Бухгалтеры смерти

За стенами «Химеры» холодным и влажным потоком обдувал тело легкий осенний ветерок. Обжигал легкие, вымывая из них сладковатую гниль клуба. Джисон шагнул в переулок, и его тут же охватила дрожь от того, что осталось внутри. Кожа все еще гудела от прикосновения и взгляда Минхо, а в ушах стоял его низкий и шелковый голос, который резал музыку и плоть. Он не оборачивался, но знал — Минхо следует за ним в нескольких шагах. — Беги, если хочешь, — раздался голос позади. — Но ты уже знаешь, что никуда не денешься ни от себя, ни от всего этого. Джисон сжал кулаки, ногти впились в ладони, оставляя следы-полумесяцы. Он хотел закричать. Обернуться и, может быть, ударить этого самодовольного ублюдка, стереть с его лица выражение холодного превосходства. Но вместо этого лишь глубже втянул в себя спертый воздух переулка, пахнущий мусором и мочой. Джисон чувствовал себя загнанным зверем, и чувство то было ему гораздо более знакомо, нежели он хотел бы признать. Внезапно рев мотора разрезал ночь, и из-за угла с визгом шин вылетел ржавый седан. Он мчался по узкому переулку, явно потеряв управление, пока кузов качало из стороны в сторону. За рулем виднелось расплывчатое лицо, запрокинутое к потолку. Пьяный или мертвый. Или и то, и другое. Время замедлилось, а Джисон и вовсе замер растерянной ланью, глядя на фары, которые росли в его зрачках. Он видел, как машину бросает в занос прямо на них с Минхо. Мыслей не было, лишь животный, слепящий ужас, который парализовал тело и кристаллизовался в одном-единственном импульсе. «Нет!». Он инстинктивно рванулся назад, натыкаясь на твердое и неподвижное тело Минхо. Вцепился ему в рукав неосознанно. Жестом тонущего. И мир в мгновение перевернулся. Раздался щелчок, а после случилось резкое падение в бездну. Гул ревущих машин, отдаленная музыка и его собственное сердцебиение слились в оглушительный залп, а затем исчезли, сменившись оглушительной тишиной. И перед его внутренним взором ровно поверх реальности вспыхнула паутина. Сотканная из света и тени, она мириадами нитей, ярких и тусклых, цветных и серых, тянулась от каждого живого существа в округе. Джисон не понимал, что это, но знал с абсолютно неоспоримой ясностью — судьба. Возможности. Варианты. Его сознание против воли сфокусировалось на двух точках. Одна нить, исходящая от пьяного водителя, была жирной и кроваво-красной. Она тянулась прямо к нему, к Джисону, и в месте их «соединения» вспыхивала ослепительная вспышка, а в ней — боль, разорванная плоть и небытие. Его страшная смерть. Рядом с ней пульсировала другая нить, тонкая и серая, едва теплящаяся. Она вела к тому, что водитель в последний момент вывернет руль и врежется в кирпичную стену. Сломает ребра, но выживет. И была третья нить. Еле заметная, как жалкий обрывок. Она вела в темную подворотню, где на груде картонных коробок, свернувшись клубком, сладко посапывал бездомный пес. Старый и больной, отчего его собственная нить и была так тонка, что вот-вот должна была порваться. Джисон не думал и не выбирал. Им двигал тот самый слепой импульс, что привел его к «Химере» на вечеринку в честь Хеллоуина ночью на первое ноября. Набор рефлексов самосохранения, слившийся с выплеском всей накопленной за ночь ярости, отчаяния и страха. «Не я. И уж точно не сегодня.» Мысленно и с силой, которую он не знал в себе, Джисон схватился за ту самую кроваво-красную нить и рванул. Раздался звук, которого не мог слышать никто, кроме него. Сухой, хрустящий щелчок, будто ломается сама кость мироздания. Реальность дернулась, как плохо сшитый кадр в пленке, и седан, который уже почти коснулся его одежды, резко и неестественно дернулся в сторону, отчего его переднее колесо наехало на бордюр, и машина на мгновение поднялась на задние колеса, с оглушительным лязгом врезаясь в стену. Стекло посыпалось осколками, и из-под капота повалил пар. Загудела тишина, что вскоре была убита приглушенным стоном из машины, означающим, что водитель был жив. А из темной подворотни донесся короткий, но жалобный визг. Последний. И больше ничего. Джисон стоял, не в силах пошевелиться. Тело накрыла двойная волна ощущений. Сначала прилив дикой, почти экстатической силы, отчего он ощутил себя Мойрой, перерезающей нити судьбы по своей прихоти. Это было пьяняще. Так сладко и ужасающе. А потом пришла расплата. В его рот хлынул вкус чужого страха. Вкус гнилых зубов, дешевого алкоголя и внезапно острого ужаса от осознания аварии. И тут же поверх этого накатила другая волна. Запах пыли и шерсти, ощущение холодного бетона под боком, смутная память о ласке чьих-то рук много лет назад, и последняя, простая мысль: «Солнце. Хочу погреться на солнце». Это были последние ощущения пса до того, как костлявая забрала его в рай. Джисон сглотнул ком в горле. Желудок сжался, и он почувствовал себя грязным. Немного вором и даже убийцей, ведь спас свою жизнь, обменяв ее на чужую, и часть этой чужой, маленькой и несчастной жизни теперь навсегда осталась в нем. Он медленно разжал пальцы, все еще сжимавшие рукав Минхо, и отшатнулся. А Минхо и не двигался. Он наблюдал за ним все это время невозмутимо, но в глазах, темных и бездонных, плясали огоньки то ли одобрения, то ли жгучего интереса коллекционера, нашедшего уникальный экспонат. — Ну что, — тихо произнес он. — Понравился глоток настоящей власти? Джисон не ответил. Он смотрел на свои руки, что были чистыми, но казались по локоть в крови. Пусть и животной, но крови. — Я… Я не хотел, — прошептал он. — Все всегда чего-то хотят, — холодно парировал Минхо. — Просто не всегда признаются. Ты хотел жить, и ты живешь. Пес хотел солнца, и не получил его. Таков баланс. — Какой, нахрен, баланс?! — Джисон сорвался на крик. Он трясся от ярости, от отвращения к себе и Минхо. — Я убил его! И даже не видел! — Ты не убивал. Ты перенаправил, — поправил его Минхо, делая шаг вперед. Взглянул так тяжело и пронзительно, что желудок скрутило. — Смерть уже сидела за рулем той машины, и пришла она за тобой. Ты просто предложил ей другой, более удобный выход. Более слабый. Ты всего лишь проводник. Мы не создаем смерть, Джисон. Мы лишь управляем ее потоком. — Проводник? — Джисон горько рассмеялся. Еще секунда, и разрыдается. — Я чувствовал его мысли в самый последний момент. — Это цена, — Минхо смягчился, но по-прежнему не выказывал сочувствия, лишь констатировал факт. — Эмпатия — плата за вторжение в чужую судьбу. Ты примешь это или сойдешь с ума. Не дано третьего. Вдали завыла сирена неотложки, очевидно, кто-то уже вызвал помощь для водителя. Жизнь, обычная и серая, продолжала идти своим чередом, не подозревая, что на ее фоне только что свершилось маленькое чудо и маленькое, но такое глубокое предательство. Минхо повернулся и пошел прочь по переулку, не оглядываясь. Но теперь в его уходе не было прежней уверенности, лишь ожидание. Джисон посмотрел на смятый бампер машины, после на кучку мусора в подворотне, где лежало бездыханное тельце. Он снова почувствовал на языке тот самый металлический привкус выбора. Грязного и безнравственного, но единственного возможного для него в тот миг. И он понял, что Минхо прав, ведь теперь он никуда не денется. Его тяжелые, что свинец, ноги сами понесли его вслед за уходящей фигурой. Джисон не знал, куда они идут, как и не знал, что будет дальше. Но он знал, что переступил порог из мира, где смерть была случайностью, и шагнул в мир, где смерть была инструментом. И он только что впервые взял этот инструмент в свои все еще дрожащие руки. Дом Минхо оказался стильной двухуровневой квартирой-лофтом с панорамными окнами, выходящими на спящий город. Все здесь было выдержано в оттенках серого и металлика. Ничего лишнего. Ни одной пылинки. Будто и не квартира, а келья аскета, поклоняющегося чистой и безэмоциональной эффективности. Джисон стоял у окна, чувствуя себя чужим. Грязное пятно на этом безупречном фоне. Прошло несколько дней с того случая в переулке, но воспоминания не тускнели. Он все еще чувствовал на языке привкус шерсти и пыли, а во сне видел ту паутину из нитей. Собственная жизнь с ее грязными посудомойками и одинокой кроватью казалась ему теперь сном, а этот кошмар — новой, ужасающей реальностью. — Хватит киснуть, — с верхнего уровня упали слова Минхо, что спускался по лестнице, держа в руках два стакана с темной жидкостью. — Пей. Восстанови электролиты. Твое тело пережило шок. Джисон молча взял стакан и отхлебнул что-то, похожее на спортивный изотоник. Такой же холодный и безвкусный. — Что со мной произошло тогда? — спросил он, глядя на огни города. — Что за хрень эта паутина? — Это Плетение, — Минхо прислонился к стене рядом с ним. — Так мы его называем. Сеть возможностей, причин и следствий. Большинство плетут свою нить сами, даже не подозревая об этом. Ну а мы имеем привилегию видеть узор. И вносить коррективы. — Убивая невинных? — Джисон резко повернулся к нему. — Сохраняя баланс, — с раздражением поправил Минхо. — Твоя сентиментальность — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Каждое наше действие имеет цену. Нарушишь баланс — получишь Отдачу. Он поставил свой стакан и подошел вплотную. — Закон первый: Эквивалентность. Нельзя отменить смерть, можно лишь перенести ее. Энергия должна куда-то уйти. Смерть человека должна быть уравновешена смертью человека или крупного животного. Смерть мыши — смертью мыши или стаи насекомых. Попробуешь сэкономить, перенаправить смерть тигра на комара… — Минхо усмехнулся, но невесело. — Отдача разорвет тебя изнутри. Болезнь, боль, безумие. Мы — не боги, Джисон. Мы бухгалтеры. — А тот пес? Он был эквивалентен моей жизни? — звенящей горечью пропищал Джисон. — Нет, — холодно ответил Минхо. — Ты был новичком, действовал на инстинкте. Система простила тебе небольшую недостачу. В следующий раз не жди пощады. Он схватил Джисона за запястье обжигающе горячими пальцами. — Сегодня ты научишься видеть не просто нити. Ты научишься видеть их вес. Минхо повел его в глубь лофта к нише, где стоял лишь один стул и огромная, напоминающая радиоприемник, аппаратура с антеннами. — Это не поможет тебе увидеть Плетение. Но поможет сфокусироваться и найти конкретную точку вхождения. Он включил аппарат, и тут же раздался низкий гул. Экран засветился хаотичными зелеными линиями. — Смотри, — Минхо положил руку на металлическую пластину на панели прибора и закрыл глаза. Джисон последовал его примеру. Сначала ничего. Потом знакомое ощущение падения. Паутина Плетения снова возникла перед ним, но на этот раз она была не такой ослепительной. Аппарат как бы приглушал лишние нити, выделяя несколько самых ярких и самых тусклых в этом районе города. — Видишь? — голос Минхо прозвучал прямо в его сознании. — Ты — слепой зонд, твоя задача — найти аномалию. Яркая и как бы пульсирующая нить — это кто-то на грани великого свершения или великой потери. Тусклая и серая — чья-то свеча догорает. Джисон скользил взглядом по узору. И вдруг он увидел ее. Одна нить недалеко от них была почти черной, иссякающей. А от нее, как ядовитый побег, тянулась другая — алая, молодая, полная силы, но на ее конце зияла черная дыра Небытия. — Что это? — мысленно спросил он. — Цепная реакция. Старик с раком в четвертой стадии. Он живет один. Его нить вот-вот оборвется. Но посмотри, куда ведет ответвление. Джисон присмотрелся. Алая нить принадлежала молодому парню, курьеру на мопеде. Он мчался по делам, и путь вел его прямо под колеса грузовика в тот самый момент, когда он получит известие о смерти деда и на секунду потеряет концентрацию. — Его смерть — это следствие смерти старика? — с ужасом осознал Джисон. — Иногда нити сплетаются, — подтвердил Минхо. — Задача Переключателя — не дать одному разрыву потянуть за собой другие. Мы разрываем эти связи. Сейчас мы сбалансируем эту ситуацию. Старик умрет своей смертью. Его нить и так на нуле. Мы перенаправим угрозу от парня. Возьмем что-то равноценное. Сознание Минхо, холодное и решающее, ухватилось за другую яркую нить неподалеку. Она принадлежала мужчине в дорогом костюме, шедшему по набережной. Успешному и полному сил. — Он — идеальный кандидат, — прозвучал в голове Джисона мысленный приказ Минхо. — Его энергетический вес эквивалентен весу парня. Мы перенаправим смерть на него. Грузовик чуть заденет его, он упадет, ударится головой и умрет. А парень выживет. Баланс соблюден. Делай это. Джисон замер. Он смотрел на нить успешного мужчины, и видел в ней отголоски его жизни — амбиции, встречи и планы. Но еще видел ту самую черную дыру, которую Минхо готов был для него открыть. Смотрел на нить умирающего старика, чувствуя его тихую и готовую угаснуть боль. И на нить парня, которая могла либо ярко вспыхнуть, либо погаснуть. — Нет, — мысленно сказал он. — Что? — Я сказал, нет! — Джисон силой воли оттолкнул сознание Минхо. — Это не баланс! Это произвол! Ты решаешь, кто живет, а кто умирает, исходя из… Чего? Удобства? — Исходя из эффективности! — мысленный ответ был подобен удару кнута. — Парень молод, у него вся жизнь впереди! Этот буржуй уже прожил свое! Таков закон! — Это не мой закон! — крикнул Джисон уже вслух, разрывая ментальный контакт. Он в панике отшатнулся от аппарата, и тут же затрясся телом. Он снова погрузился в Плетение, но теперь игнорируя указания Минхо. Его сознание, отчаянное и яростное, металось в поисках другого пути. И он нашел его. Сложный, едва заметный узелок. Старая, огромная липа в парке. Ее нить была тусклой, она медленно угасала от болезни, и ее должны были спилить через неделю. Ее энергетический вес был мал, но она была жива. И ее смерть была естественной. Она не тянула за собой другие нити. Собрав всю свою волю, ярость и отчаяние, Джисон не стал перенаправлять смерть. Он сделал нечто иное. Он взял ту самую алую нить парня и аккуратно, с невероятным усилием, развязал ее от нити умирающего старика. А затем привязал к узелку умирающего дерева. Акт титанической силы. Он лишь перенаправил причину. В реальности парень на мопеде вдруг резко свернул, объезжая выбоину, которую он в другом варианте судьбы не заметил бы, и грузовик пронесся мимо. Но в тихом парке с глухим треском, который никто не услышал, раскололся надвое и рухнул старый ствол липы. И Джисон рухнул на колени. Из носа ручьем хлынула кровь, а в висках застучало, каждый мускул горел огнем. Это была Отдача. Он нарушил правило и заплатил болью за свой сложный выбор. Подняв голову, он увидел Минхо, что стоял над ним, чье лицо искажала буря эмоций, но сквозь них пробивалось нечто иное. Как будто шок. Но все же уважение. — Ты идиот, — прошипел Минхо горячо и почти восхищенно. — Ты играешь с Плетением, как ребенок с огнем. Потратил в десять раз больше сил! Мог убить себя, глупое создание! — Но я не убил их, — хрипло выдохнул Джисон, вытирая кровь с губ. Минхо смотрел на него долгим, пристальным взглядом своими глубокими глазами, в которых горел тот самый холодный огонь, который Джисон видел в клубе. Но теперь в этом пламени было новое понимание. Джисон был еретиком. И еретики, как известно, либо сжигают храмы дотла, либо строят новые. — Встань, — тихо сказал Минхо. — На сегодня достаточно. И впервые за все время он протянул Джисону руку, чтобы помочь ему подняться. За следующие несколько дней они не сказали друг другу ни слова, отчего напряжение между ними стало таким вязким, будто мед, заряженным невысказанными спорами, всплеском силы и тем странным и болезненным уважением, что родилось на пепелище их конфликта. Джисон стоял у панорамного окна, глядя на свое бледное отражение в стекле, за которым плыли огни города. Тело все еще ныло от Отдачи, будто каждый нерв был оголен. Он чувствовал Плетение даже сейчас, ведь смутный фоновый гул за границами реальности навсегда проломил себе дверь в этот мир. И сквозь этот гул он чувствовал Минхо. Его присутствие было раскаленным шаром в центре комнаты. Магнитом, притягивающим все его существо. Вдруг раздались приглушенные шаги, и Минхо подошел сзади, не касаясь его, но Джисон почувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань своей футболки. — Ты до сих пор дрожишь, — тихо сказал Минхо, излучая явное любопытство. — Отдача, — буркнул Джисон, не оборачиваясь. — Не только, — Минхо приблизился еще на сантиметр, и волосы на затылке Джисона зашевелились. — Это адреналин. Ярость и сила. Ты впервые по-настоящему воспользовался своим даром не как вор, крадущий жизнь у щенка, а как творец. Это пьянит, да? Джисон сглотнул. Да. Это пьянило ровно настолько же, насколько и пугало. Он чувствовал себя одновременно и всемогущим, и абсолютно разбитым. Ему нужен был якорь или десятибальное землетрясение, чтобы стереть все до чистого листа. — Я не хочу об этом говорить. — И не надо, — Минхо наклонился, и его губы едва коснулись кожи у виска Джисона. Скорее, испробование вкуса, нежели поцелуй. — Слова для них, для самых обычных, а у нас другой язык. Джисон замер, сердце заколотилось в груди. Гнев, страх, возбуждение — все смешалось в один клубок, который застрял у него в горле. Он резко развернулся, готовый снова вступить в бой, но увидел в глазах Минхо все то же смятение. Но и жажду. И это случилось последней каплей, вылившейся в акт агрессии, сведение счетов губами. Зубы ударились о зубы, и удар тот отозвался в челюсти глухим эхом. Нежность будто была объявлена вне закона с самого начала. Их губы встретились в трении, которое рождало жар. Кожа об кожу стиралась в соль. В едкую, металлическую субстанцию пота, стресса и ярости. Джисон чувствовал, как жжение расползается по его рту, будто верхний слой кожи счистили наждачной бумагой, обнажив живые и воспаленные нервные окончания. С Минхо они пытались стереть друг друга в порошок, превратив в пыль на губах. Языки вступили в игру без приглашения для жестокой схватки в тесном влажном пространстве. Они сталкивались и давили, отвоевывая территорию. Влажно и требовательно скользили друг по другу. Звук, который исходил от их переплетений, был непристойно громким в тишине комнаты. Хлюпала и чавкала слюна, смешанная в избытке и стекающая по подбородку липкими дорожками. Мокро и постыдно. Зубы скрежетали, цеплялись за опухшие губы, оставляя на них красные отметины. Внезапно Минхо укусил его нижнюю губу, будто карающе и с целью причинить боль, заставить вздрогнуть и ответить тем же. В этом укусе кипела потребность ощутить плоть другого, подтвердить реальность происходящего через боль. И ответный укус от Джисона последовал почти сразу, отчего Минхо издал сдавленный стон, больше похожий на рычание, и зубами впился в его язык, не перебирая с силой, но давая понять, что игра ведется без правил. Дыхание, спертое и горячее, вырывалось из ноздрей порывами, как у загнанных зверей. Они пожирали друг друга, пытаясь в этом коконе из боли, слюны и жжения, найти доказательство того, что они еще живы. Что могут чувствовать. И в отчаянном, агрессивном слиянии, где губы горели, языки дрались, а зубы кусались, они находили свое извращенное, но единственно возможное в этот момент подтверждение существования. Руки Минхо обхватили талию Джисона, прижимая его к себе так сильно, что тому перехватило дыхание. Он оторвался от его губ, хватая воздух мелко и жадно. Не совсем верил или не мог смириться с происходящим. — Вот так, — прошипел Минхо, впиваясь губами в его шею, оставляя на коже влажный, жгучий след. — Вот этого я и ждал. Не того робкого мальчика из клуба. Дай мне всю свою ярость и страх. Он толкнул Джисона, и холодное стекло окна впилось в его спину контрастом с пылающей кожей. Пальцы Минхо рвали футболку, пуговицы собственной рубашки отлетали и со звонким стуком бились о пол. Они раздевались, срывали друг с друга одежду, как кожуру, обнажая ту самую сырую суть, что пряталась под ней. Холод обжигал оголенную кожу Джисона, но жар, исходивший от тела Минхо, был сильнее. Жар тления, ненависти и желания, сплетенных в один тугой узел. Они рухнули на пол, и попытки сорвать с друг друга одежду быстро сменились грубыми, почти яростными ласками. Зубы впивались в губы, оставляя на них металлический привкус, чтобы в следующую секунду стать стимулом слиться в жадном, удушающем поцелуе снова. Минхо был безжалостен. Его колено с властной и не терпящей возражений силой раздвинуло ноги Джисона, прижимая его к холодной поверхности, отчего тот вскрикнул от неожиданности, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как под кожей играют напряженные мышцы. — Скажи, что хочешь этого, — приказал Минхо. — Нет, — выдохнул Джисон, но его тело кричало «да». Бедра сами собой приподнялись, предательски ища контакта. — Врешь, — отрезал Минхо. Одной рукой он грубо расстегнул пряжку ремня Джисона, резко стягивая с него джинсы. Другая рука схватила запястье того и с силой прижала его к полу над головой. Минхо смотрел ему в глаза, не отрываясь, пока пальцы скользили по его руке, грубо втискиваясь между ними. Пальцы второй руки он смазывал слюной. Собственный язык скользил между ними, чтобы собрать больше влаги. И первое прикосновение к анусу было похоже на точку росы на лепестке — легкое и прохладное от испаряющейся слюны. Но вот средний палец, щедро покрытый блестящей слюной, уперся в напряженный вход Джисона. Давление было постоянным, совсем не резким. Минхо не торопился прорываться внутрь, лишь ждал, заставляя принять сам факт этого вторжения. И когда первое сопротивление ослабло, а кончик пальца скользнул внутрь на считанные миллиметры, Минхо замер, позволяя телу Джисона привыкнуть к ощущению инородного тела, к липкой прохладе слюны, смешивающейся с естественным жаром. А после начал двигаться внутри крошечными, едва заметными вращениями, будто ввинчиваясь в податливую плоть. С каждым движением он извлекал его почти полностью, лишь чтобы снова окунуть в свой рот и вернуть на место уже более мокрым, более скользким. Это было настолько мерзко, насколько и заводило Джисона, что наблюдал, как Минхо во всех случаях и аспектах принимал его. Слюна стекала по руке. Анус постепенно открывался, принимая эту влажную инвазию. А когда один палец двигался уже свободно, Минхо прижал к нему указательный. Вместе они образовали клин, и началось медленное и неумолимое раздвигание тугих стеночек. Мышцы Джисона жаловались тихим напряжением, но с каждым круговым движением пальцев Минхо сдавались, становясь более пластичными. И вот когда два пальца тянули его изнутри, обнажая сверкающую слизистую, Минхо наклонился ниже. Он убрал их, и на то место пришло нечто более мягкое и живое. Кончик его языка, острый и невероятно подвижный, уперся в расслабленное отверстие. Сначала просто плоскими и широкими движениями он вылизывал все, собирая излишки слюны, смешивая ее со свежей. А затем язык проник внутрь. Это совершенно иное ощущение. Горячее, бархатистое, пульсирующее. Минхо влезал им в щель между раздвинутыми пальцами, когда они возвращались внутрь, просачиваясь в самые узкие пространства. Он лизал изнутри каждую складку и неровность слизистой. Его язык скользил глубоко, вылизывая внутренние стенки, заставляя все тело Джисона содрогаться от шокирующей, непривычной стимуляции. Он чередовал несколько медленных движений пальцами, раздвигая анус Джисона так, что на мгновение была видна розовая блестящая внутренность, а затем погружался языком в эту открывшуюся плоть. Казалось, он пытался вылизать его до самого горла, пометить слюной изнутри, чтобы доказать свое право на каждую частичку. Но вот теплота и влажность покинули Джисона. Минхо оторвался, и воздух коснулся оголенной и влажной от слюны и пота кожи холодным поцелуем, от которого он невольно содрогнулся. Но это было ничто по сравнению с тем, что последовало. Минхо нахально приблизился. Его лицо, щеки, губы — все пахло им, Джисоном. Тяжелым и густым мускусом тела, солоноватой пряностью пота, его сокровенной плотью. Свой собственный, но пропущенный через другого запах казался ему сейчас самым отвратительным и унизительным ароматом в мире. — Смотри на меня, — прозвучало, как удар хлыста. Джисон повиновался, взглядом затуманенным и плавающим в липком дурмане боли и насильственного удовольствия уставился на мокрое лицо. Но сквозь эту пелену прорывалось четкое, яростное пламя. Он терзал Минхо взглядом, в котором клокотала ненависть к нему за это вторжение, за грязную интимность, и еще большая ненависть к себе за то предательское желание, что размягчило его кости и заставило тело откликаться. Минхо наклонился ближе. Его губы, только только что бывшие вокруг ануса, теперь плыли к его собственным губам. Инстинкт кричал, извивался и требовал отпрянуть, отчего Джисон резко дернул головой, отворачиваясь и сжимая веки. Он не хотел этого. Не хотел пробовать вкус собственного унижения. Этот поцелуй стал бы финальным актом осквернения. Но Минхо не отступал. Его дыхание, несущее тот же двойной аромат, обжигало кожу Джисона. — Ты грязный маленький лжец, — прошептал он, и слова были похожи на ласку, от которой тошнило. — Твое тело молит меня тебя трахнуть. И самое ужасное было в том, что это была правда. Плоть Джисона, предавшая его, уже сжималась в предвкушении нового вторжения, влажная и гостеприимная. А его разум, беспомощный и разбитый, мог лишь ненавидеть и гореть. Прежде чем Джисон смог что-то ответить, Минхо сплюнул. Слюна теплой каплей упала прямо на его раскрытый анус, влажный от предвкушения и пота, и тут же была втянута им же, жадным, внутрь. Джисон вздрогнул от шока и непристойной нежности этого жеста, но тут Минхо использовал палец, чтобы грубо распределить влагу, круговым и давящим движением готовя его, не давая опомниться. — Чувствуешь? Только меня. Минхо прижался к нему тазом, вдавился с неумолимым упором, давал ощутить всю меру своего крепкого и налитого желания. Затем его пальцы обхватили себя у основания, нацелили головку, и Минхо вдавился. Но не резко. Джисон ожидал разрывающее ткань реальности движение со смесью страха и азарта. Но Минхо решил иначе. После той тщательной, почти одержимой подготовки, где язык и пальцы Минхо были и архитекторами, и разрушителями, тело Джисона было не просто готово. Оно жаждало, отчего внутренние мышцы, разогретые до состояния плазмы, сами потянулись навстречу, втягивая его в себя. Первый толчок был медленным. Мучительным. Джисона выгнуло от ощущения. Будто внутрь влили расплавленный металл, принявший форму его пустот, о которых он явно не подозревал. Абсолютный шок от того, как его внутренности мгновенно приняли и обхватили Минхо с самого входа. Они облепили его, сомкнувшись, не оставили зазора, пульсируя в такт внезапно оглушительному стуку крови в висках. Из горла Джисона вырвался стон, а за ним резкий и сдавленный выдох. Казалось, Минхо добрался до самых легких и выбил своим членом весь воздух из них. Мир поплыл, лишившись кислорода, сжавшись до точки их соединения. Джисон впился пальцами в плечи Минхо, якорился в этом шторме. Он чувствовал, как под его ладонями, налитыми свинцовой тяжестью, играли мускулы и сухожильные шнуры. Каждое микроскопическое движение Минхо внутри отзывалось напряжением в стальных пучках под его пальцами. Обратная связь, единственная нить, связывающая его с реальностью, которая теперь состояла только из всепоглощающего чувства быть распоротым и собранным заново вокруг одного. Чужеродного и в то же время ставшего центром. И тогда началось. Вопреки своему образу и представлениям Джисона, Минхо не пытался двигаться туда-обратно, разгоняясь в попытке догнать оргазм, он владел. Глубоко и выверено, каждый раз достигая какой-то новой, неведомой глубины. Выбивал из Джисона стоны, вытягивал их, длинные, рычащие и смешанные с проклятиями, которые теряли всякий смысл. — Чей ты? — рычал низко прямо в ухо Джисона, губами обжигая кожу. — Чью плоть я сейчас наполняю собой? Чьи кишки так жадно облепили меня? Джисон зажмурился, мотая головой и сжимая зубы до отвратного скрипа. В его голове бушевал смерч. — Ненавижу! — сорвался он на хриплый шепот, пока Минхо вгонял в него член медленными, размашистыми движениями. — Боже, ненавижу… — Врешь, — Минхо грубо схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Твой рот лжет, а эта дырочка… Она моя самая верная сучка. Говорит куда правдивее. Слышишь, как она хлюпает? Умоляет меня не останавливаться. Джисон зажмурился, но Минхо тут же вдавил его глубже в пол. — Открой глаза, шлюха. Смотри, как ты меня принимаешь. До самого основания. Угол сменился, и Джисон снова взвыл, когда головка члена с силой прижалась к его простате, вызывая судорожную волну удовольствия. — Вот она, твоя точка, да? — Минхо ухмыльнулся, наблюдая, как дергается его тело. — Та самая кнопочка, что делает из тебя мою развратную куклу. Твое тело принадлежит мне. Каждый миллиметр. Ты мой, понял? — Твой… — вырвалось у Джисона сдавленно, его ноги сами обвились вокруг талии Минхо, притягивая его ближе. — Твой, ублюдок! Доволен? — Еще нет. Хочу слышать, как ты просишь. Скажи, чего ты хочешь. Джисон молчал, стиснув зубы, но его бедра сами двигались навстречу, а внутри все сжималось и пульсировало. — Скажи! — Минхо вогнал в него член с новой силой, почти болезненно. — Трахни меня. Сильнее! — сорвалось с губ Джисона, и ему тут же стало стыдно от желания. — Пожалуйста. Я хочу кончить. — Вот видишь, какая ты грязная шлюха, — прошептал Минхо, ускоряя ритм. — Вся мокрая от своих соков и моей спермы. Ты создан для этого. Чтобы тебя использовали. Чтобы я вылизывал твою грязную дырочку, а потом насаживал на себя, пока ты не взвоешь. Реальность зависла на хлюпающих звуках, грубых стонах и всепоглощающем удовольствии. Контроль был потерян, стыд сожжен дотла. Оставалась только голая, постыдная, оглушительная правда тела. — Кончи для меня, — прозвучал приказ, как продолжение их игры с абсолютной властью, где каждый слог был выкован из стали. — Кончи, как сука, потому что ты именно такой. Покажи мне, кто заставляет твое тело трепетать и кому оно принадлежит, — рычал он прямо в ухо, уже не способный говорить нормально, переводя дыхание в такт каждому мощному толчку. И снова, и снова вгонял член глубоко внутрь, констатируя лишь одно: — Только мне. И Джисон сдался. Рухнул с той высоты, куда его вознесли боль и ярость, и его сдавленный, разбитый стон, имя, сорвавшееся с губ молитвой, стало капитуляцией. Окончательным и безоговорочным признанием. Минхо распял его на холодном бетоне, а Джисон захлебывался этим именем, произнесенным на алтаре их взаимного уничтожения. Это стало сигналом, щелчком, который сорвал Минхо с цепи. Его толчки потеряли остатки ритма, став дикими и животными. Он прижал Джисона к полу всем своим весом, и тому на мгновение показалось, что кости треснут, а легкие не смогут снова вдохнуть. Острые позвонки скрипели, царапаясь о шершавую поверхность, но даже эта боль тонула в нарастающем внутри вихре. И тогда низкий, глубокий стон Минхо, его горячее семя, извергающееся пульсирующими волнами глубоко внутри, стало последней каплей, триггером, взломавшим все предохранители. Оргазм накрыл Джисона разрушающим цунами. Он выгнулся, оторвав лопатки от пола, и его собственная сперма горячими струями брызнула на живот и грудь, а из горла вырвался захлебывающийся крик — звук, в котором сплелись тесно освобождение и полная капитуляция. Сознание помутнело на мгновение, окружающее претворилось белым шумом в ушах и спазматическими сокращениями внутри. Его тело все еще послушно обнимало Минхо, анус судорожно сжимался вокруг обмякшей головки, пытаясь удержать, впитать в себя каждую каплю чужой спермы, будто в этом был последний смысл. А потом наступила пустота — тяжелая, липкая, пахнущая потом, спермой и их общей ненавистью, которая теперь казалась единственной правдой. Джисон расслабил спину, безвольный и разбитый, испытывая странную смесь опустошающей ненависти и самого оголтелого обожания. Холодный бетон под спиной теперь казался обжигающе теплым от их тел, пота и всей этой грязи, которую они разделили, а натертый позвоночник и вовсе не давал о себе знать, как и вытекающая из задницы сперма. Рассвет уже окрасил небо в грязновато-розовые тона, когда они молча поднялись с пола. И не нужны были слова. Они двигались вокруг друг друга с новой и странной синхронностью, как два хищника, что познали силу и слабость партнера. Джисон, все еще ощущая ломоту в теле и странную гулкую пустоту после оргазма, заварил кофе на минималистичной кухне Минхо, не стесняясь подсыхающих на бедрах дорожек из задницы, пока Минхо, стоя у окна, смотрел на просыпающийся город отрешенным, но острым взглядом. Он первый нарушил тишину: — Они ищут нас. Джисон, наливавший кипяток в чашки, замер, после почесал голую ягодицу и уточнил. — Кто? Не оборачиваясь, Минхо сделал жест рукой, и на стене напротив зажегся огромный экран. На нем в несколько рядов шли новостные ленты, полицейские сводки, посты в социальных сетях. Минхо увеличил одно из окон. — Смотри. На экране была фотография мужчины лет пятидесяти, в очках в тонкой металлической оправе. У него были жесткие и седеющие на висках волосы и тонкие плотно сжатые губы. Но главное — глаза. Взгляд, лишенный всякой эмоции. Под фото была подпись: «Следователь Ким Чанхо берет под личный контроль дело о «череде необъяснимых смертей». — Каких смертей? — спросил Джисон, подходя ближе. Он чувствовал, как по спине пробегает холодок. Минхо переключил изображение и тут же появилась карта города с помеченными красными крестиками точками. Джисон сразу узнал некоторые из них. Тот переулок за клубом. Район парка, где он пожертвовал деревом. Еще несколько мест, которые он не знал. — Наши «корректировки», — тихо сказал Минхо. — Он видит закономерность там, где другие видят совпадения. Водитель, выживший в аварии с единственным пострадавшим — случайно умершим псом. Парень на мопеде, избежавший лобового столкновения, в тот же день, когда в парке рухнуло здоровенное дерево, которому хренова туча лет. Старик, умерший от рака, в чьей квартире за одну ночь засохли все комнатные растения. Он собирает пазл. Джисон сглотнул. Он смотрел на карту, и его охватывал ужас от того, сколько следов они оставили. Их вмешательство не было невидимым, к тому же и очень-очень странным. И кто-то это странное заметил. — Он просто следователь. Что он может? — Он не «просто» следователь, — Минхо повернулся к нему, глядя серьезно, но кончики ушей все еще горели после дикого соития. — Он из семьи, которая столетиями охотится на таких, как мы. Для них мы исказители воли небес. Они не понимают нашей природы, но чувствуют дисбаланс, который мы создаем. Как гончая чует зверя. Он щелкнул пальцами, и на экране появилась фотография с места одного из «переключений», которое совершил Минхо до их встречи. На ней был виден труп молодого человека, разбившегося на мотоцикле. И рядом на обочине лежал мертвый ястреб. Казалось бы, ничего особенного. Но Минхо увеличил изображение птицы. — Видишь? — он указал на когти ястреба, что были неестественно скрючены, будто сжаты в судороге. А на его клюве виднелся микроскопический налет, похожий на ржавчину. — Это… Отдача? — Ее физическое проявление, — кивнул Минхо. — Искажение плоти в момент переноса энергии. Обычные люди не замечают, но Ким ищет именно это. Он изучает трупы животных, найденных рядом с местами «несчастных случаев». Ищет аномалии и находит их. Внезапно на одном из мониторов замигал красный индикатор. Минхо мгновенно сфокусировался на нем. — Сигнал тревоги. Кто-то пытается взломать периметр камер наблюдения в этом районе. Холодный пот выступил на спине у Джисона, и он тут же схватил с пола штаны и натянул на задницу, где стянулась от засохшей спермы кожа. И совершенно случайно он посмотрел в окно, где на крыше другого здания напротив заметил едва ли ощутимое движение. Блеск стекол бинокля или объектива. — Он уже здесь? — прошептал он. — Он проводит границы, — поправил Минхо, ловкими пальцами танцуя по голографической клавиатуре. — Знает, что что-то происходит в этом квадрате. Просто сужает круг. Рано или поздно он выйдет на нас. Джисон почувствовал, как по нему проходит знакомая волна паники. Старый добрый человеческий страх перед тюрьмой или психушкой до того, как его разоблачат, как монстра. Он посмотрел на свои руки, что снова начали дрожать. И тогда его взгляд упал на Минхо, что стоял неподвижно, совершенно не выражая страха. Лишь холодное, почти радостное ожидание хищника, почуявшего достойного противника. Джисон глубоко вдохнул, вспоминая вкус власти, когда он развязывал нити. Вспомнил тяжесть Минхо на себе, и ту странную уязвимость в его глазах после. Чувство связи единственного места в мире, где он больше не был уродцем. Он медленно подошел к стене, где висела карта, и поднял руку, кладя ладонь на холодный экран прямо над районом, где стоял его дом. Его взгляд встретился со взглядом Минхо в отражении стекла. — Пусть ищет, — сказал Джисон слегка обреченно, но оттого невероятно смело. Уголок губ Минхо дрогнул в том самом кривом подобии улыбки сообщника. Демона, нашедшего своего собрата. — Он думает, что охотится на нас, — тихо произнес Минхо, подходя к Джисону сзади и глядя поверх его плеча на карту. Руки легли на плечи того, и то, что раньше было бы жестом владения, теперь стало жестом союзничества. — Но он не понимает, потому что не охотник. Всего лишь еще одна нить в Плетении. Возможно, ее тоже придется переключить. Джисон почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Это было предвкушение. Он закрыл глаза, и ему снова померещилась та самая паутина. Он увидел свою нить и нить Минхо — теперь они были туго сплетены вместе, темные и сильные, неразрывные. А где-то неподалеку, яркая ядовито-алая нить следователя Кима тянулась к ним, пытаясь их опутать. — Он почуял кровь, — повторил Минхо, губами почти касаясь уха Джисона. — Нашу. Но он не знает, что наша кровь — это яд, — губы задели мочку то ли намеренно, то ли случайно. Они стояли плечом к плечу, глядя на карту своего будущего поля боя, и тишина в лофте звенела, как натянутая тетива. Присутствие Кима ощущалось в пространстве, невидимое, но осязаемое, как запах озона перед грозой. Джисон опустил взгляд на свою руку, все еще лежавшую на экране. Рядом с ней легла рука Минхо, перекрывая его пальцы. Теперь он был частью чего-то большего. Частью силы, частицы тьмы, способной переписывать реальность. И первый урок этой новой реальности был прост: чтобы выжить, иногда нужно не прятаться, а наносить удар первым. Он повернулся к Минхо. — Что мы будем делать? Минхо смотрел на него с тем же холодным огнем, но теперь в этом огне горела уверенность в своем партнере. — Будем готовиться. Он ищет следы в физическом мире. Значит, нам нужно стать призраками. Или создать для него такую реальность, из которой он не захочет возвращаться. Выбор был сделан. Охота началась. Но теперь они сами стали охотниками. Они готовились неделю. Лофт превратился в штаб, где на экранах мигали схемы передвижений Кима, данные о его семье, распорядок дня. Стали тенью, скользящей за его тенью. Джисон учился не просто видеть Плетение, а манипулировать им для маскировки, создавать мимолетные помехи, заставлять камеры наблюдения на секунду «забывать» об их существовании, направлять внимание прохожих в другую сторону. Но Ким был неуловим. Он работал один, полагаясь на интуицию и вековые знания своего рода. Не оставлял цифровых следов. Его машина была «чистой», без подслушивающих устройств. Он был идеальной мишенью и самым опасным противником. Прорыв случился неожиданно. Минхо, часами просматривавший архивные записи с камер возле мест «переключений», обнаружил закономерность, которую они раньше пропустили. Перед каждым инцидентом за несколько часов на месте появлялась одна и та же девушка. Худенькая и с большими глазами, она что-то рисовала в блокноте, а потом уходила. — Предсказатель? — предположил Джисон. — Хуже, — лицо Минхо стало мрачным. — Сейсмограф. Она не предсказывает, а чувствует нарастающее давление в Плетении и место будущего Разрыва. Ким использует ее, как живой детектор. Это меняло все. Они не могли просто скрываться. Нужно было действовать прямо сейчас. Финальная конфронтация произошла на заброшенном заводе на окраине города — месте, которое девушка-«сейсмограф» отметила в своем блокноте как эпицентр грядущего Разрыва. Ким приехал туда один, как и предполагалось. Он вошел в огромный цех с ржавыми балками и разбитыми окнами, держа в руке старый, покрытый вензелями кольт с деревянной ручкой. Джисон и Минхо вышли из тени, где они ждали. — Следователь Ким, — произнес Минхо с надменной ухмылкой. — Мы пришли сдать себя. Ким остановился в десяти метрах от них, холодным и оценивающим взглядом гуляя по Минхо, а затем надолго задерживаясь на Джисоне. — Не обманывайте, — спокойно ответил Ким. — Вы пришли, чтобы убрать последнего свидетеля. Но вы не понимаете, с чем играете. Ваш… Партнер, — он кивнул в сторону Минхо, — создал дисбаланс, который уже невозможно игнорировать. Он годами нарушал Закон Эквивалентности. — Я спасал жизни, — отрезал Минхо. — Вы переключали смерти людей на животных! — Ким впервые показал страсть. — Думали, что Вселенная этого не заметит? Что можно безнаказанно воровать у нее ее законную дань? Накопленная вами Отдача не исчезла! Она росла, как напряжение в тектоническом разломе. И сейчас она готова вырваться наружу. Ким направил темно-зеленый ствол кольта в пол, и деревянная ручка засветилась тусклым изумрудным светом, делая вензеля многим ярче. — Сегодня произойдет Разрыв, — сказал спокойно, будто объяснял, почему отнимает конфетку у ребенка. — Он поглотит этот завод и, возможно, полгорода, чтобы компенсировать всю ту энергию, что вы украли. Сотни невинных людей умрут из-за вас. Джисон почувствовал это раньше, чем увидел. Давление в ушах и металлический привкус на языке, что был в тысячу раз сильнее, чем прежде. Воздух в цехе начал вибрировать, отчего пыль закружилась в безумном танце, и в центре зала пространство начало искривляться, как разогретый асфальт. Из точки искривления потянулись черные, бездонные трещины, и из них доносился вой ветра из несуществующих миров. — Видите? — крикнул Ким над нарастающим гулом. — Его нельзя остановить! Его можно только перенаправить! И для этого нужна энергия, эквивалентная накопленной Отдаче! Энергия его жизни! — Он указал дулом на Минхо. — Принеси его в жертву, и тогда Разрыв поглотит его и исчезнет. Это единственный способ! Джисон смотрел на Минхо, что стоял, сжав кулаки, пока лицо кривили ярость и страх, но не за себя, а за Джисона. Вина за то, что он вовлек его в это. — Он лжет! — крикнул Минхо. — Он хочет нас уничтожить! Вместе мы можем его остановить! — Нет! — голос Кима перекрыл гул. — Вместе вы лишь усугубите катастрофу! Ты! — он снова посмотрел на Джисона. — Ты еще не успел совершить многих грехов. Ты можешь спасти этих людей. Сделай правильный выбор. Подари ему достойную смерть, а не гибель тысяч! Плетение взорвалось у Джисона перед глазами, и он вдруг увидел все ее — алую разрушающуюся нить Разрыва, и темную, испещренную трещинами нить Минхо, которая была неразрывно связана с этой катастрофой. И тысячи, миллионы тонких и ярких нитей людей в городе, которые вот-вот должны были быть поглощены тьмой. Перед ним был выбор, который ему не суждено было сделать. Пожертвовать Минхо и спасти город, чтобы стать тем, кого он ненавидел — холодным бухгалтером смерти, как учил Минхо. Остаться в одиночестве, неся в себе бесконечную память о том, кого он убил. Или попытаться спасти Минхо и рискнуть всем. Возможно, их объединенная сила ничего не изменит, и они умрут вместе с тысячами других, став настоящими монстрами. Всего лишь глупая задачка вагонетки. Но в ней Джисон видел и третье. То, что не видели ни Ким, ни Минхо. Он видел саму ткань реальности вокруг Разрыва. Она была так сильно перегружена. Будто перенасыщена чужеродной энергией, которую не могла переварить. И тут же его осенило. — Ты ошибся, следователь, — сказал Джисон. — И ты тоже, — он посмотрел на Минхо. — Его нельзя перенаправить или поглотить. Его можно только… Переработать? И Джисон не стал искать жертву или легкий путь, а сделал то, в чем был силен. Он нашел самое сложное и самое безумное решение. Джисон шагнул к эпицентру Разрыва, чувствуя, как его кожу обжигает энергия небытия. — Джисон! — закричал Минхо, пытаясь его удержать. — Вернись! Но Джисон уже распахнул свое сознание навстречу бушующей энергии. Он не сопротивлялся, впуская ее в себя. Чувствовал, как его плоть рвется, а разум трещит по швам от боли в тысячу раз сильнее, чем от самой сильной Отдачи. Он не пытался перенаправить эту энергию куда-то, лишь стал ее проводником. Увидел все смерти, которые Минхо перенаправил на животных. Все украденные жизни и накопленную боль. И пропустил ее через себя не как вор, а как трансформатор. Он взял эту искаженную и ядовитую энергию и вернул ее Плетению. Не в виде смерти, а в виде чистой, безличной силы. Это казалось невозможным. Абсолютно точно против всех правил. Ересь. Но вот яркая вспышка ослепила их. Гул прекратился, и трещины в реальности начали стремительно сжиматься, затягиваясь, как раны на живой коже. Когда свет погас, Джисон лежал на грязном полу без сознания. Его тело было покрыто странными, серебристыми узорами, словно на него нанесли татуировку из самой сути реальности. Он дышал, но едва ли слышно. И Минхо сию же секунду бросился к нему, подхватывая на руки. Выдохнул с облегчением, когда понял, что Джисон был жив, а Разрыв исчез. Ким стоял неподвижно, его кольт больше не светился. Он смотрел на Джисона с немым потрясением, ведь был воспитан в убеждении, что Вмешивающиеся — это раковая опухоль на теле реальности. А этот мальчик только что совершил акт невероятного исцеления. — Что… Что он сделал? — тихо спросил Ким. Минхо поднял на него взгляд. Усталый и бесконечно гордый. — Он не выбрал ни тебя, ни меня, — хрипло произнес он. — Выбрал их всех и нашел третий путь. Ким медленно опустил кольт, потому что его охота закончилась, но не потому, что он проиграл, а потому, что он увидел нечто, что перевернуло все его представления о мире. Молча развернувшись, он пошел к выходу, оставляя их одних в тишине разрушенного цеха. Оставшись наедине, Минхо прижал к себе бездыханное тело Джисона. Того, кто был его проклятием, учеником и еретиком. Но теперь он был его спасением, вот только цена была ужасна. Джисон заплатил за спасение тысяч своей собственной жизнью или ее частью. Что он теперь такое — не знал никто. Но Минхо знал одно. Он не отпустит его. Они прошли через слишком многое, стали двумя половинками одного чудовищного целого. И если Джисон нашел способ переписать правила, то Минхо найдет способ вернуть его. Минхо был неукротимым пламенем, жаждущим сжечь все дотла, а Джисон — идеальным горючим материалом, который горел яростно и без остатка. И он знал с абсолютно кристальной ясностью, что они будут сжигать друг друга снова и снова, до самого конца, который для таких, как они, бессмертных в своем падении, возможно, никогда не наступит. «Это не привкус страха», — окончательно понял он, и это знание наполнило его странным умиротворением. Это привкус выбора Джисона. И он был до невозможного, до боли сладок, как тот стон, что Джисон издал в объятиях Минхо, пребывая на другом конце мироздания.