The Weight of Your Silence

Сынмин скидывает рубашку и быстро залазит в толстовку. Чан переодевается в другом углу. Тишина в комнате обычная, но именно сейчас давит на плечи неподъемным грузом. Киму хочется спрятаться, заползти под одеяло и не высовываться ближайшие несколько часов. Глаза красные и все еще немного раздраженные. Он хватает сумку и кидает Чану резкое. — Я в машине. Он уходит, не слушая, сбегает. Усаживается на заднее сиденье и лезет в телефон. Накидывает капюшон на голову, кивает менеджеру, который что-то спрашивает. Хочется вернуться в безопасность, свернуться калачиком в комфорте и забыть обо всем. Дома должен быть Феликс и, возможно, только он. Сынмин не помнит, но Ли что-то говорил о Хани. А там, где Джисон, обычно, еще и Лино-хен. Сынмин надеется, что они просто заняты и он сможет спокойно пробраться к себе и переосмыслить свою жизнь. В голове все еще мешается их диалог с Чаном. Собственная слабость душит и сжимает тиски на горле. Он словно рыба, выброшенная на берег. И почему не смог сдержаться, это же все так глупо. Чан никогда не давал повод усомниться в себе. Сынмин просто глупый мальчишка. Что не может держать себя в руках. Чан залазит в салон и кивает водителю и менеджеру. Те сразу же отвлекаются от них. Менеджер что-то печатает в телефоне, а водитель увлечен дорогой, аккуратно выезжая с парковки. Чан двигается, Сынмин чувствует, как от его веса проваливается сиденье, как скрипит ткань джинсов об кожаный салон. Чужая теплая ладонь аккуратно касается холодных пальцев и Ким вздрагивает, хочет уйти от прикосновения. Им нельзя. Не сейчас. Но потом расслабляется, позволяет обхватить свою ладонь и замирает. Он не смотрит на старшего, рассматривает огни города, что расплываются за стеклом. Чан двигается еще ближе, тихо зовет по имени. — Сынмин-а, — голос тихий, укутывает своей мягкостью и ломает стены, что только начали возводиться. — Давай поговорим. Ты в порядке? Сынмин устало прикрывает глаза. Хочется развернуться, выпросить нежный поцелуй и уложить голову на чужое плечо. Но он не может. Они не одни. Чан устал также, как и он сам, даже больше. Он сводит музыку, записывает демо, ведет подготовку к новым альбомам, которые выйдут летом. Он занят и работы у Криса больше, чем у всей группы вместе взятой, кажется. Сынмин не имеет права жаловаться и говорить как ему тяжело. — Все хорошо. Я просто устал, — он поворачивается и сжимает пальцами чужую ладонь. Пытается настроить контакт. — Я вернусь домой и отдохну. Не волнуйся, хен. Он сдерживается, чтобы не прильнуть к старшему всем телом и утопиться в чужом запахе. Даже так он чувствует яркий цветочный аромат чужого шампуня, сладость роз, кажется, забивается в легкие. Сынмин не смотрит в глаза, рассматривая чужое запястье, на котором несколько простых браслетов. — Сынмин, приехали, — менеджер поворачивается с переднего сиденья и смотрит на парней, окидывая их внимательным взглядом. — Мгм, секунду, — он прикрывает их сцепленные руки коленями, усаживаясь полу-боком. Так с переднего сиденья ничего не будет видно. — Увидимся завтра, Чан-хен. Он вежливый, как всегда. Аккуратно вытаскивает руку из чужой хватки и улыбается еще раз, покидая салон. Старшему остается лишь смотреть, как чужая прямая спина с гордой осанкой скрывается в доме. Ему кажется, что он что-то упускает. Сынмин сегодня открылся с еще одной стороны, с той, которую, кажется, Чан не должен был видеть. Он еле сдержался, чтобы не вытереть чужие слезы, утыкая младшего себе в плечо. Он хотел бы остаться с ним наедине и поговорить. Заставить рассказать, что именно он сделал. Сынмин не должен справляться со всем в одиночку. Кажется Чан взвалил на него неподъемный груз ожиданий, которым Ким так старательно пытался соответствовать. Не зря он всегда был лучшим ребенком. Он был исполнительным, правильным, хорошим. Чан облажался и не знал, как именно ему все исправить. Сегодня он не нашел нужных слов, не смог спрятать свое сокровище подальше от чужих глаз, которые ухватились за новый контент. Конечно, сентиментальные, разбитые айдолы приносят много денег. Они привлекут внимание и этим пользуются. Чан видел, как стафф не хотел прерываться, как режиссёр выставлял лучшие кадры уязвимого Сынмина. Он видел, как они одобрительно кивали и просили их продолжать. Чан смог уговорить дать им пять минут, чтобы Ким немного успокоился и смог внятно изъясняться. Сынмину нужны были эти минуты, чтобы вернуть свое самообладание. Сынмин был одним из самых закрытых участников и Чан знал, что для него это страшно, пугающе, быть таким открытым. Они с Феликсом плакали и смеялись на камеру, но не Сынмин. Он был другим. Сохранял образ веселого, задиристого щеночка, денди мальчика. И его боль убивала Чана. Сынмин тяжело вздохнул и все-таки открыл дверь. Он сразу уловил высокий голос Джисона, который активно что-то рассказывал. В воздухе витал аромат шоколадного брауни, который Феликс начинал печь перед его уходом. Кажется, они отлично проводили время. — Мини, это ты?! — звонкий голос вырвал его из оцепенения, заставляя быстро снять кеды и нырнуть в дверной проем ванной, до того, как в коридоре появится Феликс. — Да! — он выкрикнул из-за закрытой двери. Вымыл руки и умылся, чтобы хоть немного скрыть тот факт, что он плакал. — Я устал, пойду спать. Он вышел к ним на секунду, чтобы сказать привет старшим, и тут же скрылся в комнате. Темнота дарила спокойствие и чувство защищенности. Он все еще думал о том, как он сидел на этом чертовом стуле под светом ламп. Как стафф сзади запретил обрывать съемку, пока Чан, чуть ли не в приказном тоне, потребовал пять минут для них. Его несостоявшаяся истерика теперь сидела плотным комком в груди и давила. Хотелось захлебнуться в ней и забыть обо всем. Сынмин методично разложил вещи, переоделся, и только после этого, позволил себе забраться в кровать. Одеяло придавило его своей тяжестью, укутывая от всего мира. На столе горела настольная лампа, слабо отбрасывая тень на стену. Он включил ее, чтобы не разбить себе нос, ударившись в темноте. Он думал о том, что успел сказать, что не смог удержать в себе. Думал о своих словах, что звучали немного глубже, чем просто дружеские фразы. Стей это понравится, но что, если кто-то увидит больше, дотронется до той части, которую Сынмин пытался скрыть. Он не хочет, чтобы эта его часть, эти мысли, могли быть доступны кому-то, кроме Чана. Хен был его комфортным местом, его оплотом стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Он не хотел, чтобы кто-то мог догадаться по нескольким неосторожным фразам, что между ними больше, чем работа, больше, чем восемь лет совместной жизни, больше, чем группа. Он лежит, слушая, но не вникая. Голос Джисона разносится по квартире, заставляя вспомнить о тех днях, когда они еще жили вместе. Глубокий бас Феликса колышет что-то в груди. Ему бы хотелось выползти туда, прямо в одеяле, улечься на колени и просто слушать. Их. Не себя. Но он не может. Сынмин замирает во времени. Переваривает каждый кусок сегодняшней съемки. Он ворочает в голове одну и ту же мысль. Рассматривает ее с разных сторон, словно ювелир новый камень. Он не может остановить себя, поэтому прячет нос в тяжелом одеяле и думает. Голова начинает болеть от такой активности, от того, как мысли связываются в клубок, катаются внутри и бьются о черепную коробку. Он иногда вырывается на поверхность, слыша смех или что-то такое. Парни сидят на кухне, но Сынмин все равно слышит их. Старается концентрироваться на голосах, выползти из своей головы. Это всего лишь плохой день, он устал, измотан и поэтому сорвался. А так у него все в порядке. Сынмин чувствует, как глаза болят, он скорее всего опухнет утром, но сил умываться нет. Он просто лежит, спрятавшись от Чана, за что стыд где-то внутри скребет лапкой ребра. Хен не должен был быть свидетелем его небольшой драмы. Он сам сказал, что все это — незначительные вещи в его голове. Чану не нужно беспокоиться об этом. Сынмин переворачивается на другой бок — единственное, на что хватает сил. А потом слышит, как тихо открывается его дверь. Он заметил, что парни стихли еще минут пятнадцать назад, но не стал заострять внимание. Скорее всего Хан и Минхо уехали домой. Однако, он узнает чужую поступь, мягкую. Словно кот крадется. Феликс, хоть и был тощим, всегда ходил как слон. Сынмин до сих пор иногда вздрагивал, когда слышал тяжелые шаги. Сначала Ли пугал его до чертиков такими появлениями. А вот Минхо, наоборот, любил появляться незаметно. Даже не услышишь его приближение. Только сейчас было слишком тихо, слышно было как открылась и снова закрылась его дверь. На тумбочку что-то поставили. Минхо остановился у кровати и тихо спросил. — Трудный день? — он не нарушал чужое уединение, лишь присел на пол, складывая руки на постели и укладывая подбородок сверху. Когда они жили вчетвером, Сынмин, обычно, так закрывался ото всех в особенно тяжелые дни. — Мгм, — сдавленное мычание, но старшему этого было достаточно. Он мягко похлопал по одеялу, поддерживая, проявляя заботу в таких маленьких деталях. — Чан-и звонил, — Минхо аккуратно начинает тему, чувствуя, как одеяльный кокон напрягается от его слов. — Он звучал, м, потеряно? Минхо промычал, подбирая слова. На самом деле, Чан был взволнован, потерян, даже, в какой-то степени, можно назвать его грустным. Ли старался не лезть в чужие отношения, но младший снова закрывался в себе. Сынмин тяжело вздохнул, сжимаясь под одеялом. Он снова приносит неудобства. Чан не должен думать обо всем этом. Он должен отдохнуть, чтобы у него были силы, а Сынмин сам разберется с маленькими тараканами в своей голове. — Он обидел тебя? — Минхо вдруг приподнимается и пытается нащупать чужое тело под толстым слоем. — Сынмин? — Нет, все в порядке, — он хрипло выдыхает и старается сдержать дрожь в голосе. Минхо был готов убить за каждого из них несмотря на то, что Чан все еще их лидер. — Просто тяжелый день. — Хорошо, — Минхо поднялся и потрепал младшего по волосам, когда тот немного высунулся из своей норы. — Он волнуется. А тебе лучше отдохнуть. Сынмин промычал на чужие слова и услышал, как снова открывается и закрывается дверь. Минхо действительно заставил его почувствовать себя немного лучше. Но только Чан никак не хотел выползать из его головы. Он лежал, потеряв счет времени. По-хорошему, ему бы уже спать и видеть десятый сон. Завтра у них прогон хореографии для концертов, а у него с Минхо еще урок вокала. Голос явно будет не в лучшей форме. Но он не мог заснуть. Просто крутил одни и те же мысли, словно пластинка зажевалась и не хотела двигаться. Сынмин повернулся еще раз, надеясь, что сможет уснуть. Отдаться темному царству и забыться хотя бы на несколько часов. В лучшем случае. Но его планы нарушило уведомление. Сынмин недовольно взглянул на тумбочку рядом с кроватью, но даже не поднялся. Он не хотел знать, кому он понадобился. Возможно, это вообще общий чат, который оживляется благодаря Хенджину. Сынмин прикрывает глаза, чтобы отвлечься, но уведомления не прекращаются. Он резко дергается и садится в кровати. Дергает телефон с зарядки и снимает блокировку. В мессенджере горят сообщения от Чана. «Мин, я так не могу. Давай поговорим. Меня убивает то, что тебе плохо, а я даже не рядом. Я внизу. Спустишься? Мин-и» Сынмин тяжело вздыхает. Улыбка все равно трогает губы. Чан был идеальным, наверное. Он всегда мог оказаться рядом, всегда приходил, поддерживал, помогал. Сынмин не мог игнорировать его, тем более сейчас. Тело упорно не хотело сдаваться сну, а чужие объятия были уютными. Он собирался укутаться в одеяло, вжаться в чужую шею и отпустить этот клубок внутри. «Пять минут» Сынмин быстро влезает в свои спортивные штаны и натягивает огромную толстовку, которую стащил у Чана еще неделю назад. Она все еще пахла им, розой и лимоном. Сынмин обожал его парфюм. Он спустился вниз достаточно быстро, чуть ли не сбивая старшего. У него в руках был бумажный стаканчик с любимым чаем Сынмина, а в другой небольшой пакет. — Поехали, малыш, — Чан вручил ему еду и открыл дверь. Сынмин уткнулся носом в стаканчик, пытаясь перебороть липкое волнение от того, что Чан был здесь. Он не бросил, не ушел. Он вернулся и забрал его, не давая утонуть. Ким удобно устраивается на сиденье, Чан молчит, когда заводит машину и выезжает с парковки. В салоне ненавязчиво играет что-то на английском и тяжесть в груди рассыпается. Он греет пальцы о горячий стаканчик и смотрит в окно. Внутри становится спокойнее, когда Чан вот так заботится. Приезжает посреди ночи и просто забирает его. Они доезжают даже слишком быстро. Сынмин не хотел выбираться из этого уютного кокона машины, но послушно следовал за старшим. Чан открыл для него дверь и повел дальше. Сынмин не думал о том, что они же все все еще живут вместе, это было не важно. Квартира встречает их тишиной и теплым светом настольной лампы в гостиной. Чан разувается и проходит первым, Сынмин следует за ним по пятам. Старший усаживает Кима на диван и укрывает пледом. Закрывает окна, чтобы Сынмин не простыл. Чан помнит, что он не любит сквозняки — боится за голос. Сынмин благодарно кивает и кутается в одеяло, перехватывая стаканчик поудобнее. Он мотает головой в стороны, кажется младшего нет дома. — А где Йен-и? — он отпивает чай, пока старший усаживается напротив. Садится на корточки, смотря на Сынмина снизу вверх. — Он уехал к Джинн-и, — Чан улыбается и аккуратно кладет ладонь на чужое колено, поглаживая. — Я хотел извиниться. Сынмин. Чан становится серьезным, смотрит внимательно в полумраке комнаты, а у Кима руки вздрагивают. Старший выглядит слишком серьезно, что заставляет нервничать. Сынмин неловко ерзает, хочет прервать его, перебить, но Бан не дает этого сделать. — Я хочу извиниться здесь, лично, не перед камерами, — он тяжело вздыхает и продолжает. — Ты столько времени молчал, а я принимал это как данность. Я думал, что не лезу к тебе, и это показатель моей уверенности. Что я признаю тебя как певца, как равного, что ты сам можешь принимать решения и делать так, как считаешь нужным. Я никогда не смотрел на это по-другому, пока ты не сказал об этом сегодня. Мне так жаль, Сынмин, что я заставил тебя пройти через это в одиночку. Ты не мог рассказать мне об этом тогда, ни сейчас, когда мы уже в отношениях. Кажется, я сильно облажался, да? Сынмин задыхается от чужой откровенности, поджимает губы и старается сдержать позорный всхлип. Он, итак, уже выставил себя ребенком сегодня. Однако Чан лишь обхватывает его ладонь и убирает стаканчик на пол. Он сжимает чужую руку, как бы говоря, что все в порядке и он рядом. — Давай поговорим, честно, мне кажется, что мы должны услышать друг друга, — Чан мягко прикасается губами к чужим пальцам, оставляя легкий поцелуй. — Я думаю, что это было сложно, потому что работа мешалась с личным, ты не мог ничего мне сказать, боясь задеть или обидеть. Но я же знаю, что ты не делаешь это целенаправленно. В студии мы отбрасываем наши роли, ты можешь говорить мне, когда я перегибаю палку, ты можешь со мной не соглашаться, а я буду учиться слушать. Не думать только о себе, — Чан усмехается, он тоже боится говорить об этом так, но, если не сейчас… Их отношения могут не выдержать этой проверки. — Я бываю очень требователен в работе и могу не замечать каких-то деталей. Давай ты просто будешь говорить мне о том, что я перегибаю, а я постараюсь прислушиваться. Я не обещаю, что у нас сразу все получится, но я обещаю, что буду напоминать себе о том, что моя холодность может кого-то ранить. Сынмин тяжело дышит, глаза слезятся, а нос теперь заложен. Он смотрит на старшего и кивает. Часто-часто. Он судорожно убирает руки и закрывает лицо, чтобы Чан не видел, как он плачет. Сынмин пытается успокоиться, говорит сквозь руки, а голос звучит хрипло из-за слез. Он никогда не думал, что Чан считает его равным, что он дает ему свободу, просто показывает это…так. — Я просто… Я не знаю. — Сынмин всхлипывает. — Это просто было со мной так долго. Я всегда пытался что-то доказать. Людям, продюсерам, тебе. Это было так тяжело… Мы работаем вместе так долго, но иногда, я просто не могу найти слова. Я будто погружаюсь в воду и не могу произнести ни звука. Я не хочу тебя задеть, не хочу надоедать. У тебя же так много работы! Сынмин тяжело дышит и вытирает слезы. Он давно так не плакал, старался держать себя в руках, чтобы не нагнетать обстановку и не заставлять никого волноваться. Чан только тянется к нему, сам вытирает чужие щеки, мягко касаясь пальцами, тянет его к себе в объятия. — Иди сюда, малыш, — он садится на пол и усаживает Сынмина сверху, позволяет ему вцепиться в себя, пока поглаживает чужую талию и поясницу, успокаивая. — Ты всегда можешь прийти ко мне, неважно сколько у меня работы. Я отложу ее и выслушаю тебя, я буду рядом, понятно? Сынмин часто кивает, обнимая старшего за шею. Зарывается носом в темные волосы, рядом с ухом, и тяжело дышит. Чан позволяет ему выплакать всю внутреннюю боль. Он ничего не говорит, просто касается, мягко, оглаживает чужое тело сквозь ткань, заземляет. Сынмин почти перестает всхлипывать и позволяет себе сесть удобнее. Он задерживает руки на чужих плечах, отстраняясь. Теперь он смотрит в глаза старшего и видит в них вселенную, полную звезд. Чан молчит, но это молчание приятное, оно окутывает их словно одеяло. Сынмин тянется вперед и мягко целует. Он выпускает из себя всю любовь, показывает, что доверяет, даже в таком положении. После всего что рассказал и открыл. А Чан принимает это. Он отвечает на поцелуй, мягко касаясь чужих губ. Нет никакой спешки, просто касания, мягкие, ненавязчивые. Сынмин прихватывает одну губу, а затем другую, слизывает сладость такого же чая, что был у него в чашке. Апельсин и корица. Чан позволяет ему все, не напирает, а следует за младшим, пока они медленно не отрываются друг от друга. Теперь Сынмин дышит глубоко, немного рвано. — Давай ляжем, — Чан спрашивает мягко, предлагает сохранить этот момент. Сынмин кивает и чувствует, как его сначала немного отстраняют от себя, а потом подхватывают под бедра. Банчан крепко держит его, пока несет в свою спальню. Света немного, лишь подсветка у кровати и над столом. Сынмин позволяет аккуратно уложить себя на простыни и утягивает старшего за собой. Нервно напряжение сходит на нет и перетекает в другое. То, от которого сладко тянет низ живота и пальцы на ногах поджимаются. Чан позволяет ему все. Он укладывается рядом, водит по оголившейся коже. Толстовка съехала, открывая доступ к нежной коже живота. Он задумчиво водит пальцем, пока ловит чужое дыхание. Сынмин начинает ерзать рядом, заставляя обратить на себя внимание. Он поворачивается на бок, подкладывает локоть под голову и смотрит. Чан теряется в чужих бездонных, темных омутах и двигается ближе. Они снова целуются. Сначала мягко, едва касаясь друг друга, но напряжение последних дней выходит, заставляя их тела пылать. Сынмин двигается ближе, упирается рукой в чужую грудь и позволяет себе больше. Он жадно впивается в чужие губы, терзает их языком и зубами, просит большего, и старший сдается. Они целуются, пока воздух не покидает легкие полностью. Отрываются на считаные секунды, чтобы сделать небольшой вдох. Сынмин скулит в поцелуй, чувствуя чужую горячую ладонь, что забирается под одежду, давит на поясницу, заставляя прогнуться. Чан целует с напором, проталкивается языком меж чужих губ, подавляет. Он напирает больше, опрокидывая младшего на спину, и нависает над ним. Одна рука все еще давит на поясницу, заставляя Сынмина прижиматься ближе. Чан чувствует чужое возбуждение сквозь не очень плотную ткань штанов. Его собственный член тоже требует большего. Сынмин скулит и отрывается, двигается и пытается стянуть свою толстовку вместе с футболкой. Он пыхтит, а Чан посмеивается, но послушно отстраняется, помогая стянуть мешающуюся ткань. Сынмин возмущенно тянет его на себя и целует, лишь прижимается губами к губам и требовательно дергает за одежду. Чан стягивает свой верх тоже, оставаясь в одних штанах. Он тянется вниз, стягивает с Сынмина штаны и носки, скидывая их в сторону. Думает о том, что завтра Сынмин будет ругаться и полезет за его шмотками в шкаф. Чан немного отвлекается на воспоминание, что греет сердце, но нетерпеливое ерзанье возвращает его в реальность. Сынмин лежит на спине, его ноги согнуты в коленях и разведены, открывая самое интересное. Пальцы сжимают простынь, а член дергается. Старший наклоняется ближе, целует рядом с коленкой, мажет губами по теплой коже, она немного соленая, но он просто проходится поцелуями выше. Кусает внутреннюю сторону бедра, вырывая из чужого рта тихий полу-стон, полу-всхлип. Сынмин касается пальцами чужих волос, зарывается в них, чтобы растрепать. Чан тихо мычит и зализывает укус. Следом оставляет несколько засосов, помечая медовую кожу. Сынмин прогибается в пояснице и стонет. Он хочет больше, чужие губы на теле, пальцы, впивающиеся в кожу и грубые толчки внутри. Ему так этого не хватало. Чан проводит языком выше, обходит член стороной и целует живот, что часто сокращается от быстрого, прерывистого дыхания. Он жмет пальцами на слабо выделяющиеся мышцы пресса, пробегается по ребрам и целует ключицы. Сынмин заставляет его поднять голову и целует в губы. Сразу же проникая языком внутрь. Он тихо стонет в поцелуй, пальцами идет ниже. Щупает, гладит. Цепляет соски, прокручивая их и вырывает стон из чужого рта. Сцеловывает его, прикусывая покрасневшие губы Чана. Он не останавливается, скребет пальцами по прессу, царапается. Чан задыхается от такого Сынмина, прижимается ближе, потираясь тканью о чужой член и слушает хныканье и всхлипы. Это приятно, но немного больно. Естественной смазки недостаточно. Чан отрывается на несколько секунд, быстро спрыгивает с кровати и открывает ящик стола. Достает смазку и поворачивается. Сынмин опирается на локти, изгибы тела выгодно подчеркнуты тусклым свечением светодиодных ламп. — Презервативы возьми, — Сынмин хмыкает и откидывается обратно на постель. Чан слушается и подбирается к нему обратно, по пути стаскивая свою одежду. Теперь он полностью обнажен. — Ты уверен? — Чан мягко гладит чужое бедро, собирая нежность и мягкость кожи. — Мы давно не спали. Он волнуется даже сейчас. Хочет доставить лишь удовольствие младшему. А Сынмин фырчит и закатывает глаза. Возвращается истинная натура, Чан рад. Ким говорит совершенно спокойно, но старший видит, как краснеют чужие уши и скулы, как красные пятнышки расплываются по ключицам, выдавая стеснение. — Я играл недавно, — Сынмин отмахивается, не уточняет, что недавно — сегодня перед съемками, потому что напряжение не хотело проходить, а просто подрочить уже не вкатывает. Чан зачаровано выдыхает и подвигается ближе. Он осыпает чужую кожу мелкими поцелуями, в перерывах шепча, какой Ким идеальный для него. Его личная муза, его совершенство. — Хочу, как-нибудь, посмотреть на это. Чан усмехается и получает удар по плечу и тихое шипение. Сынмин иногда был слишком стеснительным. Но сейчас призывно разводил стройные длинные ноги в стороны, выгибался навстречу губам Чана и стонал, в голос. Их никто не услышит. Чан же разогрел смазку и аккуратно коснулся входа, протолкнул внутрь сначала один палец, но Сынмин всхлипнул и насадился сильнее. Чан сразу добавил второй, чувствуя, насколько мягкие и податливые стенки внутри. Он лишь немного покрутил пальцами, разводя их в стороны. Специально не сгибал, мучая парня. Сынмин извивался, цеплял пальцами простынь и шептал что-то. Смешивал стоны с именем старшего, скулил и просил большего. Он распадался, член уже был мокрый от количества смазки, красная головка дергалась, а живот под ней блестел от выделений. Чан усмехнулся и достал пальцы, заканчивая с растяжкой. Он поднялся выше, целуя парня и одновременно разрывая упаковку презерватива. Сынмин отвечает, руками оглаживая гладкие мышцы на спине, царапается оставляя следы. Он хочет пометить каждый сантиметр чужой кожи, оставить напоминание о себе. Чан позволяет, прижимаясь ближе и раскатывая защиту. Ким выпускает его из объятий на несколько секунд, когда Чан толкается внутрь. Он двигается осторожно, следя за чужим выражением лица. Сынмин лишь закатывает глаза и прогибается в пояснице. Позволяет старшему заполнить себя. Это в тысячу раз приятнее, чем силиконовая игрушка. Он чувствует старшего внутри и кивает. Втягивает воздух носом и пережидает первые толчки. Сначала всегда немного неприятно, он растягивается вокруг члена, принимает его полностью, подстраиваясь. Чан не торопит, двигается медленно, подхватывая чужие ноги за бедра. Как только Сынмин расслабляется и начинает подмахивать бедрами навстречу, Чан закидывает его ноги на плечи. Целует около косточки на лодыжке и ведет губами выше по икре. Он замирает на несколько секунд и ловит недовольное шипение и попытку подвинуться. Чан наваливается на Сынмина, зажимая его собой и начинает двигаться, размашисто толкаясь внутрь. Он вбивается в чужое тело, пальцами сжимая талию и оставляя следы. Сынмин стонет, Чан двигается так как нужно, давит своим весом и заставляет забыться. А затем толкается под другим углом, находя простату. Сынмин под ним всхлипывает и высоко стонет, выкрикивая его имя. Он сжимает подушку наверху и прогибается в спине, ловит это ощущение. Он закрывает глаза, отдается старшему как в последний раз. Чан замедляется, теперь толчки глубокие, четкие, но медленные. Одной рукой он надрачивает младшему, а второй упирается в матрац. Ловит каждую эмоцию на чужом лице, губами ведет по ключицам. Он обжигает дыханием кожу, иногда прикусывая ее. Сынмин сдается первым, высоко скулит от чужих толчков и изливается в чужую ладонь, пачкая пальцы. Он вытягивается в струнку и Чан замирает внутри, ощущая пульсацию. Стенки сокращаются, заставляя его кончить и впиться зубами в покатое плечо. Сынмин стонет еще раз, зарываясь пальцами в чужие волосы и поглаживая их. Чан выходит, сразу же убирает все на места и выкидывает использованный презерватив. Только потом утягивает Сынмина в ванную, таща разнеженное тело на руках. Он помогает ему быстро сполоснуться и не останавливает младшего, когда тот помогает ему. Они быстро возвращаются обратно в комнату, Чан меняет постельное белье, пока Сынмин сидит в кресле, поджав ноги под себя. Он стащил чужую футболку и боксеры из шкафа, поэтому довольно улыбается, наблюдая за старшим. Они забираются в кровать и Сынмин сразу прижимается к чужому теплому боку. Тревоги рассеялись и теперь он еле держит глаза открытыми, чтобы подольше остаться в этом дне, дольше чувствовать чужие пальцы в своих волосах и слушать тихое пение. — Засыпай, малыш, ты устал. Чан целует его в макушку, обнимает за талию, удобно укладываясь на бок. Сынмин лишь сонно целует его в губы, тыкается словно слепой котенок и бормочет еле слышимое «добрых снов». Он засыпает с улыбкой и верой в то, что завтра будет лучше, а впереди у них целая вечность.