Пятнадцать злонамеренных персон

Народ в главном зале Совета Пилтовера собрался достаточно разношерстный для такого помещения: непосредственно советники, ученые, ассистенты, даже Маркуса позвали. Конечно, было у них и что-то общее: как ни ищи, а кроме Виктора и Скай заунитов в зале не наблюдалось, но их обоих в любом случае считали как минимум лояльными городу. Приглашения всем разослал Хеймердингер, причем даже не через Виктора, как обычно, а с привлечением какого-то почтальона, что уже вызывало вопросы. Тем не менее, похоже, никто ему в своем присутствии не отказал. Наконец, когда все худо-бедно устроились около стола — советники расселись по своим местам, остальные, как смогли, распределились между ними, — Хеймердингер в таинственном синем плаще громко покашлял, намекая, что всем прочим стоит замолчать. — Вы, наверное, — немного сипло произнес он, не высовывая ни одного уса из-под плаща, — думаете, почему я вас всех тут собрал. Мэл скучающе выдохнула, но ради приличия сделала вид, что ей правда было интересно. — И зачем же вы собрали нас, советник Хеймердингер? — сдержанно спросила она. Хеймердингер едва заметно кивнул ей. — Вы все, помнится, подарили мне общий презент: шампунь из достаточно дорогих ингредиентов, разработанный специально для йордлов. — Было такое, — согласилась Шула. Все остальные промолчали: и так было понятно, что дарили. Встало в копеечку, ну, или, вернее сказать, никто не хотел тратиться очень уж значительно, а получить баллов уважения главы Совета никто не был готов отказаться. — Дело в том, — продолжил Хеймердингер, — что у шампуня обнаружились нестандартные эффекты. Он тихо прокряхтел и с трудом подтянулся на руках, забираясь на стол, а потом все-таки стащил свой капюшон. Зрелище было шокирующее: лысый, морщинистый Хеймердингер в миг растерял весь свой шарм доброго дедулечки. Без волос он оказался страшным, как голый землекоп. Некоторые даже сделали небольшой шаг от стола, другие — отвели взор, не желая лишний раз на это смотреть. — Я эти волосы, — пугающе сверкнул глазами Хеймердингер, — двести с лишним лет отращивал. Мой внешний вид, — сложил он ладони вместе, — всегда был необходимым, — поднял один палец к крыше здания Совета, — условием доверия студентов. И кто-то из вас, — крайне недружелюбно обвел он глазами всех присутствующих, — является злонамеренной персоной с такими же злонамеренными деяниями! Кассандра Кирамман ответила четким жестом, указывая на Хеймердингера. — Ваши обвинения, — с явной оппозицией в голосе произнесла она, — беспочвенны, советник, — процедила она последнее слово так, будто ей была омерзительна сама мысль столь неподобающего недоверия. — Это могла быть простая случайность. Возможно, ошибка в рецептуре. Или в способе применения. Хеймердингер скривился: без волос — что на голове, что под носом, — эта его эмоция казалась и вовсе нечеловеческой. Не в плане принадлежности к людскому роду, а на более глубоком, почти хтоническом уровне. — У вас хватает смелости меня обвинять, Кассандра? — медленно двинулся в ее сторону Хеймердингер. — Для вас я — советница Кирамман, — смерила она его крайне холодным взглядом. — Особенно учитывая, что вы пытаетесь клеветать не только на меня, но и на всех присутствующих, уважаемых, между прочим, людей Пилтовера. У вас имеются какие-то доказательства? Хеймердингер хмыкнул. — Лучше. У меня есть мотив. Десять лет назад ваша дочь проходила курсы при Пилтоверской Академии, по окончании которых не смогла сдать экзамен, из-за чего решила стать миротворцем и пойти по пути, — крайне морализаторским тоном начал он бормотать, — который вы не одобряете. Как и ваш, — кивнул он на Тобиаса, стоявшего рядом, — муж. Кассандра, однако, столь натужным противостоянием впечатлена не была, и ее лицо говорило об этом краше закрытых жестов. — Во-первых, моя дочь имеет право самой решать, кем быть. Несмотря на то, что я и правда не одобряю ее жизненный выбор, я всячески ее поддерживаю, насколько это возможно. За ней в любом случае зарезервировано место в Совете Пилтовера как у следующего матриарха семьи Кирамман, и человек, прошедший карьеру среди тех, кто защищает обычных людей, будет крайне полезен всему нашему обществу. Хеймердингер хотел, кажется, что-то возразить, но Кассандра остановила его ладонью. — Во-вторых, — медленнее продолжила она, — за десять лет я бы легко нашла другой способ отомстить, если бы у меня имелись подобные помыслы. Для человеческого века десять лет — слишком долгое время, чтобы помнить столь мелочные обиды. Маркус, — внезапно повернулась она к недавно назначенному шерифу, — существуют ли реальные доказательства моей или моего мужа причастности к данному инциденту, допустим, назовем его лысым?.. Маркус, до того стоявший за спиной сиденья Хеймердингера, торопливо подошел к ее креслу и подтвердил: — Нет, мною лично не было обнаружено никаких доказательств относительно вашей персоны. И вашего мужа. Кассандра не знала, на самом ли деле Маркус ничего не нашел или все-таки решил сыграть в подхалима. На правду больше подходило второе, тем более, что Кассандра щедро поделилась для шампуня семенами редкого цветка, который цвел лишь в ее личной оранжерее и входил в состав того самого презента. Маркус, конечно, был не в курсе, что Кассандра добавила к ним немного пыльцы одного занимательного цветка, который в сочетании с семенами того, первоначального растения, вполне мог — и должен был, — ухудшить состояние когда-то роскошных усищ Хеймердингера, от которых сейчас остался лишь призрак воспоминания в головах присутствующих на данной встрече. Маркусу это и не нужно было знать. Мотив же Кассандры Кирамман был куда более приземленным, нежели названный Хеймердингером. Он имел неосторожность намекнуть ей, что, учитывая ее «почтенный возраст», следовало передать кресло матриарха Кейтлин. Стоит ли говорить, что ни уходить со своего законного места, ни мешать наивным мечтам Кейтлин — которая была, между прочим, все еще незрела для деятельности в Совете, — стать миротворцем на данный момент Кассандра Кирамман не горела ни малейшим желанием. Равно как и прощать Хеймердингеру подобные непрошенные советы. — Еще какие-то вопросы? — с явным проявлением власти в голосе спросила Кассандра. — Или хотите иметь дело с нашим семейным юристом, советник Хеймердингер? Всем стало понятно: данная «карта» являлась тузом в колоде: учитывая влияние и, что важно, наличие огромного капитала, выиграть суд Кирамманам было раз плюнуть. У Хеймердингер, бесспорно, имелся большой авторитет, но он был куда менее искусен в подковерных играх. Поэтому, видимо, он попытался привычно погладить фантомные усы, но в итоге коснулся лишь воздуха. Расстроенный, он протопал по столу до советницы Шулы, до того стучащей по своему обыкновению металлическими хучжи по каменной плите перед собой. Когда Хеймердингер остановился перед ней, стук хучжи прекратился. Тем не менее, выражение лица Шулы было спокойным: уж она-то великолепно могла демонстрировать невозмутимость, чем некоторые другие советники похвастаться были неспособны. — Советница Шула, — медленно переложил Хеймердингер руки за спину, думая, что, как и прежде, такая поза добавит ему очков валидности, — ваш возможный мотив прост: вы могли завидовать моим роскошным волосам. Шула едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Это смехотворно. Я брею голову; пожелай я иметь пышные прически, просто перестала бы это делать. Кроме того, — прикрыла она на секунду глаза, — по такой логике я могу возложить на вас, советник Хеймердингер, ответственность за то, что пару лет назад рекомендованные вами архитекторы, проводившие капитальный ремонт в моем жилом доме, неправильно спроектировали лестницу на второй этаж. В результате этого я получила травму и некоторое время из-за вынужденного использования коляски была сопоставимого с вами роста. Комплексуете и мстите более высоким коллегам, советник? Конечно же, это был полный бред, учитывая, что те мальчишки просто занимали место любимцев Хеймердингера, так что их мелких ошибок он банально не замечал, довольствуясь лишь великолепно вылизанным межягодичным пространством. Как оказалось, пара лишних миллиметров на очередной ступеньке могли иметь опасные последствия, но до конспирологии Шула не опускалась. Как бы то ни было, просьба «пояснить за свою маленьковость», как говорила одна из служанок Шулы, была великолепно подходящим аргументом. Настоящим же мотивом Шулы подсыпать буквально миллиграмм незаметного порошка в уже готовую склянку, которую на заказ сделал ее специалист и в которую позже залили шампунь для Хеймердингера, был его решительный отказ после случая с нерадивыми архитекторами все же сделать некое подобие подъемника. Шуле приходилось тратить уйму времени, дожидаясь, пока ее поднимут на нужный этаж, и ощущалось это вовсе не так высокостатусно, как хотелось бы ей. А еще ей приходилось терпеть боль. Хеймердингер тогда сказал, что даже самый простой лифт нарушит единообразие и красоту здания, на вершине которого располагался зал Совета. Хотя, казалось бы, после произошедшего самое малое, что он мог сделать — это ненадолго модифицировать здание, чтобы Шула могла быстро и безболезненно добираться до зала, который был ее, по факту, основным местом работы. Хеймердингер же считал, что, раз он — декан Пилтоверской Академии, то имеет право распоряжаться всем с ней связанным. Шула это запомнила. Лицо Хеймердингера чуть-чуть вытянулось в ответ на ее слова — да так, что он стал похож на крысу. — Подобное было бы слишком низко даже для меня, — попытался он пошутить, но никто не засмеялся. — Мстить по столь нелепому мотиву слишком высоко для меня, — выпалила Шула, с удовлетворением отметив, что над ее словами некоторые советники улыбнулись. Позиция Шулы была крайне удобной по определению: Хеймердингер, видимо, понятия не имел, что именно ее человек занимался созданием сосуда для шампуня. Как-то так вышло, что никто другой из группы тех, кто скидывался на производство подарка и вкладывался в этот процесс, его не просветил. Шула находила данный факт крайне забавным. Хеймердингер же тем временем докопался до Тормана Хоскела, и, вероятно, это был бы самый удобный козел отпущения в силу его не слишком высокого интеллекта. Понимал это и Хеймердингер. — Торман, — позволил себе фамильярность Хеймердингер, — у вас явно есть на меня зуб. Хоскел немного нервно посмотрел по сторонам, что выглядело нелепо — будто Хеймердингер не советника о чем-то спрашивал, а своего студента отчитывал. — Это почему это? — не понял Хоскел. — Потому что я неоднократно говорил: вам с вашим уровнем знаний стоило бы поучиться в Академии. Хоскел с явной неприязнью пошевелил носом, будто пытался согнать с него несуществующую муху. — Если я настолько глуп, как бы я сумел совершить диверсию? — сжал Хоскел пальцы в кулак. — Между прочим, — внезапно влез в обвинительный процесс Сало, — вам, Хеймердингер, стоило бы и получше фильтровать то, что вы говорите про уважаемых членов общества. Особенно, — манерно показал он пальцем на Хеймердингера, — в сторону советников. Мы тут, вообще-то, все взрослые люди, а не школьники. Хеймердингер повернулся к нему, и Хоскел с облегчением тихо выдохнул, кивнув Сало в качестве благодарности. Да, у них была некоторая вражда, но в иных вопросах их мысли идеально синхронизировались. И нелюбовь к Хеймердингеру, как к «слишком умному» и влиятельному, их объединяла. Ну, так думал Хоскел. Сало Хеймердингер не нравился, это правда, однако его мотив был прост, как пробка: иногда Сало был настоящей сукой, только и всего. Хоскел же прекрасно помнил, как Хеймердингер однажды пришел с инспекцией на производство Сало и раскритиковал его как устаревшее и не соответствующее требованиям безопасности самого Совета. Вообще Хеймердингер был отчасти прав насчет того, что Хоскела оскорбляло приосанивание на его фоне. Но дело было вовсе не в оскорблении перед советниками. Унижение перед работниками — вот чего Хоскел выносить не собирался. Он был слишком богат, чтобы у кого-то имелось право закидывать в мысли черни идею, что он плох как организатор, но Хеймердингер еще и заронил в их головы ощущение, что у них должны были таки иметься некоторые права. Из-за этого работники начали бастовать и требовать поднять им зарплату и снизить нагрузку, что, конечно же, было максимально невыгодно по сравнению с предыдущими условиями, когда они впахивали для Хоскела почти что за еду. Ну, себестоимость еды. По этой причине Хоскелу пришлось лично закидывать в сырье для стекла, с которым потом работал специалист Шулы, горстку не слишком безопасного депиляционного средства. Никому из рабочих он такое поручить не мог, потому что они сразу бы начали строчить жалобы Хеймердингеру. Но это было даже излишне: как оказалось во время очередной дегустации контрабандных вин из Ноксуса, Сало тоже решил «предложить» Хеймердингеру чуть более острые ощущения от использования шампуня. Моменты откровений во время попоек между Хоскелом и Сало вообще стали происходить достаточно часто — настолько, что это могло бы насторожить самого Хоскела, будь у него мозги. Хоскел не был единственным, кто знал, что Сало все же тоже приложил руку к текущей лысине Хеймердингера. Возможность у него была, и поступил он крайне не скрытно: Сало отвечал за праздничные ленты, так как имел нормальный такой бизнес по шитью костюмов, и конкретно у него был доступ к очень редким и дорогим тканям. Более того, он даже не скрывал, будто что-то планирует, поэтому Маркус заранее заподозрил неладное — еще когда Сало заказал всякие специфичные ингредиенты, которыми смазал внутреннюю часть двуслойного праздничного банта. Купить молчание Маркуса не было проблемой, но, получив мешочек с деньгами, он все равно спросил у Сало: — Но разве так можно? Он же КОК, советник Сало. «КОК» было аббревиатурой, которую использовали советники и их приближенные, если не хотели, чтобы кто-то понимал, что они говорят о Хеймердингере. Маркус был в курсе того, что это означало «Крайне Отталкивающий Комедиант». Или «Контролер». Так-то Хеймердингер был и раздражающим, и местами — как он думал, — забавным, но все же крайне консервативным деятелем, который своей ретроградностью не одну хорошую сделку запорол по принципу «Я так сказал». Тем не менее, позиция Хеймердингера в обществе Пилтовера описывалась и как его ключевая образовательная квалификация, что тоже подходило. — «КОК»? — недовольно скривился Сало. — Он больше похож на шерстяную свинью. Сало Хеймердингера не уважал, но Маркус, видимо, да. Имелись ли у Маркуса свои мотивы? Сало был не в курсе, и волновало его это мало. Для него это было простое влияние капитализма — если можно купить шерифа, почему бы этого не сделать. На деле Маркусу не нравилось, что его дочери Хеймердингер как-то сказал, мол, быть миротворцем — ни разу не почетно, в отличие от статуса ученого. Конечно, Рен не стала относиться к Маркусу из-за этого хуже, но непосредственно концепция того, что какой-то дед с завышенным чувством самомнения в целом считал силовиков людьми второго сорта, Маркусу был не по душе. Еще и за хорошую службу настолько не доплачивали, что Маркусу пришлось работать с Силко. А Хеймердингер был главой Совета и имел ключевое влияние на данный вопрос. — Для меня вы все — школьники, — чванливо ответил Сало Хеймердингер. — А образование что вам, советник Сало, что вам, — перевел он взгляд обратно на Хоскела, — Торман, не повредило бы. Хоскел очень громко заскрипел зубами; хотел что-то рявкнуть, но внезапно голос вновь подала Мэл Медарда. — Советник Хеймердингер, при всем уважении, — одновременно мягко и в то же время сдержанно прозвучали ее слова, — мы все же взрослые люди, тут я согласна и с советником Сало, и, — стрельнула она взглядом в сторону Хоскела, — с советником Хоскелом. Даже текущий процесс больше похож на общественную порку, нежели на поиск виноватых. Маркус, — аккуратно повела она рукой в сторону шерифа, — вы смогли найти какие-то доказательства хоть чьей-либо вины в данном зале? Маркус потупил взгляд. — Не смог, к сожалению. Мэл прекрасно понимала: он что-то нашел, но, очевидно, был достаточно замотивирован, чтобы молчать. В ином случае эти неприятные перебрасывания обвинениями не имели бы смысла. Хеймердингер сжал свои маленькие ручки в кулаки, о чем известил громкий скрип его перчаток. — У советника Сало тоже был мотив: я ввел верхний порог цен на форму студентов Академии в его ателье. Кстати, — двинулся он в сторону Мэл, — вы тоже могли быть мною недовольны, поскольку на некоторые ваши предложения относительно развития хекстек-технологий я наложил запрет. Мэл буквально услышала неровное дыхание Джейса и Виктора за своим стулом. Такой инцидент и правда имел место быть: Хеймердингер выступал как принципиально против некоторых ее идей, так и идей Джейса и Виктора, которые могли весьма недурно отразиться на кошельке самой Мэл при прочих условиях. Этим двоим тоже не повредила бы большая творческая свобода, чем та, которую они располагали в лаборатории Хеймердингера. Да и на Джейса Мэл имела далеко идущие планы, а потому каждый раз видеть его расстроенную моську она находила как минимум неприятным. — От подобных решений, — с улыбкой сказала Мэл, — страдают все инвесторы, советник Хеймердингер. Неразумно обвинять меня в каком-то излишнем недовольстве относительно ваших запретов, особенно учитывая мою безупречную репутацию. Это даже не считалось обманом, поскольку для таких делишек у нее под рукой всегда находилась Элора. Только вот Хеймердингер даже не знал ее имени, как и того, что некоторые ноксианские ингредиенты для йордловского шампуня имели на бумаге одни свойства, а на деле — другие. Вопрос был в концентрации. Резоном немного «отыграться» на Хеймердингере служил иной факт: все же, будучи гуманитарием, Мэл прекрасно понимала важность этических комитетов. А вот когда она прибыла в Пилтовер, Хеймердингер выступал против ее места в Совете — и это несмотря на инвестиции в индустриальный бизнес города и меценатство. — Или, — продолжила Мэл уже серьезнее, — ваши подозрения связаны с моим ноксианским происхождением? Хеймердингер торопливо опустил взгляд в каменную столешницу под своими ногами. — Нет, нет, я не… Нет, — поспешно забормотал он. — Нет, я ничего такого не имел в виду, прошу прощения, если вас это оскорбило, советница Медарда. Мэл довольно кивнула: — Извинения приняты. Она прекрасно понимала, что больше Хеймердингер не рискнет на нее нападать. Сам же Хеймердингер теперь соображал, кому ещё предъявить претензии, лишь бы замять этот неприятный диалог. К сожалению для всей команды, в поте лица трудившейся в хекстек-лаборатории, именно они находились около Мэл. Джейс и Виктор должны были сделать что-то необычное. Изначально обсуждалась возможность вмонтировать стабилизированный хекс-кристалл в бутылку, отдавая дань уважения Хеймердингеру как научному руководителю, но эта идея оказалась отметена из-за соображений безопасности. Тогда им двоим было поручено создать уникальный замок, чтобы презент в виде бутылочки шампуня в нем выглядел достойно и, как любил Хеймердингер, достаточно сдобренным механическими элементами. Кузнеца лучше, чем Джейс Талис, было не найти: как ни крути, именно он знал все тонкости подобного дела. Виктор же взялся создать механизм: мелкая моторика у него была развита на достойном уровне. Конечно, ему было не тягаться с ювелирами, но замок задумывался не слишком искусным и немного более примитивным, чем мог бы собрать золотых дел мастер. Проблема оказалась в тайминге и абсолютно неадекватном отношении Хеймердингера к тем, кто находился с ним рядом и выполнял всю унылую работу. Виктор был на нервах. Он не спал уже, кажется, дня четыре, и причины тому были максимально тривиальные. Во-первых, это был период сессии, а это означало неприятный для Виктора дискомфорт из-за необходимости ходить от аудитории к аудитории. Во-вторых, Хеймердингер по своему обыкновению в самый загруженный за весь семестр административной работой момент отправился в командировку. Ну, это было официальное заявление; на деле он просто умотал на ближайшем дирижабле отдыхать и развлекаться, прикрываясь крайне важными заботами. А в-третьих, Виктору непосредственно перед «командировкой» было торжественно объявлено, что зарплаты за впахивание в деканате и даже на некоторых экзаменах вместо глубокоуважаемого господина декана, повышенной стипендии за организацию курса в роли старосты и прочие трудности в этом месяце не будет. К этому моменту Хеймердингер уже задерживал зарплату дней на шестьдесят, видимо, полагая, что студент и ассистент, как художник, должен быть голодным. А Виктору, вопреки мнению Хеймердингера, требовалось как-то платить за жилье и еду. У него просто сдали нервы, за что ему было, конечно, очень стыдно после всего произошедшего, но все же, как ни крути, право злиться у него имелось вполне себе легальное. Куда более интересно было то, что Виктор, Джейс и Скай встретились у презента втроем одной и той же ночью, так что и ответственность, получается, разделили на троих. Мотивы Скай же были чуть менее прагматичными. Когда Виктор решил взять ее на место уже своего ассистента, Хеймердингер выступил против, потребовав, чтобы в его лаборатории находились только люди с физико-математического факультета. Виктор же отрицал идею доверять свои и Джейса разработки кому-то из тех, кого предлагал Хеймердингер. Да и со Скай у него контакт был налажен, так что за право держать ее рядом пришлось биться. Дилемма Джейса была близка и к тому, что наворачивалось на шестеренки в голове Виктора, и к тому, что испытывала Скай, регулярно получая упреки от Хеймердингера просто за нахождение на рабочем месте. Хеймердингер оценивал разработки Джейса крайне низко, что не помешало парочку изобретений, как и права на них, отжать под мерзким предлогом: все произведенное в лаборатории Хеймердингера принадлежит Хеймердингеру. Последующие попытки повторить этот финт жестко пресекались Мэл, у которой перед Хеймердингером не имелось эфемерного чувства долга и учебных обязательств. Но Джейс запомнил то, о чем его предупреждали ребята со старших курсов: что Хеймердингер очень любил использовать студентов, наращивая собственный патентный банк и получая баснословную прибыль, не платя никому ни копейки. Хеймердингер почесал лысый подбородок и пробежался взглядом по всем троим, а потом, выбрав жертву, указал пальцем на Скай. — Ты. Девочка. Как там тебя, — призадумался он, а потом взмахнул маленькой ручкой, — ладно, неважно. Ты наверняка недовольна тем, что поступить в Пилтоверскую Академию девушкам сложнее, чем юношам. Технически такой несправедливостью были возмущены все адекватные люди, видя, как парней с руками отрывали лучшие факультеты и кафедры, хотя дамы нередко набирали баллы на вступительных экзаменах и повыше. Для основателя столь толерантного ко всему и всем города Хеймердингер оказался на мерзость сексистским кадром. Но вслух Скай, на всякий случай чуть отступив за спину Виктора и прикрыв губы бумагами, произнесла: — Я вас даже не знаю. В смысле, я вас глубоко уважаю, конечно, но по такому принципу, — поправила она очки на своем носу, — нужно подозревать всех девушек, которые обучаются в Пилтоверской Академии. — Таких немного, — с явным удовольствием ответил ей Хеймердингер. — И тем не менее, это резонный аргумент, — вклинился между ними Виктор, сразу поймав недовольный взгляд Хеймердингера. — Тем более, что она тоже заунитка, как и я. Не хотелось бы этого говорить, профессор, но малая доступность Академии для жителей Нижнего Города аналогично не идет на пользу заведению. Хеймердингер хмыкнул. — Хочешь сказать, что у вас с ней есть один мотив против меня? — сощурился он. Виктор слабо кашлянул в руку. — Хочу сказать, что было бы неправильно обвинять в чем-то столь эффективно и добросовестно работающую девушку, — показал он большим пальцем за свою спину, — когда у вас может быть много недоброжелателей по иному признаку. Принадлежность к Зауну — лишь пример. — Я разочарован твоим уровнем аргументации, — прикрыл глаза Хеймердингер. — У нее был доступ к моему подарку, разве нет? — Как и у всех здесь, — парировал Виктор. — И некоторых людей вне стен данного зала: рабочих, к примеру. Нелогично искать врагов среди тех, кто вам многим обязан. Мы с мисс Янг не принадлежим к влиятельной семье и потеряем все, если испортим отношения с вами, профессор. Хеймердингер вновь попытался пошевелить несуществующими усами, но в итоге только верхней губой подвигал. Недовольно скрипнул зубами и глянул по другую руку от Мэл, где стоял Джейс. — Джейс, — чуть хрипловато прозвучало из его уст это имя, — ты у нас мальчик очень… Взрывоопасный. Эмоционально, я имею в виду. Ты мог как-то, допустим, под влиянием обстоятельств случайно что-нибудь добавить в подарочный шампунь? Джейс торопливо спрятал руки за спину. — При всем уважении, профессор, провокации такого рода не работают на меня. И — нет, не мог. — Но ты же злишься на меня за то, что я заставил тебя работать вместо Виктора, пока он восстанавливался после операции? Виктор еле сдержался. И он, и Джейс прекрасно знали, что никому из них Хеймердингер за тот период не заплатил, ведь «Виктор не работал, а Джейс получил полезный опыт». Джейс неловко улыбнулся. — Профессор, я всегда готов помочь моему… — он осекся. — Другу, да. — Хм, — кивнул ему Хеймердингер, — и то верно. Он неспешно двинулся дальше по столешнице, но существенное расстояние уходить особо не понадобилось: за Джейсом стояла Элора. Лицо ее, правда, ничего не выражало. — Ты, — тыкнул в нее пальцем Хеймердингер, — ты же всегда ходишь с советницей Медардой, да? Ты ее… — стал его взгляд даже немного двусмысленным. — Дама сердца? — Она моя ассистентка, — сразу же вернулась в разговор Мэл, не давая Элоре ответить. — Советник Хеймердингер, у нее не было никакой возможности как-то повлиять на то, что с вами произошло. Она просто подписывает за меня праздничные пожелания, она — мастер каллиграфии. Тем более, что вы даже имени ее не знаете. Какой у нее мог быть мотив? Элора едва заметно улыбнулась. — Я с вами не разговаривала даже ни разу, советник. Она, конечно, не соврала: просто пару раз Хеймердингер требовал от нее одеться по уставу Пилтоверской Академии. Еще и угрожал санкциями, когда она молча уходила по коридору побыстрее от сварливого деда, принявшего ее за ученицу. Хеймердингер неловко покашлял в свою латексную перчатку и, сделав вид, будто и не обращался к Элоре, посеменил дальше. Правда, на какое-то приличное расстояние не ушел, подметив еще одну женщину — непосредственно Химену Талис. Наткнулся на взгляд Джейса и сделал вид, будто в его голове и не появлялись подозрения относительно нее. Джейс знал, что его мама была святой женщиной, и уже вот это, по мнению Хеймердингера, могло вызывать настоящий конфликт. То, что Химене когда-то пришлось просить не отчислять Джейса — было это на самом первом курсе, — сам Джейс и не знал. Но Хеймердингер-то помнил. Сама же Химена помнила, что Хеймердингер выступал против того, чтобы она носила «опасные протезы». Какая опасность могла таиться в протезах пальцев, ей казалось решительно непонятным. Тем не менее, конечно же, она ничего сама не делала, просто однажды услышала диалог Виктора и Джейса, но пообещала, что никому не скажет. Собственно, и не сказала, что по ее скромному мнению делало ее не слишком невинной. Хеймердингер же допердолил до последнего неопрошенного советника. Болбок возвышался над ним как высокотехнологичный завод над крысой, а шестеренки на его лице, подобно любому четко работающему механизму, чуть потрескивали в тишине зала, ритмично проворачиваясь. Хеймердингер потупил взгляд. — Ириус, — достаточно фамильярно произнес он, — я знаю, что мои шутки относительно твоего лица бывали неуместными. — А что с моим лицом? — монотонно поинтересовался Болбок. — Я не… Не хочу это говорить. Опять. Мои слова вполне могли стать поводом для мести. Всем присутствующим было очевидно, что ничего насчет лица Болбока изначально говорить и не стоило. Тем не менее, важным фактом было и то, что Хеймердингер своими этическими комитетами значительно тормозил развитие технологий, которые позволяли бы эффективно заменять большую часть конечностей и органов у пострадавших в результате несчастных случаев. К ним Болбок, собственно, и относился. Сам он «щелкнул» шестеренками еще пару раз и крайне механически ответил: — Месть как концепция воздействия за слова несовершенна. Я бы не стал тратить на нее свое время. Хеймердингер молча согласился. Все же было что-то забавное в том, что отношение его, как и собственное позиционирование в диалоге с разными персонами, могло носить абсолютно полярный характер. В случае каких-то конкретных людей, кажется, он чувствовал вину за некие инциденты, другим же приходилось избавляться от обвинений с боем. Ириус Болбок, конечно же, относился к первому варианту. Он был закрытой персоной, но базовая человеческая эмпатия делала свое дело: его личной трагедии сочувствовали, пусть о ней Болбок не слишком сильно распространялся. Хеймердингер окинул взглядом всех приглашенных. Оставалась пара человек, которые пока что в дискуссии, если это можно было так назвать, не принимали участия. Рядом с Болбоком сидела Амара, которой в силу почтенного возраста предоставили комфортабельный стул. Она немного нервничала, и это было заметно: ей не пристало находиться на подобных собраниях. Другое дело — сделки с важными партнерами — там она чувствовала себя как рыба в воде, пусть иногда и поддавалась эмоциями. За счет близких контактов с другими советниками она знала про подарок для Хеймердингера и предложила тоже принять участие во всей этой затее. По ее присутствию было очевидно, что Хеймердингер позвал на «собрание» тех, кто подписал для него поздравительную открытку. Амара предложила советнику Хоскелу удобное соглашение: она добавляла денег в его часть «взноса» в «казну» для подарка, а ей… Ей не было ничего нужно, кроме некоторой протекции в делах финансовых. Она знала, что Хоскел, трясущийся за каждую копейку, согласится. Также Амара предоставила Хоскелу тот самый тайный ингредиент, который позже Хоскел подмешал на своей стадии производства. При этом она усиленно делала вид, якобы не понимала, что же это за вещество. У Хоскела был длинный язык, а у Амары — великолепное оправдание: Хоскел сам попросил добыть ему все необходимое для махинаций с составом шампуня и его упаковки. Небольшая уступка от торговца советнику: мало ли, зачем это было нужно, Амара намеренно вопросов не задавала, чтобы ни в коем случае не услышать честный ответ. В глазах прочих ситуация выглядела следующим образом: Амара решила вложиться в «уникальный и разработанный специально для йордлов шампунь», чтобы еще немного задобрить Хеймердингера. Ну, помимо пожертвований Пилтоверской Академии. Амара приложила руки к груди, готовясь к обвинениям со стороны Хеймердингера. И они последовали: — Амара, — стал тон его голоса куда серьезнее. — Несмотря на ваше меценатство, я отказал вам в символической должности в учебном секторе Академии. Думаю, вы помните этот наш разговор. Амара помнила: Хеймердингер сказал, что до него долетела молва о нечестном ведении бизнеса с ее стороны. Поэтому он прямо обозначил свою позицию: во-первых, у человека без профильного образования была на месте, куда хотела попасть Амара, недостаточная квалификация. Во-вторых — он прямо огорошил, что, учитывая некие слухи, он не может отдать эту позицию человеку, потенциально замешанному в коррупционном скандале. Он банально не желал, чтобы дипломы Пилтоверской Академии можно было купить. Тем не менее, больше, чем палки в колеса желанию Амары подзаработать — а она и правда думала о том, как будет «рисовать» дипломы всем достаточно обеспеченным студентам, — ее раздражал тот факт, что Хеймердингер, являясь йордлом, в теории мог «засечь» ее принадлежность к магическому культу. Хотя, конечно, ее понимание данной проблемы было смутным. Поэтому в очередной раз отвлечь внимание Хеймердингера на какой-то пустяк, чтобы он даже бревно в глазу не заметил, было крайне полезно. — Помню, — сжала пальцы одной ладони другой Амара. — Тем не менее, я — просто торговец, и я лишь по старой памяти финансово вложилась в подарок для вас, советник Хеймердингер. Потому что глубоко вас уважаю. У меня не было никакой возможности принять участие в производстве шампуня. — Это правда, — мягко встряла Мэл, — по документам она лишь материально поддержала нашу, — показала она изящным жестом руки на других советников, — идею. Мэл считала Амару безопасной в той же степени, сколь безопасна была блеющая овечка. А получить некую снисходительность достаточно обеспеченного торговца для Мэл было важно… Потенциально. Мало ли когда полезное знакомство пригодится: можно будет воспользоваться. В комнате заседаний Совета Пилтовера осталась лишь одна личность, до того не упомянутая. Это был сын Амары Рохан, и, стоило Хеймердингеру только ткнуть на него пальцем, он поспешил оправдаться: — Я просто подписал открытку, потому что мама сказала. Тем не менее, что-то не совпадало. В комнате имелось четырнадцать лиц и сам Хеймердингер, и, в целом, любой человек, умеющий считать до пятнадцати, это понимал. Изначально, может, и казалось, что их было пятнадцать, просто потому что людей была целая толпа, но чем дольше Хеймердингер шастал туда-сюда, тем у большего количества присутствующих возникали вопросы к тому, кто считался главным математиком, физиком, механиком и инженером Пилтовера. Особенно много непонимания было в так называемом «научном углу» за спиной Мэл Медарды. И она определенно чувствовала обязанность поднять данную тему. — Уважаемый советник Хеймердингер, — мягко протянула она, — вы сказали, что здесь пятнадцать злонамеренных персон. Но кого-то же не хватает. — Оу, да. Дело в том, что пятнадцатая персона — вероятно, непосредственно я, — хихикнул он. — Недавно я обнаружил, что в приступе лунатизма побрил своего любимого поро. Маркус крайне громко скрипнул зубами, очевидно, понимая, что напрягался напрасно. Остальные тоже скривились — ну, те, кто был достаточно богат и нагл, чтобы себе подобное позволить. — Но я подумал, может, кто-то что-то еще знает. Вдруг это совпадение, — сконцентрировал свой взгляд на кончиках пальцев Хеймердингер. Уровень клоунады в Пилтовере был зашкаливающим.