Яркая улыбка

      Яркая улыбка, красные шелковистые волосы, смеющиеся рубиновые глаза – эти обрывки чужого счастья были единственным светом в его мрачном мире. Данте казался ему единственным живым существом, способным не просто терпеть его, а видеть. Видеть и не отворачиваться.        Поэтому было неизбежностью, как смена времен года, что однажды Пик поймает себя на мысли: он ищет глазами этот красный цвет в комнате, ловит себя на улыбке в ответ на его спокойный голос. Данте был тихой гаванью, где можно было укрыться от собственных демонов. Он слушал. Всегда. Не перебивая, не давая пустых советов, просто слушал. И Пик, в своем эгоцентричном страдании, считал это безграничное терпение даром, предназначенным лично ему.        Он не понимал механизма этой жертвенности ровно до того рокового дня. «Данте, а ты когда-нибудь влюблялся?» – донесся из гостиной чей-то голос.        Пик замер на кухне с двумя кружками чая в руках. Стекло стало вдруг обжигающе горячим. Он затаил дыхание. Сердце же принялось яростно колотиться в грудной клетке, предлагая ему слабую надежду. «Хм-м… наверное, нет. Никогда». – ответил Данте с той же неизменной, лишь слегка задумчивой мягкостью.        И мир не рухнул. Он осыпался. Тихо, как пыль. Брюнет почувствовал, как из-под ног уходит почва, оставляя внутри ледяную, зияющую пустоту. Разум лихорадочно цеплялся за соломинку: может, он просто не доверяет тому парню? Может, это не правда? «Возможно, когда-нибудь дама моей мечты всё же объявится передо мной, и я сразу пойму, что этот человек – мой.»        Этой фразы хватило, чтобы добить всё живое, что еще оставалось внутри. «Дама». Простое, обыденное слово, которое стало приговором.        Он не пошёл в гостиную. Не стал разыгрывать сцену или ставить кружки на стол с подозрительно громким стуком. Он просто медленно поставил их на столешницу, взял свою потрёпанную куртку и покинул квартиру. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Говорить? Как? Сказать: «Я ревную тебя к призраку, к женщине, которой не существует»? Данте, с его пронзительной мудростью, поймёт всё. И это будет невыносимо.        На улице его встретил лишь холод, который контрастировал с тем пожаром, что сейчас полыхал внутри него. Он шел, ускоряя шаг, будто пытаясь убежать от самого себя. Но куда убежишь от собственного сердца? Ноги сами понесли его в парк – их парк. Место, где они так часто гуляли, и где Пик, вечно спешащий и нетерпеливый, неосознанно сбавлял темп, чтобы хрупкий философ не отставал.        Воспоминания накатили волной: он вспомнил себя, украдкой бросающего взгляды на идеальный профиль Данте, на его длинные ресницы, на губы, тронутые задумчивой улыбкой. Он ловил каждое его слово, каждый жест, как голодный.        А сейчас он шел один. Быстро. Никто не тянул его за рукав, не просил замедлиться, не указывал на пролетающую мимо причудливую птицу. Он дошел до их скамейки, спрятанной в глубине парка под раскидистым дубом, и опустился на холодное дерево. Внутри все горело. Горел стыд за свои несбыточные надежды. Горела яростная, уродливая ревность к несуществующей, к той самой «даме его мечты», которая когда-нибудь появится и уведет его единственный свет.        Пик запрокинул голову, смотря на тускнеющее небо. В горле образовался неприятный комок. Ревность, ревность и только ревность. Оба фактора душили его не хуже, чем руки какого-нибудь клона во время потасовки. Нос так же неприятно защипало, но он не плакал. Не мог себе позволить сделать этого даже в одиночестве.        Просидел он тут долго… Наступило то самое время совместных прогулок с бубновым, но Пик не заметил этого. Вдали послышались тихие шаги… Он перевёл взгляд в ту сторону и замер. Да, это был Данте. Один, который спокойно с улыбкой на лице гулял… без него. На телефон не приходило уведомлений или звонков, а это значит, что его не искали.        Может, раньше Пик бы только обрадовался, что его никто не ищет, но… Сейчас мысли крутятся совершенно о другом. «Может, я ему не так уж и важен?» – эгоистично. Эгоистично думать, что ты ему нужен, хотя никакого счастья ты в его жизнь не привнёс. Пока он – Солнце, свет и огонь, ты лишь луна, которая не светится сама, а лишь отражает его свет, ты лишь тьма, которая поглощает свет, и ты… ты его противоположность. Солнце видно и без луны, но без Солнца не видно луны… И так абсолютно со всеми примерами.        Пока он размышлял, бубновый встал перед ним всё с той же тёплой улыбкой. «Без меня решил погулять, да?» – шутливо, тепло…        Пик поднимает взгляд на него. Взгляд, который был наполнен страхом, отчаянием и… отголосками любви и надежды, ведь красноволосый не прошёл мимо него. «Да так, я просто хотел остудить голову…» – произносит тихо, а в конце голос и вовсе дрогнул.        Данте всё видит и слышит, поэтому наклоняется к сидящему на скамейке и берёт его лицо в руки. Его пальцы были теплыми, почти обжигающими на ледяной коже Пика. Это прикосновение, которого он так жаждал и так боялся, стало последним каплей. Оно не несло в себе обещанного спокойствия — оно было иглой, вскрывающей нарыв. «Пик» – его имя, произнесенное тем бархатным голосом, прозвучало слишком мягко.        И Пик не выдержал. Он не смог встретиться с этим рубиновым взглядом, полным понимания, которое сейчас казалось ему унизительной жалостью. Он резко дернулся, вырвался из этих цепких, но нежных рук. «Не надо» – его собственный голос прозвучал хрипло. Он встал, отшатнувшись, создав между ними дистанцию, которая вдруг стала пропастью. «Не надо вот этого… твоего спокойствия. Я не одна из твоих проблем, которую можно решить мудрым советом.»        Он видел, как в глазах Данте мелькнуло удивление, а затем та самая, пронзающая душу проницательность. И это было хуже любого гнева. Данте видел. Видел его ревность, его уродливые, эгоистичные мысли, всю эту грязь, что копилась внутри. «Ты услышал разговор…» – выдохнул Данте. «…Да» – лишь ответил Пик, даже не уточняя какой именно.        Бубновый выдохнул и сел на скамейку рядом с Пиком. Между ними на некоторое время повисло молчание. Кажется, оба что-то обдумывали. Данте не мог спросить Пика напрямую о его чувствах, которые он заметил ещё давно, но как-то не препятствовал их возгоранию. А ответить: «Прости, но…» он не мог. Прекрасно знает, что после такого ответа Пик точно замкнётся в себе, хотя лишь с недавних пор начал доверять хотя бы ему. Оставаться друзьями – больно Пику, стать парой против воли – больно Данте. Существует ли компромисс с сложившейся ситуации? Конечно же нет. Бубновый вздыхает и кладёт голову на плечо Пику. «Как же сложно… Я не хочу тебя ранить, Пик» – с тихой грустью в голосе. – «Я тебя правда люблю, но лишь как друга.»        Это выбивает из Пика последний воздух. Худшие его опасения оправдались. Он молчит и даже не знает что ответить. Данте всё понял. Понял и осознал ситуацию быстрее, в то время как он даже не успел признаться ему в своих чувствах. «Но я могу попробовать»        Эти слова повисли в воздухе не как обещание, а как приговор. Они не несли в себе тепла открытого сердца, а были тяжелым, сознательным решением. Решением пожертвовать своим комфортом ради спасения хрупкого мира другого человека.        И Пик, сквозь туман собственной боли, это понял. Понял и ухватился за эту соломинку, потому что альтернативой была лишь бездонная пустота.        Так началась их странная, хрупкая сделка.        Первые дни были похожи на хождение по стеклу. Каждое прикосновение Данте было осторожным, выверенным. Его улыбки стали немного напряженными, а в глазах, прежде таких ясных, поселилась тень постоянной настороженности. Он пытался. Он держал его за руку, обнимал на прощание чуть дольше, чем обычно, и слушал его с прежним терпением, но теперь в его молчании читалось не безмятежное принятие, а титаническое усилие.        Пик видел это. Чувствовал каждой клеткой. Он был той самой холодной тьмой, которая заставила Солнце напрячься, чтобы согреть его. Их отношения были не цветущим садом, а теплицей, где Данте самоотверженно поддерживал искусственную жизнь для одного-единственного цветка – их «любви».        Прошли недели. Месяц. Пик, опьяненный иллюзией близости, начал жаждать большего. Ему нужно было доказательство. Не это бережное тепло, а огонь, который горит в его собственной груди. Он хотел увидеть в рубиновых глазах не понимание, а страсть. Не жалость, а желание.        И вот настал тот вечер. Тихий вечер в квартире, наполненный невысказанным ожиданием. Пик подошел ближе. Он искал в глазах Данте ответ, разрешение, тот самый огонь. «Данте…» – его голос дрогнул. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к его щеке, чтобы поцеловать его – не в лоб, как друг, а в губы, как любовник.        И в этот самый миг, за секунду до соприкосновения, он увидел это.        Не отторжение. Не страх. Не гнев.        Неслыханное, всепоглощающее страдание.        В глазах Данте, таких ясных и мудрых, стояла такая бездонная, тихая мука, что рука Пика замерла в воздухе. Это был взгляд человека, который силой воли заставляет себя принять то, к чему его душа не лежит. Кто готов переступить через самое себя, лишь бы не видеть боли в глазах другого.        Всё рухнуло. Вся иллюзия, вся надежда. В этот миг Пик понял страшную правду: он не завоевывал любовь. Он был палачом, который заставлял светлое существо ломать само себя.        Он медленно опустил руку. Воздух снова стал ледяным. «Ты не можешь, да?» – прошептал он. Голос его был пустым, потому что пустота была теперь единственным, что он чувствовал.        Данте не ответил. Он просто опустил голову, и в этом молчании был весь ответ. Ответ, который был горше любого «нет». Он не оттолкнул его, потому что был слишком добр для этого. Он позволил бы всему случиться, предав сам себя, – и это было самой чудовищной пыткой для них обоих. «Я так и думал» – тихо сказал Пик. Он отступил на шаг. Потом на другой. Дистанция между ними снова стала пропастью, но на этот раз окончательной.        Он посмотрел на того, кто был его светом, его единственным спасением, и увидел лишь тень человека, сломленного его собственной, эгоистичной любовью. «Прости…» – сказал Пик. И в этом «прости» было всё: прощание, осознание, и освобождение. Он просил прощения за свою любовь, которая оказалась для Данте ядом.        Он развернулся и вышел. На этот раз навсегда. Он уносил с собой не просто разбитое сердце, а тяжкое осознание того, что иногда самая страшная боль – это не быть отвергнутым, а понять, что твоя любовь заставляет страдать того, кого ты любишь больше жизни. И единственный способ по-настоящему любить – это отпустить, даже если это означает навсегда остаться в темноте.        И больше в этой квартире не прозвучит голос Пика, а его изображение в последний раз появится лишь в ленте новостей бубнового, который несколько дней искал своего недо-парня по улицам и не спал ночами. Телефон падает на пол с треском, а с лица Данте навсегда пропадает та самая яркая улыбка, которую так полюбил когда-то Пик…