что приносило радость Амону. Вернее, не одно, а один. И имя этому одному – Люциус. Полубог, которому «отдали» это измерение, сын Агния – или Агнуса, если изволите – быстро отличился взрывоопасным характером, безумными идеями, разгильдяйством и непомерным эго. Ворвавшись в и без того держащийся на грани мир тифлинга и возомнив себя вершителем судеб, Люциус быстро нашел общий язык с Воландом. И это было очевидно: столь схожие личности навряд ли бы не увидели друг в друге соучастника своих планов. И все бы ничего, демон не забывал о своем старом друге, да и полубог, несмотря на толику презрения к «неполноценным», был не против еще одного участника их сумасшедшей группы. Вот только тут был против сам Амон. Он не хотел собственноручно разрушать то место, с которым душа его была связана самыми крепкими и, пусть и морально тяжелыми, но все равно в какой-то мере теплыми воспоминаниями. Так бывает, что взгляды расходятся, что друзья находят более подходящую кандидатуру. Это, безусловно, больно, больно настолько, что все внутри будто на куски разрывается, а сердце сжимается и отдает тупой болью где-то в груди. Но это правила жизни, они писаны не нами и нами изменены быть не могут, поэтому приходится, сжимая зубы и глотая слезы, вставать с колен и идти дальше навстречу будущему. Тифлинг был полностью согласен с этим. Да и Воланд поначалу все равно старался проводить время с Амоном, но чем больше времени уходило на вандализм вместе с сыном Агния, тем меньше его основалось на старого друга. Все стало еще хуже и окончательно полетело в тартарары, когда эти двое, разгромив добрую половину Ада, угодили в Тюрьму Времени, а затем, умудрившись обхитрить самого Смотрящего, благополучно сбежали оттуда. Сын Белета самовольно начал отстраняться от друга, не имея желания принимать участия в разрушении всего сущего. Да и к тому же все разговоры с демоном начали сводиться к тому, что Воланд просто напросто начинал пересказывать Амону их приключения с полубогом. Знаете ли, возникает крайне неприятное ощущение брошенности, когда в твоем обществе твой товарищ постоянно говорит о ком-то другом, не обращая внимания на тебя, твои интересы. Тифлинг не был зол, нет, он понимал, был рад за Воланда, за то, что он нашел того, с кем он сможет наконец-то воплотить все свои откровенно сумасбродные идеи в реальность. Амон потерял своего первого и единственного друга, не имея ни желания, ни возможности познакомиться с кем-то еще, он попросту полностью ушел в изучение разных неизвестных ему доселе наук. Его не волновали ни одиночество – оно как раз таки не было в тягость – ни вечные издевки от других, ни попытки избить его. Привык как-то уже, не первое десятилетие все-таки здесь живет. Ему больше было жалко отца, который в одиночку делал все. Хоть Адом официально владеет Агний – хотя теперь уже его нерадивый сын – Белет был тем, кто хоть как-то следил за порядком в измерении. Поэтому народ и нарек его самопровозглашенным хозяином или же Королем Демонов. Тяжелая работенка, спору нет, да тут еще и матушка сына показала свое истинное змеиное обличье. Однако же не все так плохо, как кажется с первого взгляда. Живя в подобных условиях, начинаешь понимать ценность каждой мелочи, которая при других обстоятельствах показалась бы просто пустяком. Амон был рад тому, что имеет, большего не просил, хоть и, по правде, жил похуже некоторых. Он, черт возьми, был слишком уж благородным для того, кто вырос в подобных ужасах мира. Но тифлинг даже просил отца не вмешиваться в разборки с другими демонами. Он знал, что его не убьют: остальные хоть и агрессивные, но мало кто хочет быть убитым в ответ. А мелкие травмы это дело поправимое, с его-то способностями. Впрочем, у Амона был еще один хороший знакомый. Другом он его назвать не в силах, к людям и по сей день относится с крупицей осторожности, поджидая очередного предательства.

***

Алиус Сакр – обыкновенный представитель вида людского, мужчина лет тридцати пяти, с аккуратно остриженными, пушистыми иссиня-черными волосами и яркими, светящимися, янтарными глазами – был лекарем в одном интересном мире, который можно охарактеризовать одним словом: Средневековье. Собственно и развитие сознания человечества было на «подобающем» уровне: те, кто хоть как-то отличались, оказывались под гнетом товарищей инквизиторов. Как говорится, инакомыслящие люди обществу не нужны, в каждом из нас живет собственный маленький глупый божок, и каждый взгляд, что ему чужд, сознательно будет сожжен. Попадали под раздачу все: даже если ты – тот, кто творит лишь благо, тебя все равно будут пытаться либо предать «священному» огню, либо заколоть вилами. Ограниченность людей давила на Алиуса, ведь тот не понимал, каким образом они не видят всех тех плюсов, которые есть у изучения науки, почему за обычное высказывание, которое даже никаким способом не призывает ни к чему, ты можешь оказаться новой целью палачей. Будучи врачом, в своем же родном мире он был изгоем, отшельником, который жил на самом краю цивилизации, в скудном, обветшалом, маленьком домике, глядя на который и не сразу поймешь, что в нем кто-то обитает. В город он толком и не выбирался, разве что под покровом безлунной, темной ночи шел аккуратно, тихо, как тень скользил по улочкам, ища работающие лавки на рынке, коих можно было по пальцам пересчитать. Затем до первых лучей ослепительного рассвета уходил, растворялся во мраке леса, который примыкал к провинциальному городишко и в котором и была построена его лачуга. К Алиусу ходили люди, да, были времена, когда он становился чуть ли не святым в глазах людей. Как только нагрянет очередная болезнь, эпидемия, все топтались на его пороге, ожидая приема, будто бы забывая, что несколько дней назад были готовы разорвать бедного доктора на куски. И коли больной излечился, даже слова в благодарность не скажут, а коли помрет бедолага, от запущенного состояния, к слову, так это сразу вина врача, его колдовских штучек, и он сам – чуть ли не творение Преисподней. Как только все утихало, люди заново превращались в жестоких, необразованных идиотов, которые видели в Алиусе лишь врага человечества. В один обыкновенный день Алиус, снова будучи чудом выжившим после побега от верных псов инквизиции, вернулся в свою скромную обитель в плохом настроении. Плохом настроении? Слабо сказано. Он настолько устал от всей этой жизни с её вечными подачками в виде проблем, для описания которых вместо выражения «снег на голову» лучше использовать «стрельба из лука в спину». Он не помнил, как дошел, пребывая в состоянии, граничившим с истерикой. Хотелось кричать на весь этот чертов мир, который явно не заслужил такого человека как он. Он не знал, что делать, все его сознание находилось в такой агонии, что оно нашло хоть какой-то лучик надежды в том, к чему в здравии он бы в жизни не обратился. Расфокусированное зрение ухватилось за книгу, которая раскрылась при падении от удара чем-то тяжелым по полке. Возможно, от удара головой. Книжку эту он, собственно, пару раз хотел уже было выкинуть или сжечь, ибо писанина эта досталась ему, если так можно выразиться, по случайности: какой-то больной в период нашествия очередной заразы забыл её. «Черная магия и руководство по ее применению». У Алиуса подобные названия не вызывали ничего большего, чем пренебрежение, впрочем, отвращения он не испытывал, ведь дела ему не было до того, что пишут и читают эти недоросли. Именно этот гримуар сейчас привлек внимание паникующего доктора. Быть может, то, что врач всем сердцем не понимал, станет его спасением от удушающего, холодного, склизкого одниночества? Что там написано на раскрытой странице?… Король Демонов Белет… Правила призыва… Действовать с осторожностью… Руководствуясь внутренним порывом, рвением подсознания, Алиус сделал все, ровно так, как описывал автор сего чтива. Удивительно: его затуманенный и загнанный в тупик голос разума даже нигде не оплошал, наоборот, все было сделано слишком педантично. Он не верил, но ему так не хотелось лить ледяную, отрезвляюще противную и возвращающую в реальность воду на огонь веры в какое-то непонятное чудо, что ученый не спешил убирать следы неудачного эксперимента, он остался и подождал секунд тридцать перед тем, как комната наполнилась красными искрами, от которых исходил обжигающее тепло и металлический запах. Перед ним предстал сам Король Демонов Белет. Сакр был крайне ошарашен тем, что у него реально вышло, вышло сделать то, что для него было безумием недалеких людей. Он вызвал демона, он собирается заключить с ним сделку. С момента появления Белета прошло секунд десять, все это время стояла тишина. Но не давящая, душная, а, скорее, просто неловкая и слегка напрягающая. Король, имея привычку не начинать разговор первым, просто стоял и ждал просьбы Алиуса, внимательно зорким взглядом изучая того. По прошествию еще секунд пяти, доктор, еще не пришедший в здравое состояние, начал говорить. Его речь была обрывистой, несвязной, мысли путались, превращаясь в один большой узел. Он не знал, что лучше сказать: попросить, чтобы люди стали более терпимыми и образованными; попросить просто спокойной жизни; может лучше будет появление хорошего друга? В итоге не сказал почти ничего, получились какие-то обрывки фраз и мешанина из всего. Впрочем, Белет по-своему расценил это и сделал то решение, которое ему самому было по душе. — Я могу стать… как ты выразился, другом. С одним условием. Ты будешь верным помощником в этом мире мне до конца своей жизни. Поверь, не стоит проверять, что произойдет, если ты нарушишь условие сделки. Не стоит… — однако эти угрозы не стали препятствием для Али — Ну что же, согласен ли ты, Алиус Сакр, заключить со мной контракт? — Да. — врач проговорил устало, но с надеждой в глазах, закрепив согласие рукопожатием. Вокруг них вспыхнули те же красно-огненные металлические искры, которые ознаменовали официальное заключение сделки. Сакр не знал, что чувствует, или даже не чувствовал ничего, усталость накатила с новой силой. День был слишком насыщенным и сумбурным, из-за чего мозг просто отказывался что-либо понимать и отдавать отчет в том, что творится вокруг него. Он даже не осознавал, что только что отринул свои же принципы, доказав себе, что демоны существуют точно. Насчет остальных он еще сильно сомневался. В дальнейшем все было хорошо: демон оказался отличным собеседником, намного более интересным и интеллектуальным, чем люди; Алиус же понравился Белету тем, что, живя в этом мире, где везде царит лишь разруха, болезни и ненависть, он сам таким не стал. Доктору стало легче: его хотя бы могли поддержать в трудную минуту, спасти. Можно сказать, что у него заново появилось желание жить, он снова понял, каково не страдать от одиночества и дискриминации. Сам он, согласно контракту, помогал Белету, но, впрочем, это не было чем-то сильно сложным: надо было несколько раз подпортить жизнь инквизиции и прочим борцам против демонов. Но все-таки жизнь Сакра была печальна, либо же так сказалось тянущееся многие годы отсутствие людей, с которыми он поделиться переживаниями, излить душу. Он пошел на то, на что раньше бы под гнетом преследователей да под направленным на него арбалетом не сделал. Уверенность в существовании Ада оказала свое влияние на решение Алиуса: по какой-то непонятной причине он слепо верил в это, сразу же отгоняя все мысли о том, что ритуал, Белет, их дружба – всего лишь игра, плод окончательно сдвинутого сознания. То, что он сделал ради сохранения дружбы до конца этой проклятой Вселенной, являлось одним из самых сильных грехов, хоть и совершенно непонятно, почему желание человека контролировать все аспекты жизни было наказуемо и якобы сбивало с пути праведного. Бедный, настрадавшийся за всю свою короткую жизнь, так и не сумевший найти хоть какое-то признание среди людей, покончил с собой. Может быть, это было и к лучшему. Он бы все равно не выжил в этом чертовом мире, да и этот мир явно не достоин такого светлого человека. Белет по началу был слегка зол: он, во-первых, подумал, что Алиус сделал это ради того, чтобы быстрее избавиться от обязательства выполнять свое условие сделки, во-вторых, он все-таки был немного расстроен, что Сакр, будучи буквально лучом света в темном царстве этого прогнившего насквозь общества, попал именно в Ад. Впрочем, от этой небольшой ссоры их отношения ничуть не ухудшились. Все было хорошо. А как мы все знаем, если что-то хорошо, то по иронии судьбы или из-за прихоти Фортуны все это «хорошо» в какой-то момент начинает так стремительно катится по наклонной вниз, что за считанные секунды пробивает первое дно и впечатывается во второе.

***

Мерзкий, жестокий до невозможности брат Люциуса, – еще один полубожок – забавы ради решил устроить настоящий геноцид расы демонов. Амон до сих пор помнит то, как очередная атака Ивлиса поражает Белета, как тот падает и никогда больше не поднимается. Перед глазами тифлинга до сих пор стоит картина: Алиус, сидящий на коленях около трупа демона, рыдающий и отказывающийся верить в то, что какой-то высокомерный полубог отобрал у него единственного дорогого «человека», того, кто появился на его пути и вселил в его угасающую от отчаяния душу пламя надежды. Нет… Белет, очнись, умоляю! Я верю… я… да не может все так закончиться! Неужели это правда? Быть такого не может… Да черт возьми, почему все именно так?! Почему моя проклятая жизнь… ненавижу! Ивлис. Убей меня, прошу! Тебе нет смысла оставлять меня в живых. Пожалуйста, я не смогу дальше так жить… существовать. Тебе ничего не стоит так сделать. Пожалуйста, прояви хоть каплю милосердия, ты и так устроил истребление всей расы, еще одна жертва не помешает. Алиус кое-как встает на ватных ногах, он практически ничего не видит из-за пелены слез, а затуманенный разум еще больше дезориентирует, но все же он совершает задуманное. За всю свою жизнь в Аду Сакр выучил несколько заклинаний, которые против полубога – всего лишь детские шалости, но их достаточно было, что вывести Ивлиса из себя. У него получается, он задевает огненного, тот в свою очередь обращает внимание на того, кто попытался посягнуть на его жизнь, и отправляет в сторону человека сильное заклинание, которое моментально его убивает. Али падает с улыбкой, он наконец-то избавляется от всех проблем, которые его преследовали на протяжении всей жизни. Он, можно сказать, счастлив умирать, ведь жизнь у него отобрала все, что было ему дорого. Терять ему больше нечего. Амон же, укрывшись среди обломков какого-то здания, сидел, обнимая себя, слыша все, что происходит, находясь в состоянии «тихой» истерики. Его отец мертв, друг его отца тоже. Вся его раса жестоко уничтожена. Один лишь он уцелел только благодаря тому, что был тифлингом. Хоть какой-то смысл от этого есть. Он пообещал отомстить, но не одному Ивлису, а, как откажется потом, всей Вселенной. Безумные идеи слегка слетевшей с катушек полукровки. Пытаться сотворить благо, однако нанести колоссальный вред всему мирозданию? Отличная, однако, идейка…

***

— Хорошо, Междумирец, но получается, что его месть связана с тем, что творится сейчас с Пространством? Неужели все это устроил тифлинг? Не думал я, однако, что кому-нибудь под силу такое провернуть… — задумчиво произнес Арнир — Так что же он такое натворил? — Свет, он сделал он то, что может сделать практически каждый. Игры со временем и пространством никогда к добру не приводили. — Междумирец тяжело вздохнул и продолжил — Он пытался изменить прошлое. Хотел спасти отца и его друга, перемещался в тот период и пытался помешать Ивлису. Встреча с самим собой создает крайне мощные парадоксы и повреждения в ткани Вселенной. Они могут не проявляться веками, как в нашем случае, но в какой-то момент начнется сущий кошмар. Пространство буквально разорвано на части, в некоторых мирах уже замечены места, где его концентрация чрезвычайно низкая. Если появятся разломы, то ситуацию будет еще сложнее исправить. Мы уже думаем над возможным решением проблемы, но мне понадобится ваша помощь. Беда пришла, откуда не ждали. Из-за какого-то чертового, дрянного тифлинга над всем миром разверзлась гроза, готовая разрушить все на своем пути. Кто бы мог подумать, что, во-первых, пострадает не время, а пространство, все же это феномен достаточно редкий, во-вторых, что все проявится тогда, когда ситуация уже пройдет точку невозврата. Как же все, черт возьми, сложно в этом запутанном лабиринте жизни. Но они справятся. Так ведь?…

***

Прошло уже… какое-то количество времени. Недели две, может три или четыре. За этим не следил уже никто, поскольку мысли были забиты другим делом, которое ни на шаг не продвинулось. Ровным счетом они ничего не достигли. Решение постоянно ускользало от них, хотя порой по ощущениям лежало на поверхности. Междумирцы так и продолжали кое-как поддерживать ткань мироздания, тем самым сохраняя ее в хоть сколько-то приемлемом виде. Сам Мирец пытался найти хоть какой-то способ избавиться от проблемы, но каждый раз терпел крах, все будто бы было тщетно. Арнир и Санфиш же помогали, чем могли: искали информацию, следили за городом, поддерживали друг друга. На что-то большее их, увы, не хватило, ведь с Пространством они дела никогда не имели. Даже Варнер перестал доставать всех подряд, он просто своевременно заткнулся и не мешал другим. Но больше всех переживал именно Светик. Волновался буквально за все: порой его не покидала мысль, что они не справятся, и все – весь мир – канет в Лету. Его преследовало перманентное ощущение, что что-то случится. Что-то странное и связанное с их делом. И он оказался прав.

***

Все было слишком сложно: сами парадоксы исправить было уже невозможно, поскольку прошло слишком много времени; попытки изменить прошлое Амона привели бы к еще большим проблемам; сделать что-то напрямую именно с пространством было крайне опасной авантюрой. Однако за неимением других вариантов, пришлось идти на риск. — Слушай, — Междумирец пару секунд размышлял над формулировкой — нам нужна Печать Времени. Только ты можешь её достать. [Взгляд Смотрящего выражает вопрос] — Ты наверняка знаешь про то, что если соединить Печати Времени, Пространства, Света и Тьмы, то можно создать Артефакт Эвтюмии. И я могу попробовать соединить свои силы с ним. — Бог Пространства заметил сомневающийся взгляд коллеги. — Я знаю, что это решение не самое безопасное, но других возможностей у нас уже нет. Это наш единственный шанс. Пожалуйста. [Взгляд Смотрящего выражает согласие] В руках надзирателя тюрьмы появляются завораживающие взор песочные часы, в которых в место песка был белесый полупрозрачный плотный туман. Бог Времени аккуратно осмотрел печать, будто бы слегка сомневаясь в идее Междумирца, однако же отступать было поздно, поэтому он просто передал часы коллеге, полагаясь лишь на одну веру в то, что все у них получится. [Взгляд Смотрящего выражает надежду] Оставалось самое трудное – поговорить про это с Саном и Арниром, вернее, поставить их перед фактом. И если с Фишем пришлось бы просто долго аргументировать и слушать ворчание друга, то Арнир никогда бы такого не позволил сотворить. Поэтому и надобно окольными путями, обманами – во благо, стоит отметить – забрать у Света Печать, да так чтобы у него ни малейшего подозрения не возникло, негоже волновать его. Однако что же такого убедительного сказать, чтобы Бог Света не сомневался в подлинности слов?… — Арни, есть одно дело. — Междумирец мысленно просит прощение за ту ложь, которую он скажет — Мне нужна Печать Света. Понимаешь, можно разделить силы печатей по каким-либо артефактам, установить в измерения, где наблюдается наиболее опасная ситуация с разломами. Фактически, мы установим энергетическое поле, которое будет защищать оставшийся мир. Не факт, конечно, что это решение будет оптимальным, но пока что это самый безопасный способ хоть как-то сохранить то, что осталось. — для человека, бога, не разбирающегося в устройстве Пространства, эта ложь была достаточно сладкой и убедительной, чтобы тот запросто в нее поверил. Арнир с легкой улыбкой, выражающей веру в силы и идеи друга, отдает наручи из жёлтого золота, которые при солнечных лучах будто бы сами были отдельной, яркой, обжигающей звездой. Он доверял, слепо доверял, не пытаясь ставить под сомнение слова Междумирца. Как же он ошибался… Впрочем, как и ожидалось, Сан всего лишь слегка поспорил да поворчал в своей манере, но останавливать не стал. Понимал, что единственный выход, который ведет к свету, требует жертв. Понимал, что всех спасти крайне маловероятно. Поэтому и Печать Тьмы, ритуальный свёрток из пергамента, окрашенного в чёрный, с непонятными практически никому словами, написанными кровью, оказалась в руках Пространства. Идёт время, ночь сменяется днем, день – ночью, а Мирец готовит свой план. Хоть и в самом ритуале не было ничего сложного, но насколько было боязно ошибиться хоть где-то. Раз десять перепроверил все, пытался как-то поддерживать ту легенду, которую наплел Свету, пытался понять, как не откинутся при самом ритуале. Сложно, но когда жизнь была лёгкой? Никогда не была, никогда и не будет.

***

[Дорогой игрок! Поздравляю с прохождением основной части части сюжета. Какой финал вы хотите увидеть?] Хороший Плохой

***

А я не спешу, я этим дышу,

И то, что мое, ему не отнять,

Минуту еще, мой ветер не стих,

Мне нравится здесь…

День Икс. День ритуала. День, от которого зависит висевшая на волоске жизнь всей Вселенной. Междумирец стоит у алтаря с Артефактом Эвтюмии в руках. Он рассматривает чертовски красивый, но при этом какой-то неживой цветок из серебра, слегка предаваясь своим размышлениям. Эта вещица по-настоящему отражала истинную суть Вселенной – её правильность в хаосе, непредсказуемости событий. Вселенная к порядку стремится так, как не стремится никто, но и понятие порядка у нее другое, отличное от остальных. Так и прекрасная роза из благородного металла воды, живительной силы растений, не переносит, увядает от неё. Еще немного постояв, Бог Пространства собирается с мыслями, кладет реликвию на алтарь и отправляется на поиски закадычного друга, которого он так долго нагло и бессовестно обманывал и которому еще надо объяснить всю ситуацию. И попросить прощения. Он находит его любующимся на чистые, белоснежные лотосы в саду, и эта идиллия кажется настолько правильной, что не хочется её рушить правдой про печати. Но надо, несомненно надо, ибо ложь раскроется, всегда раскрывалась, и будет больнее, хуже, в разы хуже. Междумирец смотрит на коллегу и не может найти слов, чтобы объяснить-оправдать все, все свои лживые поступки и слова. Но стоит перебороть свой страх, он здесь совершенно не к месту. — Арнир, есть одно серьезное дело. — чуть ли не с трудом говорит Бог Пространства — Я искренне прошу прощения за то, что сделал, у тебя есть полное право злиться на меня. Под немой вопрос, застывший в удивленном взгляде блондина, Мирец рассказал всю правду. Он думал, что увидит в глазах друга злость, гнев – а Пространство помнил, что Свет был все-таки достаточно импульсивным. Но увидел лишь легкую толику разочарования и понял, что знатно оплошал, подумав, что Арнир из-за тревоги за него не будет осознавать всей серьезности ситуации. — Я все могу понять, но ответь мне, зачем ты мне соврал? Зачем? Какую цель ты преследовал? — голос Бога был по-странному и спокоен, и раздражен одновременно — Я бы понял, возможно, смог бы помочь. Объясни же мне смысл этого представления. — Я, честно, не хотел предавать тебя, не подумай. Но я боялся, что ты не отдашь печать из-за того, что это рискованно. — Междумирец смотрел куда угодно: на землю, на цветы, просто куда-то в сторону – но не в глаза коллеге. — Не легче ли было бы спросить напрямую меня? Ситуация критическая, и, возможно, это наш единственный выход. Я бы разрешил. И Междумирец, запомни одно, никогда не суди за других людей. Это может выйти тебе боком. И я в любом случае поддержу тебя. Будь аккуратен. Постарайся выжить. Бог Пространства испытывал крайне смешанные чувства: облегчение, вину, умиротворенность. Хорошо, что все обошлось, что все не перетекло в конфликт, что получилось сохранить теплые, крепкие отношения. Но впредь Междумирец не будет принимать решения за других, это точно. Снова он стоит у алтаря, руками подрагивающими сжимает розу, смотрит вдаль, туда, где за садом начинается густой хвойный лес, всматривается и осматривает каждую деталь, будто бы запомнить хочет места знакомые, хоть и надеется, что это не последняя их встреча. Потом прикрыв глаза, чуть запрокидывает голову, будто бы молится кому-то. Вот только кому молиться божеству, тому, кто сам спасает мир, тому, на чьи плечи возложен тяжелый груз ответственности? Собравшись с мыслями, Междумирец тихо выдыхает, руку с Артефактом кладет на магический гримуар, а в другой сжимает необработанный кусок темного танзанита. Сосредоточившись на изменениях в Пространстве Вселенной, он начинает объединять свои силы с силой Эвтюмии. Кристалл, будучи проводником и гарантом правильного соединения, реагирует на магию, начинает слегка светиться фиолетовым, что вызывает у Бога Пространства легкую улыбку, которую скрывает маска: пока что все идет хорошо. Реликвия тоже чувствует энергию и обжигает кожу колючим холодом, тем не менее держать её в руках приятно: сама её суть отражает естественный, природный хаос Вселенной. Тем не менее, все это выматывает настолько сильно, что у Мирца начинает кружиться голова, но он стоит крепко, как последний оплот надежды на лучшее. Артефакт, как Ороборос, отбирает у него очень много маны, будто бы ненасытный змей, стремящийся быстрее схватить свою добычу. Идет время, перед глазами уже плывет все, но брюнет кое-как, но в то же время крепко стоит на ногах, лишь слегка опираясь на алтарь. В определенный момент ему уже чудится, что еще немного и он просто потеряет сознание, так и не закончив ритуал. Но такого не происходит, он все еще внимательно следит за Пространмвом и Артефактом. И вдруг, когда он сам уже кричать был готов от всего, что происходило, он чувствует: влияние Эвтюмии начинает ослабевать; Пространство стабилизируется. Неужели все получилось? Неужели они только что спасли всю Вселенную? Уставшая, но триумфальная улыбка, которую никто не видит, озаряет лицо Межди. Как жаль, что Лололошка не застал этого… Камень в руке вспыхивает на миг ярко-фиолетовым свечением, а Артефакт превращается в пыль, пеплом осыпаясь на гримуар. Значит, ритуал завершен. Междумирец пытается удержать равновесие, оттолкнуться от алтаря и подойти к Санфишу и Арниру, но в итоге падает на землю. В ушах неприятно звенит, перед глазами все блеклое, будто приглушенное и дымкой застланное, но он не столько видит, сколько чувствует обеспокоенный взгляд Бога Света, который подбежал к нему. Последний чуть успокаивается, замечая, что его коллега вполне себе живой, и помогает другу сесть на землю, прислонившись к алтарю. В таком молчании проходит минут пять, после чего Бог Пространства снимает маску, поправляет волосы и легко проводит ладонью по лицу, сгоняя усталость. Встает с земли, отряхивает одежду от пыли и с яркой, искренней, доброй улыбкой произносит — Мы справились. Этих двух слов достаточно, чтобы Тьма и Свет осознали, что все закончилось. Они сделали это, они спасли Вселенную. Арнир крепко-крепко обнимает Междумирца, улыбаясь так же светло и радостно. Смотрит на него с бесконечной благодарностью, ведь без него они бы точно не смогли разобраться со сложившейся ситуацией. Все плохое позади. Теперь все точно будет хорошо.

***

Арнир и Междумирец сидят на диване напротив камина. Возможность передохнуть после подобного инцидента была блаженством. Они бы могли просто сидеть так и молчать еще вечность, но Арнир счел важным разобраться со всем до конца. Так, на всякий случай. — Междумирец, слушай, а что-то подобное может повториться? Лет через пять, к примеру. Насколько надежен способ с Артефактом? — Сам способ является самым действенным. Заново произойти, если не ошибаюсь, не должно. Но точно знать никто не может. Я думаю, ты понимаешь, что такого еще не происходило. Свет молча кивает, снова погружаясь в задумчивость, но тут вспоминает еще один вопрос, который волновал его уже давно. — А с Амоном что? — Угадай сам. Что бывает с теми, кто играется со Временем? — Междумирец с легкой, доброй ухмылкой подмигивает собеседнику Тот, отвечая такой же счастливой улыбкой, слегка посмеивается, а потом резко меняет выражение лица на слишком серьезное, будто бы в нем даже есть толика жалости. Весь этот спектр ощущает брюнет — Да, у Амона достаточно… грустная история. Да, его жизнь была сложной. Но он сам выбрал такой путь. Он не смог отпустить прошлое, создал критическую опасность для всей Вселенной, за что получил справедливое наказание. — Междумирец выдыхает, приобнимает Арнира за плечо, прикрывает глаза и тихо проговаривает. — Давай не будем об этом. Все уже в прошлом. Забудь, теперь все в порядке. Да, они снова спасли мир. Да, без жизнерадостного Ромашки. Но спасли. С этого момента все будет настолько отлично, насколько это возможно. Хороший финал. Конец.

***

[Дорогой игрок! Поздравляю с прохождением основной части части сюжета. Какой финал вы хотите увидеть?] Хороший Плохой

***

Тише, души на крыше

Медленно дышат перед прыжком…

Всё, кроме любви, Вся наша жизнь так далеко, Я, я не один, Но без тебя просто никто

В день проведения ритуала небо было затянуто темными, грозовыми облаками, а ветер не просто обдувал, а мощными потоками бил в лицо, холод, словно могильный, пробирал до костей. Лес, что виднелся вдалеке, был в жутковатом тумане. Междумирец стоял у алтаря и выглядел донельзя серьезным и задумчивым. Он сжимал в руке Артефакт Эвтюмии – ликорис из европия. Как удивительно сложилось: цветок боится воздуха и воды. Природный хаос Вселенной во всей его красоте. Его нельзя изменить, дикую свободу космоса не под силу покорить никому, попросту невозможно проинтегрировать, привести к общему виду его необъятное уравнение. Междумирец был меж двух огней: рассказать правду Арниру, сделав его решение, его реакцию переменной, неким иксом во всей ситуации, или сохранить этот маленький секрет до окончания ритуала. Он долго сомневается, испытывает вину перед другом, но все же скрепя сердце выбирает второй вариант. Объяснит потом. После того, как все станет хорошо. Арнир все равно увидит ритуал, а пока лишняя полемика не нужна. Все успеется. По крайней мере, надеется на это. В последний раз осматривает места, которые раскинулись перед его взором. Пытается таким образом успокоиться, но лучше не становится, скорее даже наоборот. Темный лес, всегда привлекающий внимание спокойствием и тайной, маячил впереди надвигающимся пятном, готовым поглотить все, к чему он прикоснется. Деревья, ранее дружелюбные, выглядели как клыки, когти неизвестного, но смертельно опасного хищника. Небо же было затянуто грозовыми облаками, готовыми обрушить свою кару на любого неугодного. Когда Арнир и Санфиш подходят к ритуальному месту, Бог Света замечает в руках Междумирца цветок – тот самый металлический ликорис – и понимает все практически моментально. В его взгляде читается неверие, нотки разочарования, легкой обиды, но он всего лишь закусывает губу и не произносит ни слова. Сейчас это ни к чему. Бог Пространства же вздыхает, разворачивается к алтарю и начинает ритуал. Все идет хорошо: он спокойно с помощью темного танзанита – драгоценного камня, служащего проводником для маны – объединяет свои силы с силами Артефакта. Казалось бы, что может пойти не так. Он даже чувствует как колебания Пространства нейтрализуются, их график превращается в идеально ровную прямую. Все будто бы хорошо… Но Междумирец чувствует, что что-то не так. И это что-то – его самочувствие: мир перед глазами практически плывёт; он кое-как стоит на ватных ногах, пытаясь не упасть до завершения ритуала; ужасно болит голова. И у него получается. Он завершает заклинание, спасает мир. Хочет уже подойти к коллегам, но лишь чуть ли не с грохотом падает на землю. Ситуация оказывается куда хуже, чем казалось на первый взгляд. Он заходится в сильном, раздражающем кашле, ему самому кажется, что он задыхается, медленно и мучительно, а по губе быстро стекает струйка ярко-алой крови. К нему подбегает Арнир, который со слезами на глазах пытается хоть как-то помочь, хоть что-то сделать, попутно говоря Санфишу сбегать за парой вещей. Бог Пространства же, чувствуя, что сил становится все меньше и меньше, лишь аккуратно берет его за руку и останавливает. — Прости. За то, что обманул тебя. И за то, что не успел все объяснить. — Междумирец говорит с трудом, хриплым голосом и одаривает Арнира слабой, на глазах угасающей, печальной улыбкой — Пожалуйста, не плачь, солнце. Теперь все будет хорошо. Ты был самым дорогим человеком для меня. Прощай… — на последних словах, произнесенных уже на грани слышимости, Бог Пространства закрывает глаза. К сожалению, навсегда. Арнир просто поверить в происходящее не может, он просто рыдает, прижимая к себе бездыханное тело того, кто своей жизнью спас жизнь всей Вселенной. Нет, в первую очередь тело, черт возьми, того, кто был рядом с ним в тяжелые периоды, тело друга, тело того, кого он мог назвать самым дорогим. Жизнь такая несправедливая…

***

Спустя время пост Бога Пространства занял Смотрящий. Все-таки Время наиболее связано с Пространством, так что подобный выбор был оптимальным. Да и других кандидатур не было: Сан от подобного был далек, предпочитая оставаться в тени; Арниру же это было не особо интересно. И его можно понять, ведь фактически на его руках погиб его же лучший друг. Что уж говорить, большую часть времени он просто проводил около его могилы, не в силах что-то изменить и отпустить ситуацию. — Арнир, я понимаю, тебе тяжело, но прошло уже достаточно много времени, все осталось позади. — Санфиш пытался как-то образумить коллегу. — Надо жить дальше. Подумай сам, Междумирец бы хотел, чтобы ты так убивался? Не думаю. — Я понимаю, Сан, я знаю, что надо отпустить. Я пытаюсь, но не получается. Почему все сложилось именно так? Он сделал больше, чем многие боги. Его ученики спасали миры, как и сам он. А тут… и Рома, который был ему как сын, погиб, и он сам. Почему именно они? Почему не тот же Амон, из-за которого все и началось? Или Бардо, в случае с Ромой? Да, они оба попали в Тюрьму Времени. Но разве такова цена жизни? — Бог Света окидывает взглядом могилу, потом возвращает внимание на Санфиша и, слабо, тоскливо улыбаясь, обещает. — Я постараюсь, Сан, постараюсь.

***

С того одновременно злополучного и благоприятного дня прошло три года. Много или мало рассудить нельзя, поскольку на самом деле время летит быстро, его невозможно догнать. Но многое ли изменилось – сказать можно. Относительно многое. И тут речь даже не про мир, не про сам город, а про душевное состояние, настроение, витающее в воздухе, атмосферу: по крайней мере смирились с теми потерями, которые были. Безусловно, забыть полностью и дышать полной грудью возможным не представляется, скорбь все равно, подобно кошке, скребет на сердце, оставляя царапины. Но все же их народ счастлив – не это ли главная гордость для правителей? Этим летним, теплым вечером люди гуляют по городу, купающемуся в лучах закатного солнца, по улочкам раздается звонкий детский смех. Все наполнено сладким ароматом полевых цветов, который смешивается с пряными нотками, исходящими от товаров, которые продаются в магазинчиках. Как же все умиротворенно. Будто бы ничего и не изменилось. Сами божества тоже испытывают это умиротворение. Насколько возможно. И ровно до одного момента. История, говорят, циклична. Что же, похоже, это правда. — Сан! Надо кое-что обсудить. — к Богу Тьмы подбегает Арнир, слегка переводя дыхание — Я знаю, про что ты хочешь сказать. И чувствую это. Ситуация складывается очень неприятная. Я… не знаю, что предпринять. Не знаю, справимся ли мы. Как же так случилось… Почему Пространство снова рушится?… Неужели план Междумирца сработал только на некоторое время, неужели нет способа навсегда избавиться от этой проблемы? Понимаешь, у нас же и возможности уже нет, мы не можем больше создать Артефакт. Я не хочу думать о том, что мы обречены, но все указывает на это. — Да, я тоже думал над этим. Тяжелая, однако, ситуация складывается… Поверить не могу, вдруг все жертвы были зря? Мы продлили жизнь миру, но что с того? Прошло даже не десятилетие. Мы подарили надежду, которая рушится на глазах. Почему все так сложно? Почему все это оказалось бессмысленным? — Не стоит настолько впадать в отчаяние, Арнир, мы еще можем что-то придумать. У нас пока есть время, его мало, но хотя бы что-то. Мы что-то придумаем. Мы должны.

***

Они должны… или же нет? Да, они – божества, на их плечах контроль за Вселенной. Но есть ли смысл от всего этого в тот момент, когда уже всё Пространство корчится в предсмертной агонии? Перед смертью все равны, в тот миг, когда она замахивается своей косой, слетают все маски, разбивается, рассыпается в прах долго выстраиваемый образ. Имеют ли они право на отчаяние, опустить руки от безысходности? Не будет ли это эгоистично по отношению к народу? Они – такие же живые существа, как и все остальные, но в то же самое время они взяли на себя ответственность. Впрочем, уже не важно, ведь все прошло точку невозврата и вскоре канет в Лету. Все обречено, они ничего не исправят. Арнир входит в лес, что располагался за городом. Повсюду ели да сосны, раскинувшие под серым небосводом свои мощные ветви, сквозь которые пробивались редкие, тусклые лучи солнца. Безветренное, почти темное и совершенно тихое место выглядело несуществующим, оторванным от реальности, казалось, если остаться здесь, то оно поглотит тебя, сотрет из Вселенной, из жизни и воспоминаний других людей. Блондин ложится на землю, просто пялится на небо – вернее, на хвою и облака, затянувшие его. Он не знает, что он делает, куда и зачем идет, но он просто хочет уйти подальше от всех насущных проблем. Он не собирается возвращаться из этого полумертвого леса, по крайней мере не в ближайшее время. Пока он лежал, ни одна птица не запела, ни одно животное не издало ни звука, все будто бы исчезло, осталась лишь мерзлая земля, всеобъемлющий холод, уставшие вековые деревья и такой же измученный луч, кое-как пробивающийся сквозь завесу серых, отчаявшихся облаков. Проходит… время. Уже непонятно: минуты, часы, а может быть и весь день. Арнир наконец-то находит силы встать. И пойти дальше, следуя несуществующему маршруту, прямиком в неизвестность. Он идет не то, что куда глаза глядят, а туда, куда заносит его судьба, не отдавая себе отчета в своих же действиях. Он приходит в себя только тогда, когда его взгляд цепляется за сломанные, согнутые пополам и прижатые верхушками к земле деревья, за кроной которых разливается фиолетовое свечение. Желая подтвердить догадку, он идет вперед. Он оказывается прав – перед ним Разлом. Место, где Пространство больше не существует, кровоточащая рана Вселенной, которая уже никогда не заживет. Наоборот – станет больше, соединяясь с другими такими повреждениями, заполняя весь мир. Перед ним находится судьба всего сущего, судьба неотвратимая и непоколебимая. Арнир еще больше осознает свою ничтожность, ничтожность всех существ перед великими силами природы. Его посещает идея, весьма странная, родившаяся из отчаяния, скорби и безмерной усталости. Раз перед ним смерть, которую уже никак обмануть невозможно, то почему бы не ускорить её? «Это жалкий поступок. Разве ради этого Междумирец пожертвовал собой? Неужели ты настолько слабый?» «Будущее все равно обречено. Я… мы искали путь. Его нет. Я просто хочу вновь встретиться с ним…» «Ты думаешь, он будет рад? Узнать, что ты струсил, избрал для себя легкий путь, оставив всех умирать в мучениях? Он будет ненавидеть тебя.» Арнир присаживается на землю, хватается за волосы и пытается хоть как-то дышать, давясь слезами, его сердце на части рвется от внутренних сомнений. Он не знает, как поступить, он боится показаться слабым, но в то же время у него нет сил еще больше терпеть бренность существования. Он хочет вновь увидеть Междумирца, надеется, что увидит, но задается вопросом, достоин ли он? Достоин ли он, избравший самый простой путь, внимания того, кто не жалел себя, того, кто свою жизнь на кон ставил десятки, если не сотни, раз? Но, поразмыслив, он приходит к единственно верному для него решению: он совершит этот поступок. Он чувствует вину, ему тошно от самого себя, но он не может по-другому, не может больше вынести этого эмоционального груза. Он тихонько смеется, улыбается с нескрываемой горечью и тоской, потом лишь сжимает губы и прикрывает глаза, когда по щекам скатывается еще несколько слезинок. Арнир поднимается с земли, встает спиной к Разлому. Он смотрит на серое небо с таким спектром эмоций, что непонятно пытается ли он молить судьбу, чтобы это все оказалось лишь страшным сном, или наоборот проклинает её за все трудности, что выпали на их долю. Всматривается в монохромное полотно, будто бы пытаясь отсрочить неминуемое. Страх перед неизвестностью сковывает полностью, заставляя сомневаться. Но все же выбор предопределен. «Санфиш, Смотрящий, я знаю, что вы будете меня искать, возможно уже начали. Простите за то, что доставил столько хлопот. Жители Арнира, Вселенной, я тоже извиняюсь перед вами, я был далеко не лучшим правителем, сейчас и подавно. Междумирец… я надеюсь увидеть тебя вновь. Можешь хоть ненавидеть меня за мою трусость, но я не могу по-другому.» Арнир прикрывает глаза, отклоняется назад. И падает. В неизвестность, пустоту, аномалию. Он не знает, что его на самом деле ждет, но верит, что он сделал все правильно. Или же настойчиво пытается убедить себя в этом, чтобы заткнуть назойливый голос совести, вторивший ему о порочности его действий. Перед смертью вспоминаешь все. Все эмоции и слова, высказанные и невысказанные, все, что было частью твоей жизни, напоминает о себе, даже если тебе кажется, что ты уже забыл. Арнир испытывает то же самое: все те моменты, связанные с Ромой и Междумирцем. Все, что должно успокоить душу, наоборот вызывает чувство вины и отчаяния. Все это привело к тому, что происходит сейчас. Божеству уже быстрее хочется погрузится в небытие, хотя бы чтобы не видеть эти картинки, навевающие грусть и ностальгию. Жаль, что все было напрасно. Что жизни после смерти не существует, что встретиться с человеком, по которому скорбишь, не представляется возможным. И как хорошо, что это уже Арнир не узнает, что его надежды не оказались так безжалостно разрушены.

***

В это время в городе – да и в целом во всей Вселенной – царит хаос. Практически никто не знает, что происходит, все тонут в неведении, но видят, что что-то не так. Аномалии становятся настолько сильными, что появляются пострадавшие, а те, кто чудом уцелел, пребывают в отчаянии, понятия не имея о сложившейся ситуации. Санфиш и Смотрящий в свою очередь стараются как-то успокоить людей, хотя сами не в лучшем состоянии, попутно пытаясь найти бесследно пропавшего коллегу, который ничего не сказал им. Все стараются держать лицо, оставаться оптимистичными, но на самом деле все понимают, что это конец, что такой исход дан им судьбой. Скоро все закончится, скоро не будет страданий и неизвестности, ведь тогда не будет вообще ничего. Но может это и к лучшему? Лишние жертвы, слезы, плохие эмоции, боль, агония – ничего этого не будет. Закончится история, унесшая много жизней, жизней светлых людей. Будет лишь вечный покой и оглушающая тишина… Плохой финал. Конец.