О чём ты молишь, Роза?

      Это начинало коробить: сосредоточенность Аргенти с самого начала выводила Бутхилла на эмоции разных оттенков; если в самые первые разы ему хотелось размазать собранность по ближайшей поверхности, поскольку ковбою из глубинных недр до безумия хотелось погубить то, что без него превосходно, то после он впитал в себя всю патоку поцелуев и прикосновений. И незаметно жажда разбить фокус на чём-то ином, кроме себя самого, трансформировалось в нечто большее: теперь оно выглядело как безудержное желание заявить о себе. Его персональная цель — Аргенти. И с этим ничего нельзя сделать. Их миссии редко бывали совместными, поскольку Аргенти строит, а Бутхилл — разрушает, но иногда им улыбалась счастливая звезда и без помощи друг друга им невозможно было обойтись. Охотник ценил эти моменты, даже если не говорил об этом прямо. Всё скажет за него внимательный изучающий взгляд: им он скользил по суровому лбу Аргенти, по его гордо поднятому подбородку, а затем увяз в чистой, изумрудной зелени глаз. Даже сейчас, когда Аргенти был предельно серьёзен, в его взгляде читалась ясность, что сама по себе являлась оружием — таким, которое всегда находило способ пробить крепкий металлический корпус и заставить действовать.       — Эй, — начал Бутхилл, привлекая внимание спутника, — Расслабься.       — Если я не буду внимателен, то опасность может ранить тебя, — Аргенти на миг прикрыл глаза, когда ковбой большим пальцем провёл меж его бровей, чтобы разгладить недовольство, прорезавшееся морщиной, — Я не могу себе позволить риск.       — Риск? Ха! — резко вырвался смешок. Бутхилл оскалился, следом сделав шаг ближе. Ковбой не может до конца ощутить кожи спутника, но он уверен — когда Бутхилл слишком близко, то она становится горячее, — Я не просто так становился ходячим арсеналом. Никакой риск не сравнится со мной. А Аргенти смотрит так, будто готов проститься; часть его натуры — драматичная, вычурная и любимая. Зато теперь Бутхилл полностью владел рыцарским вниманием, но не так, как хотелось бы. Не совсем. Ещё каплю — провести по порозовевшей щеке вниз, остановиться на шее и нырнуть пальцами под чёрного цвета воротник, там, где особенно сильно ощущается сердцебиение. В такие моменты Бутхилл благодарил своё тело, позволяющее считывать различные параметры объектов рядом с ним. И поэтому ни один неровный вздох, ни один сердечный удар он не упустит. Игра, в которой он всегда — победитель.       — В чём дело? — беспокойство в глазах сменяется удивлением, но рыцарь преданно и наивно терпит все касания.       — Хочу, чтобы ты перестал ныть, — произнёс Бутхилл, сдвигая вниз ворот костюма, — Даже если меня сотрут в пыль, ты будешь первым, кто поднимет тост за мою проклятую душонку, тебе ясно? Ковбойская суровость Аргенти, как ни странно, ставила в позу абсолютного повиновения; кто бы мог подумать, что у столь возвышенного человека будет греховно темнеть мир перед глазами, когда ему на ухо хрипло шептали про ужасные вещи? Кто бы мог подумать, что резкость слов и угрозы заставляли маяться великолепное тело? Но в этом и крылось особое удовольствие. Бутхилл говорил про зло и пороки, а Аргенти отводил взгляд к небу и открывал шею. В этом они друг друга особенно дополняли. И как только Бутхилл в первый раз мазал губами близ адамова яблока, то услышал, как у Аргенти мгновенно участился пульс. Собственнический и грызущий изнутри голод быстро сменился мрачным удовлетворением. Это же заставило ковбоя вести ладонями ниже, по витиеватой позолоте кирасы, по застежкам и остановиться на талии. Стискивая её ладонями, Бутхилл вновь шептал:       — Я не могу, Роза. Хочу тебя сжать. Хочу поцеловать, — и притираясь бёдрами, ковбой гадал: могли бы стоном Аргенти содрогаться святыни? Всегда есть нечто рвущееся наружу с желанием беспорядочно обнажать и находить неидеальные грани, скрытые под поверхностью; Бутхилл полностью отдавался этому чувству, когда проникал ладонями под ткань штанов. Облачённый в честь? Тогда почему так просто схватить и вогнать в стыд? Аргенти, сила без злости и любовь без условий, благороден везде, кроме охотничьих рук. Они будили в рыцаре многое, но таимое, а потому горячо желанное, заполучали исключительно всегда.       Во влажной тесноте Бутхилл обходится с членом Аргенти так, как не обходился бы с собой: только на первый взгляд охотник никого не считает себе ровней, но действия всегда оказываются громче. Ограничиваясь опытом редких встреч, Бутхилл запомнил каждую из них: и выучил наизусть необходимый ритм, и что следует кусать там, куда не достаёт воротник. Выше, ведь так будет заметнее и приятнее. Так он и поступил: под сдавленный вздох рыцаря впился в кожу и медленно проводя сначала по всей длине, потом акцентируя внимание на головке. И оставлял Аргенти невозможность побега, вжимаясь в него всем телом.       — Свет мой, молю… — сдавленно прошептал Аргенти, крепко вцепившись в плечи охотника.       — О чём? — произнёс Бутхилл, едва касаясь шеи, но этого оказалось достаточно, чтобы на его губах отпечатался пульс, — О чём ты молишь, Роза? Что бы ни сказал Аргенти, Бутхилл знал — сейчас он является центром его чистой первозданной вселенной, в особо крупном размере занося в неё всё, от чего у Аргенти нарушалась целостность. Впрочем, Бутхилл всегда был хорош в плохом: препарировал чужие ценности, эгоистично и бессмысленно нарекая их мёртвыми. Не будем говорить, почему так произошло, но привёл его данный путь к желанию заполучить больше, чем просто место незаменимого. Несгибаемое понятие Рыцарей Красоты «каждый — единственный», но соглашался ли Аргенти сам с собой, когда ковбой провёл языком по его шее, смакуя сердечный ритм? Нет, но искренне пытался сопротивляться: сильнее давил на металлические плечи и Бутхиллу даже жаль, что человеческая сила не способна оставить на его теле следов. Он бы хотел почувствовать и посмотреть на то, как на его предположительной коже останутся краснеющие отпечатки ладоней. Несмотря на то, что ковбой не способен по-человечески почувствовать давление, внутренняя система сообщила ему, что тело терпит натиск, и это же заставило Бутхилла оскалиться, ускоряя темп и становясь лишь более жадным и требовательным. Преданности Красоте не существует, мольбы к Ней — немы. Существует лишь он и рыцарь, припавший головой к его плечу и прижавшийся настолько плотно, будто ещё секунда и они сольются в единое целое, минуя физические оболочки.       — Пожалуйста… — незыблемость растворилась, выводя на свет тонкий и аккуратный, как сам рыцарь, грех. Наивно полагать, что мольбы дойдут до кого-то, кроме Бутхилла. Тело, предавшее разум и дух, слепо и отчаянно следовало за удовольствием; даже собственнического заданного ковбоем темпа становилось недостаточно. Наконец Аргенти был готов отдать всё: обнажённая трепещущая потребность, чтобы охотник не отпускал его ни на миг, и Бутхилл ощутил эту перемену, закрепляя свою позицию очередным укусом. Теперь всё как надо. Теперь каждая молитва, обращённая к Ней, срывалась с губ стоном, в котором слышится лишь одно единственное имя. В судорожном порыве выгнулось прекрасное тело, глухой вскрик застыл в горле, сомкнулись отяжелевшие веки. Чувствуя вязкость семени на своей ладони, Бутхилл хищно и удовлетворённо осматривал рыцарское бессилие. Влажные алые пряди у лба, ещё сбивчивое дыхание — это всё картина, которой охотник мог любоваться вечно. Но любоваться дозволено лишь ему одному.       Они до сих пор были на миссии, но Бутхилла это мало интересовало, когда речь заходит о такой всепоглощающей вещи, как ревность. Поэтому когда массивная дверь внезапно распахнулась с оглушительным скрежетом, а в проёме возникла фигура, ему потребовался лишь миг. Секунда — и Бутхилл уже действовал. Рука взметнулась со скоростью, отточенной годами схваток. Раздался резкий свистящий звук и едкий дым приглушил сноп искр. Как всегда, абсолютно точно. Противник, ещё мгновение назад уверенно держа оружие в руках, и что-то говоря, — либо приветствие, либо угрозу, — внезапно замер. На его лице мелькнуло удивление, а затем — отчаяние. Осознание всегда приходило запоздало — противник глухо рухнул наземь, а изо лба тонкой струйкой потекла кровь. Капля, медленно наливаясь, замерла на долю секунды, а затем, подчинившись силе тяжести, скатилась вниз, оставляя влажный блестящий след за собой. Под головой на пыльном полу начало медленно расползаться бордовым убийство.