Записи его Алекс

13 сентября 1815       Петербург — неплохой городишко. Он хоть и славится своими проливными дождями да сильной влажностью, однако принял нас с пребольшой (буквально) теплотой: туманы накрывали город лишь к вечеру, когда все жители уже сидели дома; грозы (что хорошо) здесь пока не происходили; а солнце, сияющие большую часть времени, приятно радовало глаз. Чуть ранее, ещё в дороге, маменька изволила жужжать о прекрасной светской жизни, которую она планирует устроить в ближайшее время, а также о балах, что желает посетить. Я, в свою очередь, невнимательно слушала все её прихоти да непроизвольно качала головой, соглашаясь. Ах, уже темно за окном! Слишком быстро время летит, особенно осенью. В миг всё черно́, надоело, Ей-Богу! 15 сентября К трём дня все ушли; и даже Лизонька, ведь её маменька отправила на базар. Никого дома не имелось. Казалось, эдакое безделье продлится вечность, однако я решила его прервать, выйдя на площадь (благо она рядом). Оттуда же раздавался топот, который ещё больше заинтересовал мою и так любопытную душу. Пара поворотов и вина возникшего внимания показалась во всей красе.       Ну как же великолепно маршировал гвардейский полк! Синхронные шаги раздавались неким эхом по просторной, почти ничем не заставленной земле. Великолепны, нечего больше сказать. Все в кителях, в начищенных, чуть ли не сверкающих сапогах, с содрогающимися эполетами. К слову, не только я решила посмотреть на строй. Подле собралось множество лиц, глазеющих и на офицеров, и на рядом стоящих генералов. Ах да, возле находились ещё и пара гвардейцев явно выше всех идущих по званию, что было видно по отличающимся мундирам. Один был довольна старше другого: весь в морщинках; с унылым, опущенным взглядом, чуть сутулый. Странный, честно говоря. Второй же, как следовало ожидать, имел более приятную наружность, — всё по канонам жизни. Быстрые глаза молодого бегали то по рядам, то по скоплению людей, ничего не упуская из вида. В один момент они небрежно скользнули по моему лику, и мне внезапно показалось, что мужчина даже сконфузился (оттого пришла в замешательство), а на его бледноватых ланитах выступила приятная очам, но почти незаметная краснота. Что за необыкновенное диво. Однако очаровательный, право слово. 16 сентября Милейший что ни на есть генерал, которого как раз я вчера и видела на площади, повстречался мне уже сегодня утром, часов так в одиннадцать у Зимнего дворца, когда маменька с папенькой изволили окультурить свои души и выйти поглядеть на всеми восхвалённые достопримечательности Петербурга. Я, покручивая ручку белого зонта, еле волокла ногами мимо позолоченной кареты, из которой-то и вышел мужчина. Он сразу же, что весьма комично, увидал меня и, чуть встряхнув залежавшиеся на голове тёмные волосы, нервно вздохнул. В это время родители, похоже, чересчур интересуясь другой частью Императорского Эрмитажа, отошли и оставили нас, так сказать, tête-à-tête(хоть вокруг и было множество людей). Тот, словно прогнав неловкую завесу смущения между нами, слегка покачнулся и лёгкими, короткими шажками немного сократил расстояние. Тишина всё ещё парила. Её решились прервать лишь негромкие слова, быстро вылетевшие из уст генерала: — понравился ли вам, мадмуазель, марш по утру в минувшем дне? — его голос, который я слышала впервые, показался чрезмерно холодным и даже суровым, однако при этом бархатистым, приятно ласкающим ухо.       Вопрос почему-то совершенно не показался мне необычным, более того, наоборот, весьма логичным. Даже отсутствие приветствия никак не смутило. Я лишь отвесила лёгкий поклон в знак уважения (оно у меня присутствует ко всем людям), а после положительно ответила. клякса 20 сентября Ужас, ну какая же холодина; только ведь осень! Хорошо хотя бы Александр Христофорович душу греет. Он периодически глядел в моё оконце, выходящее как раз на дорогу, когда имел возможность проехать мимо нашей усадьбы (сама и дала кое-какую ориентировку о ней). Я же, сидя у подоконника, всегда улыбалась и радовалась его вниманию. Ну каков же обольститель женских сердец! В моменты его весьма редких проходов вдоль улицы я иногда могла услышать этот строгий, жёсткий, ледяной, пробирающий до костей, голос; но ставший за это короткое время таким родным, что отойти от немного распахнутого окна было не возможно (даже под риском схватить горячку). Но его поведение немного ранее было довольно-таки странным: отстранённый, холодный, будто нежелающий вести беседу. Но ныне, вроде, это изменилось, однако он всё ещё выглядит как некое воплощение гранита и льда. 23 сентября Ну прекраснейший же человек этот Александр! Всего-навсего пару дней назад я была о нём абсолютно нейтрального мнения, а сейчас же как оно переменилось! Чудо, не иначе. И ведь так манит только своим присутствием! это же каким нужно обладать обаянием. Ах, как же он приятен, учтив, красив.. Прелестны все его черты: и нос, кончик которого остёр, словно шашка; и глаза, следящие за всем и каждым; и губы, сложенные всегда в одну тонкую полоску, лишь иногда размыкающуюся; и очерченные скулы, двигающиеся при каждом его слове. Как же было приятно наблюдать за этими чуть угловатыми щеками, за устами, подрагивавшими в желании что-то мне вымолвить, за ним самим. Ничей голос за всю мою жизнь не заставлял так сильно мою душу трепетать и волноваться, как глас Бенкендорфа. Каждая буква из его рта проходило не только по ушам, но и по рукам, животу, спине, бёдрам, заставляя покрываться дрожью. Слишком жестоко. Но даже несмотря на все проблемы, появившиеся у нас в семье в Санкт-Петербурге, я безмерно рада, что мы поселились именно здесь. Да и маменька тоже в восторге, один лишь отец каждый день бубнит о том, как плох здешний воздух: «невозможно тут находиться. У меня все усы уже поникли!» — на это раздавался лишь хохот матери. — «тебе что, не нравится быть казаком? По-моему, это премиленько!» — «нравится, не нравится.. да ну вас!» — мужчина вновь махнул рукой, удаляясь из маленькой гостиной. Тогда мы остались лишь вдвоём. Рядом сидящая ещё пару раз что-то бормотала, однако я уже не слушала. Мысли, развязав крепкий узел с действительностью, упорхнули далеко-далеко, туда, где они обычно поселялись во время отхода ко сну — опять к грёзам о будущем дне, а точнее, о встрече с Александром, которую тот назначил у Юсуповском саду. Знать бы ещё где он. Да, я могла бы посчитать это резкое и прямолинейное предложение весьма бестактным, но ведь сама этого сердечно желала, потому не стала даже думать об отказе. 24 сентября Прелестный день начался с очень хорошего расположения моего духа, оттого даже ссориться со служанкой, которая совершенно забыла о просьбе вывесить и разгладить платье, не хотелось. Вся дума была занята не тем, чем надобно (как бы это неправильно не звучало). На языке крутилось не только имя генерала, но и то, которым он меня одарил в последнюю минуту нашей встречи. Почему же Аврора? Быть может, перепутал? Хотя, Александру с Авророй совсем не легко промахнуться. Надо бы спросить, ведь /На этом моменте повествование оборвалось./ — Аврора? Я, право, думал это понятно, — негромко молвил Бенкендорф, услышав мой вопрос, при этом, уменьшая довольно быстрый темп своих шагов. — Я хоть и просвещена в мифологию Древней Греции, но никакой схожести не могу найти. — Тонкий стан, женственность, красота, рост — всё говорит о вашей принадлежности к ней. Вы вечно прелестна, молода, румяна; не назвать вас ею — огромный грех и ошибка. В этой момент внутри всё сжалось с размер обручального кольца. Одни лишь его слова довели меня до такого наслаждения! Немыслимо! — Да вы Дон Жуан во плоти. — похоже, моя колкость изрядно смутила мужчину: он немного отвёл взор, скрепил руки за спиной сильнее и поджал губы, отчего они будто слились в одну тонкую нить. — Отчего же вы так считаете? Я, вроде, не слишком готов ради эротических удовольствий презреть нормы общественной морали. — ухмыльнувшись, ответила: — Он просто тоже имел привычку глаголить красивыми для дам речами. Однако, уверяю вас, это была лишь шутка, не более. Я не хотела задеть. — сразу оставив объяснение своей фразе, чуть даже растерялась. — Что вы, я понял. — тот покачал головой, — Вы меня никак не обидели. — и тут я выдохнула: возникло необъяснимое успокоение. Александр шагал плавно, слегка размашисто, позволяя себе это только сейчас, ведь в других случаях, когда я его видела, он шёл всегда строго и ровно. — Вы знакомы со здешними местами? — в голосе слышалась некая учтивость, ласковость, потому и внутри стало тепло. — Лишь с некоторыми. На Васильевском острове была да на некоторых площадях. — Я мог бы, конечно, провести вас по ним, и сделал бы это с приятной радостью, однако работа чрезвычайно кусается. — улыбнувшись, вдохновенно приподняла брови. — Ничего. Я даже сомневаюсь, что маменька бы отпустила. — А, к слову, вы до какого числа в Петербурге? — на лице Бенкендорфа выступило весьма странное выражение: капли разочарования в перемешку с мягкой надеждой. — Мы.. мы планируем остаться до весны, на самом деле. Потом отец желает отправиться в Кисловодск или же в Пятигорск. Воды повидать хочет. Ныне печень шалить начала. — И на долго ли собираетесь? — генерал опустил и так тоскливый зрак на землю, отчего безумно прелестных карих, чуть золотистых, глаз, переливающихся на заходящем солнце, почти не было видно. — Меня в это пока что не просвещали, к сожалению. — тот на секунду остановился, отчего рыжие листья под его ногами захрустели сильнее, но вскоре утихли. — В чём-то дело, Александр Христофорович? — Всё в порядке, Александра.. Александровна, — объект симпатии бросил заворожённый, туманный взгляд (который после сменился на какой-то восхищённый и влюблённый) на меня, а следом дополнил: — Задумался. Вечер подкрался совершенно незаметно, потому пришлось бежать со всех ног обратно домой, дабы маменька вновь не завела разговор о том, где же я была столь длительное время. Но вопросы всё-таки возникли (хоть и не о той теме, которой мне всячески хотелось избежать): — Сашенька, скажи мне, вот, ты сегодня была в городе.. — начала женщина. — замечала ли ты какие-нибудь достопримечательности иль рестораны, которые нам можно было бы посетить? — та, по своему обыкновению, почему-то всегда спрашивала те вещи, до которых мне совершенно не было дела. К слову, ответ на её странно поставленный вопрос так и не пришёлся на ум. Голова, как и писалось ранее, вновь забита не тем, чем надо. — И что, ты даже ужинать не изволишь? — в этот раз подал голос отец, чуть отходя от Лизоньки. — Кто ест мало – тот живёт много. Ибо.. — вилкой мы роем могилу себе, я это помню, Александра. Сто раз на дню это повторять не стоит. — продолжил до конца тот. И вновь вокруг полюбившаяся мне комната. Она и вправду очень неплоха. Холодный ветер через раму не пробирался, тепло от печи шло; всё как положено. 26 сентября Сегодня мы с папенькой ходили на приём к госпоже Никоновой. Эта многоуважаемая женщина смела поднять тему моего незамужества, когда она совершенно не должна была её волновать. Благо там не было матери. Она бы вновь захотела устроить мне счастливый брак. Я, конечно, понимаю сие её ярое желание, однако не поддерживаю. Не сплести семейные узы до 19 — не порок. Будто я хуже от этого стану. Странное же всё-таки это поколение. Вроде всё осмысляет, но ничего дельного делать и посоветовать не может. Слишком много старых порядков в головах их. К сожалению, я не имела даже одной минуты, чтобы подумать о завтрашнем дне. Только сейчас, к ночи, она появилась. Меньше чем через восемь часов под моим окном вновь пройдёт несколько строёв, во главе одного из которых и будет Александр, потому спать ложиться сейчас необходимо, иначе ведь просплю. Хорошо жить подле площади, всегда можно увидеть что-то. К слову, из-под родительской двери виднеется свет — ещё не почивали. Двенадцать часов, а они ещё за газетёнками. Главное, чтоб никто не вышел, иначе заметят моё бодрствование и тогда совсем несдобровать — заставят дома сидеть и музицировать, хотя я уже совсем не юна для этого. Сейчас надо бы действительно брак иметь, однако по своему выбору, а не по повелению матушки, мол, вон, Иван хороший юноша, пусть твоим женихом будет! Это как "Поди, Сашка, воды из колодца принеси да лапти надень". Надо же посидеть, подумать, поразмыслить. Или вовсе уйти в монастырь, обрезав косы? Какие там косы, шесть волосинок да и только. Дам обет безбрачия и всё, вопрос исчерпан, никто не будет ничего расспрашивать. Хотя нет, это чепуха какая-то. 27 сентября А ведь он, Александр, действительно проехался по этой улице. И в оконце взглянул, как и обещал. Ну какой же лёгкостью, глубиной и ласковостью были полны его очи. Это неописуемо. Даже тех нескольких секунд хватило, чтобы самые мелкие детали рассмотреть: голова была совсем слегка повёрнута в мою сторону, чтобы, по-видимому, не нарушать порядок и вид строя; уголки глаз приопущены; руки, прикрытые тёмными перчатками, крепко сжимали повод коричневого коня. Синий, с небольшим чёрным отливом мундир прекрасно сидел на мужчине, подчёркивая только достоинства молодой фигуры; эполеты потрясывались от каждого шага лошади, как и некоторые медали. Что же ещё может так очаровать деву и заворожить её взор, как такой великолепный, majestueux образ. Я припала лицом к стеклу, как только Бенкендорф скрылся за одной из колонн на крыльце, отчего на нём остались еле видные отпечатки пальцев и небольшой запотевший круг. Генерала больше не было видно. Появилась тоска, безумная тоска, которая присутствует и до сих пор, пока я корябаю пером эту жёлтую бумагу. 30 сентября Завтра уже пройдёт первый месяц осени! Немыслимо! Как же быстро время пролетело, в особенности рядом с Александром. Мы с ним виделись с момента последней моей записи почти что каждый день, но, к сожалению, через окно. Я больше не могу вспоминать о наших встречах лично — это слишком тягостно, ведь Бог лишь знает когда это в следующий раз повторится! Остаётся лишь опускать нежные (как замечала маменька) взгляды в пол да на фортепиано сухо играть. 6 октября Я люблю его. Всё во мне растет и вновь стремится к нему; зерно наливается живительным соком, ветер веет поверх стеблей, и они шумят, как большие крылья. Частицы души шуршат и бьются при одной мысли об Александре.       Пусть он обнимет меня покрепче, пожалуйста. Иногда мне даже страшно от полноты своих чувств. Это в одно время прекрасно, а в другое ужасно. Никак не объяснить. В нём нет никакого кокетства, его суждения хоть и резки, но понятны и очень близки мне. Нынешним вечером, когда солнце зашло за горизонт, а улицы полностью покрылись мраком (что даже фонари не полностью всё освещали), я осмелилась выйти из дома без сопровождения, да и в принципе не оповестив никого об этом. И вновь встреча. С ним. В том же месте. Как же тогда в груди затягивался узел! Боже, так это неописуемо! Он становился крепче, пробираясь ещё ниже, к животу. Странное, однако, чувство. Как только я завернула за угол, который являлся выходом на другую улицу, более освещённую, но менее людную, то в миг остановилась, вдыхая-выдыхая холодный воздух от пробирающего внутренности волнения. Такое rendez-vous несколько раз уже проходило, но я всё ещё не могла спокойно реагировать на присутствие Александра. Похоже, я на пламенные речи только на бумаге и готова, раз при личной встрече ничерта пролепетать не могу. Где же моя былая гордость и бесстрашие? Но, на самом деле, через пару минут становится намного легче: взбудораженные чувства слегка утихают, и на место нетерпеливому напряжению приходит какой-никакой покой, восторг и удовлетворение от свидания. — Алекс, вы.. — как и было принято в нынешних порядках, мужчина поклонился, при этом довольно глубоко. — дьявольски красивы. — глаза того сверкнули чем-то страстным, влюбчивым, а следом опустились по мне вниз, оглядывая, видимо, наряд, который, попросту говоря, не был чрезмерно особенным. Лицо сразу же вспыхнуло, а на щеках будто заколол мороз, хотя сама по себе я не чувствовала стужи. — Благодарю. — опустив глаза, резко выдохнула. Хорошо людей никаких не было. — Мне очень приятно, что уже несколько дней вам удаётся проводить вечер..avec moi. — было довольно непривычно откровенничать, потому речь, а точнее, пробелы между словами, были очень до́лги. — Потому хочу сказать спасибо и за это. С вашей службой не каждый сможет это позволить. Как мне знается, там много бумажной работы. — Она тоже, конечно, имеется, но в основном я же занимаюсь сыском: веду дознание и поиск лиц. А там долго держать перо не надо, только если требуется вести какой-либо учёт. — внезапно он словно опомнился и быстро сменил тему повествования. — Не стоит благодарности, très chère Alexandra. Ради вас я хоть на эшафот пойду. — раскрыв рот шире вымолвила: — откуда у вас только такие мысли? Какой эшафот, Саша? — одно слово и Бенкендорфа передёрнуло. Очи его заморгали, засверкали, как мелкие бриллианты, немного забегали. Делая шаг ближе (по-видимому, осмелев), подняла голову, дабы ещё ближе взглянуть на премилое лицо генерала. Внутри всё ещё горело и билось, и вместе с этим росло желание. Притом отнюдь не невинное. Я ведь уже не младая девица — как уже писалось — и могу понять сие чувство. Александр пару секунд просто молчал, не прерывая взор. Я улыбнулась. Жаркий, такой трепетный и влажный поцелуй остался на губах моих. А после ещё, ещё и ещё, только уже в другие части лика: в щёки, в скулы, в лоб. Иногда я даже непроизвольно поворачивала его, подставляясь ласкам.       Сердце приятно сжималось, причём так, как никогда раньше. Само позволение, что я дала себе и мужчине, раскрепощало ещё больше. Наслаждение перелилось через край. Да, я больше не боялась «опозориться» пред ним, однако смущение всё-таки добралось до меня и заключило в свои цепи, потому вскоре ланиты запылали сильнее, а в груди (а, может, чуть ниже; тогда это было несильно важно) возникло приятнейшее ощущение затягивающихся лент или крепких узлов. Положив ладони на грудь возлюбленного, стиснула между пальцами верхнюю одежду. Никакого принижения с помощью действий Александра не было, только большое влияние. Я никогда никому не позволяла господствовать над собою, однако данный человек был.. исключением. Само осознание того, кем он является, доводило до приятного содрогания сердца и души. Невыносимое упоение расплывалось по душе, словно пломбир по фарфоровой чаше от солнца. Персты Бенкендорфа проникли под полушубок и прикоснулись к боку, оставляя обжигающие отпечатки. — Александр, вы невыносимы. Настолько заставить оробеть даму — недопустимо. — Вы, Алекс, не дама, а мадмуазель, но даже несмотря на это, я с вами согласен. — Но всё равно продолжите? — встав на носки так, что невысокий каблук оторвался от земли, ненароком обдала скулу мужчины тёплым дыханием. Последовало молчание. В какой-то степени это даже было интимно. Mais comment puis-je écrire à ce sujet? C'est impardonnable pour une fille. И нежность взмыла во мне, и любовь. Глядя краешком глаза на мужчину, я не могла удержать в себе мысли о сравнении генерала с котом, который до жути жаждет ласки. Однако это совершенно не сочеталось с его хладностью ума, чёткостью и небезрассудностью действий, а также отсутствию явной нужды в.. духовной привязанности? Все нежности, которые он отдавал мне, были на столько приятны и неожиданны (хотя они были и ранее), что становилось очень тяжело молвить даже простые слова. Желание и трепет душили. — Добродушная Александра Александровна, — прервав дребезжащую тишину, пролепетал тот, — будьте моей женой, согласитесь на моё счастье. — в словах не слышалась сильная серьёзность, больше было похоже на комплимент, однако лицо мужчины выражало полную строгость и глубокомыслие. Нет ни улыбки, ни ухмылки, ни раскрытых от предвкушения глаз; только взгляд был лёгок. — ну какой женой, Сашенька. — с искренним непониманием серьёзности любовника проговорила я. Было тяжело произносить последующие слова, ведь с меняющимися эмоциями Александра менялось и состояние внутри меня. — Я, конечно, не прочь, но считаю сие весьма поспешным предложением. Я безудержно люблю вас, однако, прошу, потерпите ещё немного. — с огромной нежностью прильнув грудью к крепкому стану мужчины, услышала: — Вам надобно думать? — прижавши ладони под тёплой одеждой к друг другу, выдохнула. Изо рта небольшими клубами вылетел беловатый пар, задевая наши лица и возвышаясь высоко вверх, к небу, где сверкали жёлтые, похожие на искры, звёзды, что иногда отражались в очах воздыхателя. Милейше. Кивнув, мимолётно прикусила губу. — Вы же не будете таить на меня обиду за это? — Что вы, Алекс. Я уже говорил, что у меня нет привычки оскорбляться. — он переложил пясти сначала на мои плечи, совсем слегка их касаясь, а следом дотронулся до спины, стискивая в жарких объятиях. — Быть может, завтра вы сможете прийти ко мне в дом? Я поставлю самовар, мы могли бы чаю выпить. — с какой-то невиданной ранее робостью спросила, подняв лик. — А ваши родители? — А что они? Мама́ и папа́ уезжают на бал следующим вечером, дома остаёмся лишь мы с Лизой, но она не будет против, да и не расскажет никому о приходе.. гостя. — Бенкендорф лишь удовлетворённо промычал. — А вы не простудите свои кости в такой холод? — спустя нескольких минут молчания, саркастически выпалила я. — Дерзости у вас, право, хоть отнимай.

Вскоре мы разошлись.

Матушка обычно проводила своё свободное время в отдалённой (относительно моей комнаты) спальне, примеряя платьица, которые, к сожалению, в основном не соответствовали её летам; а отец привычно сидел подле кухонного стола, разговаривая с Лизой. Так было и сейчас. Прокравшись по стене до коридора, ведущего к моей двери, периодически невольно проводила и похлопывала холодными ладонями по горящим щекам, да и по разгорячённому лицу в принципе. Нельзя было попасться никому на глаза в таком виде. Хоть с момента расставания прошло уже более часа, но на губах моих всё ещё звучит тот сладостный, однако до боли печальный поцелуй, которым наградил Александр. 7 октября В 6 часов родители должны уйти. В голове уже вызревает хоть и весьма неправильная в моральном плане, но довольно действенная мысль. Целый день маменька меня уговаривала пойти с ними, однако, имея планы, постоянно отговаривалась. Но её это никак не брало и, по-видимому, придётся позже сослаться на ужасное самочувствие. Я не могу пропустить встречу. Душевный настрой был положительным с самого утра, однако к обеду он стал сменяться более меланхоличным, непонятным. Может, осеняя тоска так повлияла, а может, переволновалась перед будущим вечером. Пару минут назад Лиза передала родителям о моём сильном "недуге" из-за которого я не пойду на бал (странно, конечно, что никто из них не зашёл проверить, но это даже к лучшему), а после вновь зашла ко мне. В это время послышался глухой хлопок входной двери. — Александра.. — наполненная предвкушением и нетерпением, невольно перебила служанку, желая поскорее рассказать о госте. — Лизонька, дорогая, не могла бы ты сегодня к вечеру самовар заварить да сливки достать, — она многозначительно подняла бровь. — разумеется, Александра Александровна. Вы желали бы гостя принять? — замнувшись, чуть повела глазами. Слишком вопрос был в точку. — Да, но только ты должна понимать, маменька с папенькой не должны будут об этом узнать. Человек это образованный и воспитанный, усадьбу портить и разносить не станет. — Бога ради, не беспокойтеся, рот мой на замке. — театрально проведя сомкнутыми пальцами по губам, та "отшвырнула" их. — Благодарю. — тихо вымолвив, вновь перевела взор на листы, на которых я всё это и излагаю. Однако дева не собиралась уходить, потому стояла в дверном проёме, чего-то ожидая. — Что-то нужно, Lizon? — в основном я предпочитала употреблять немецкий, но некий французский манер всё-таки иногда прослеживался в моей речи. — Нет-нет, ничего.. Просто хотела спросить следует ли мне быть подле вас во время визита того человека? Или же стоит поухаживать и удалиться? И в тот момент возникли немного личные, даже несколько интимные мысли. Как же надобно поступить? С одной стороны это как-то ненормативно оставаться наедине (хотя такое уже было, и не раз), а с другой сия удача была ужас как на руку. — Ты.. Ты можешь удалиться. Время близилось уже к ночи, когда Александр всё-таки изволил прийти. — Саша́.. вы припозднились. — Je suis désolé, mon amour, — как на французском заговорил, боже! Держите меня семеро! До сих пор в ушах эхом раздаются те слова, что произнёс мужчина, а в голове остаётся некий осадок, который совсем не могу описать. — j'ai couru de toutes mes jambes. Мы прошли на кухню. Приятный хвойный, слегка чайный аромат попал в нос, окутал лёгкие, а после и мозг, одурманивая. Глаза будто помутнели, позволяя всецело погрузиться в безмятежность и поддаться некоторому искушению, которое возникло сразу же после прихода генерала. — Ох, добрый вечер, сударь. — Лиза, внезапно зашедшая в комнату, только заметила Бенкендорфа, оттого слегка растерялась и следом почтительно поклонилась, задавая вопрос, который постоянно задавала гостям: — Как вы добрались? Гладкой ли была дорога? — Всё в порядке, благодарю. — в моменте даже показалось, что он весьма удивлён любопытностью девушки, но умолчал об этом. — Creme? — придвинула небольшой кувшин к возлюбленному. — Nein danke, Sonnenschein. — последние слова выпали изо рта мужчины словно непроизвольно, привычно, потому я вновь взглянула на него, только теперь с большей нежностью и сердечностью. — Как же вы только находите на встречи время? — опустив взор на одежду генерала, что даже вечером, после службы, была выглажена и расправлена, дополнила: — Вы постоянно одеты в броню долга перед Отечеством, до нашего сближения вовсе не могли даже отвлечься и.. я рада, что есть какие-то изменения. Он молчал, однако это была не такая тишина, какая возникает при сержении или печали, а такая, какая появляется когда в голове столько слов, а рот ничего сказать не может. Бенкендорф ласково скользнул взором по моему лицу. Светлое чувство будто озарило мою душу, пробиваясь сквозь грудную клетку наружу. Я прильнула ближе, трепетно проговаривая: — Я вас до боли люблю, — поцелуй прозвучал на губах даже больше ожидаемо, чем нежданно. Размашистый, горячий, полный любви и нежности. В то же время мужчина переложил свою ранее заведённую за спину руку на моё плечо, слегка сжимая и вскоре переползая ею на оголённую шею. Холодные персты генерала аккуратно прошлись позади ушной раковины, очерчивая кость, а следом и по ямке за мочкой; кожа в миг покрылась мурашками. Сминая и лаская уста, Александр периодически гладил бархатистыми руками (а точнее, лишь их частью) лицо, касаясь моих скул, подбородка, линии челюсти, лба; в общем, всего, что только попадётся. Вскоре я отстранилась. — Саша.. Саша́! — только имя мужчины удалось промолвить до того, как он снова притянул к себе, дотрагиваясь губами до края моего рта. Проклятое стеснение пролезло сквозь рассудок и заполонило разум. Щёки загорелись, выдавая его, голова непроизвольно поплыла в сторону, а изнутри вырвался звучный выдох. — Вам утром на работу, Александр, а уже двенадцатый час. — И пусть. — глубокий, слегка хрипловатый глас Бенкендорфа словно обцеловывал не только уши, но и грудь со станом в целом. — Вправду? А что же скажут ваши сослуживцы? Император? — Похвалит. — я засмеялась, утыкаясь кончиком носа в уже неприкрытую одеждой ключицу мужчины. — Чем больше я трудностей встречаю, тем пуще желание быть с вами становилось непреодолимым. — Как вы быстро перескочили на другую тему. — приподняв голову, заметила, как бледноватая кожа лица генерала, ранее холодная, словно Нева в студёную зимнюю пору, покрылась приятным глазу, слабым, нежным румянцем. Улыбнувшись, свела брови к переносице от умиления. Уста Бенкендорфа прошлись по плечу, с напором, но аккуратно касаясь каждого обнажённого места. — Ну что вы!.. — Алекс, прошу вас, — мужчина сам не закончил свою мысль, как вновь ввязал меня в пылкий поцелуй. Глухие стоны (хотя, скорее, звучные выдохи) вырывались изо рта совершенно непроизвольно, отчего вечно краснела. Снова пал рукав наряда, оголяя часть груди и спины. Последовало моё тихое оханье. Сколько же, однако, затем шло ласк и разговоров? не сосчитать. Описывать их нет смысла. 10 октября Мыслей до жути много. Их я даже не успеваю записывать, однако храню под сердцем бережно и аккуратно, стараясь сохранить на бесконечно долгое время. Несмотря на всё желание хоть на миг посмотреть в глаза возлюбленного, последние пара дней прошли без каких-либо встреч. Я писала ему, в тайне от родителей передавая через Лизу письма, в которых подробно расписывала терзающие изнутри суждения или прошедший вечер; ответы же приходили в основном под ночь, потому отходила ко сну в очень поздние часы, что иногда приводило к болям в голове. Но не страшно. 15 октября Любовь маскируется под нечто другое, пока её корни не достигнут дна души и недуг не станет неизлечимым. В итоге она достигла и моего дна. До этого момента мы сохраняем легкомыслие — нам кажется, мы всего-то навсего встретили забавное существо, и оно развлекает нас, погружая на время в веселую беззаботность. Только потом, когда выясняется, что никто другой в мире не способен вызвать в нас эту простейшую химическую реакцию, мы понимаем, в какую западню попали. Янтарные от сияющего солнца дни тянулись долго-долго, не позволяя расслабиться и освободить думу от мыслей о будущем, женитьбе, которая всё-таки должна произойти в моей жизни, да скороприближающейся зиме. Сколько балов здесь, в Петербурге, или там, ранее, в Москве, не посещала, никто свататься так и не шёл. Чувства тогда были какими-то неестественными; вспомнить их сложно. Я не ощущала себя какой-то невзрачной или неказистой, однако во всяком случае было неприятно. Лишь в столице я обрела человека, которого была готова лелеять и любить, а он, в свою очередь, совершал это в ответ.       До ужаса сложно не общаться с возлюбленным, не перекинуться хотя бы парой слов. Взмывает внутри такая светлая нежность и любовь, что трудно остановиться думать. 20 октября Сегодня после обедни маменька погнала нас вдвоём с Лизонькой на базар, приговаривая, чтобы ходили подольше, ведь должны были прийти важные гости, и нам не следует ошиваться подле них. Будто дети несмышлённые. Хотя странно, что она выпроводила и служанку. — Александра.. Александра Александровна! — повысила голос девушка, теребя меня за рукав лёгкой шубы и выводя из переполняющих голову мыслей. — М? — Чаю откушать не желаете? Здесь, вон, самовар поставили да разливают всем, кто просит. — покачав головой, ответила: — Можно. Отойдя от Лизы к противоположной стороне улицы, осматривала лежащие на прилавке ковры да некоторую одежду. — Бери-бери, милая. — промолвил стоящий сбоку продавец, с которым не было никакого желания говорить. Сделав полшага в сторону, подняла взор. И тут я опешила. Галдёж, издаваемый людьми со всех сторон, будто утих, а очи больше ничего не видели, кроме него. Бенкендорф, стоя возле закончившегося в длину дома с плоским чемоданчиком в одной руке, в другой то раскрывал, то просто рассматривал желтоватую шкатулку. Его статная, великолепно высеченная фигура; строгое, серьезное лицо; чёткие движения будто цепями приковали мой и так растерянный взгляд к себе, однако народ, двигающийся перед лицом, словно стадо баранов, постоянно перекрывал обзор, заставляя метаться из стороны в сторону, дабы не упустить мужчину. Возлюбленный, закрыв сверкающую, маленькую позолоченную табакерку с характерным негромким стуком, убрал её во внутренний карман тёплой тёмно-синей шинели, что висела на его широких плечах, и следом выдохнул. Осенний, зябкий ветер, с которым октябрь вторгся в наши жизни ещё две недели назад, приподнял его тёмные волосы, растрёпывая. Хотелось лишь просто увидеться с ним. Чуть смущённо взглянув на служанку, к которой быстро подошла, вымолвила: — Лиз, подожди меня здесь. — та, переполняясь недовольством от стояния в очереди, лениво подняла голову, а после кивнула. — Да-да, конечно.. — я, поджав губы, улыбнулась. Идя медленными, неширокими шагами, дабы избежать столкновения с кем-либо, вскоре дошла до угла. — Османские сигарки курим, да? — спокойный взгляд мужчины сменился: теперь в нём мерцала неожиданность. — Ни в коем случае, Александра Александровна. — фамильярность в виде сокращения имени между людьми, нескреплёнными узами брака, была сейчас и вправду неуместна, — она не принята в обществе. — Табакерка имела желание сломаться. — объяснился он. — Старая? — Нет. И пяти лет не прошло; приобрёл после войны. Края глаз возлюбленного опустились, выражая радость встречи, а уста раскрылись в желании что-либо сказать. Это зрелище возродило ту нежность, которая ни к кому не проявлялась последние несколько дней, аls unsere treffen nicht stattgefunden haben. — Вы куда-то торопитесь? — несколько робко пробубнила, царапая ногтем большого пальца ручку плетёной корзины. — Иду в канцелярию, однако не спешу. — удовлетворение вспорхнуло с моей души, следом легко садясь на нос, — на лице непроизвольно возникло счастье. — Я рада, что мы, хоть и случайно, но встретились.. — тихо, чтоб только генерал услышал, вымолвила я, следом воткнув взор в землю. — А я-то и подавно. Ах, как же хотелось прикоснуться хоть раз; ужасное, томительное ожидание, которое, скорее всего, благоприятным концом не обернётся. 30 октября Мама, по моей же глупости и неосторожности, чуть не нашла сие записи, отчего пришлось неделю прятать его под матрасом кровати, ничего не записывая.       В тот момент, когда она потянулась к этому проклятому ящику и даже открыла его, сердце моё будто перестало биться, а кровь в венах литься. Теперь я буду предусмотрительнее. 1 ноября Встреч не было уже долгое-долгое время, однако письма всё также отправляются и принимаются. «Как часто перечитываю я ваши строки! Как я прижимаю их к сердцу! Слёзы наворачиваются сами, непроизвольно. Никогда не думала, что буду кем-то доведена до такого критического состояния любви.»

— писала я сегодня ранним утром Александру. Но, конечно, не только эти строки, что записаны здесь.

«...я давно уже не представляю своё счастье себе иначе, чем в вашем образе. Недавно еще я думал, что горячо люблю, но с тех пор как увидел вновь, тогда, на улице, чувствую, что люблю вас еще в тысячу раз больше. Командовать полком невозможно — вся голова забита вами. Иногда я корю себя за столь большую откровенность.»

— писал он в ответ.

5 ноября Отец, вечно хохочущий, разговорчивый и иногда занудствующий, сегодня был в ужасном состоянии: молчалив, скуп на эмоции, сердит. Видно, вновь печень болит. Внезапно из-за этого я обо всём забыла. Ни разу за день не вспомнила о возлюбленном. 8 ноября Сегодня отложила письма Бенкендорфа, а после ненароком забыла. Это странно. Старалась ведь ранее отвечать в момент, как только Лиза передаст их, а сейчас они могут пролежать до самого утра следующего дня. Бранила себя за это, чувствовала вину, однако что-то не давало покоя и оттого не садилась писать ответ. 10 ноября Накануне произошёл визит семьи Нестеровых в нашу усадьбу, во время которого я вышла из комнаты лишь на четверть часа, следом вернувшись обратно. Странно. Не было никакого желания находится рядом с чужими людьми, и даже с родителями. Что-то будто переломилось во мне в недавнюю пору, однако не знаю что и почему. Не желаю никого видеть и слышать. Может, это из-за чрезмерных мыслей? Это началось несколько дней назад, когда я задумалась о возлюбленном до неприятной боли в животе, после чего моя чувствительность как-то переменилась. Надеюсь это пройдёт. Однако я не хочу, чтоб так было. Не хочу, чтоб что-то менялось. 17 ноября Ничего не происходит, но всё мне мерзко. Листья, что опали с деревьев и бились о моё окно; склоняющиеся над крышей ветви клёна; иней, возникающий по утрам — абсолютно всё вводило в бешенство. Я не могла думать ни о чём, кроме съедающих изнутри мыслей о предположительно приходящем равнодушие к Александру. Однако не смею так прямо сказать, что это именно оно.       Вдобавок ещё и родители стали чужими, как никогда раньше. Я читаю каждое приходящее письмо генерала и хоть и чувствую появляющийся трепет, однако не могу понять от чего он. Где то, что я так яро назвала любовью? 20 ноября Писала письмо Бенкендорфу. Чрезвычайно недовольно им. Уже разучилась красиво писать, но, благо, смысл текста от этого не меняется. Хотя там и меняться нечему, даже десяти предложений нет: «Доброго утра, милейший Александр. Спешу сообщить вам, что сегодняшнее свидания может и не случиться: я, слезая с повозки, была неаккуратна, оттого по случайности повредила руку. Благодарю вас за приглашение, но, к сожалению, придётся отказаться. Прошу меня извинить.                                     Всегда ваша,                                                 Александра» Ещё никогда я настолько сильно не презирала себя. Это немыслимо. Можно ли так нагло лгать человеку, тем более, горячо любимому? Оказывается, можно. Я не могу объяснить своё поведение и поступок, а потому не могу даже понять правильно ли сделала, написав сие письмо. Однако уж ничего не предпринять, оно отправлено менее чем десять минут назад. Какая презренная дура! Обещала ведь ему! 24 ноября Некоторая лихорадка одолела меня в сей вечер. Вместе с ней пришли и необоснованные, противные слёзы. Я не знаю что со мной происходит. Не ем, толком не сплю, не разговариваю, не пишу. Полчаса назад заходила Лиза. Пеклась о моём состоянии. — Александра Александровна, вы.. в порядке? Не кушаете ничего, выходить отказываетесь. Наталья Ивановна волнуется. — лежа головой к окну, то бишь спиной к служанке, вымолвила: — Не имею желания. Так и передай. — непривычная хрипота возникла в голосе. Послышался тихий скрип двери, а следом и её закрытие. Зарыдала. Любви нет совершенно. Я её не чувствую. 28 ноября Снился сон. Александр возник даже в нём. На чистом, выглаженном мундире сверкали серебряным сиянием пуговицы, как это было и на яву, когда мы виделись; а аксельбант мелькал перед глазами. Я ненавижу себя за это равнодушие. Может, всё-таки следует возобновить встречи и тогда всё переменится? Когда я пытаюсь вспомнить Сашу таким, каким он был раньше, когда у меня ещё не было такой мерзкой холодности, то вспоминаю лишь его глубокие, карие глаза, всегда глядящие с нежной добротой, некоторые родинки на шее его и руки, которые так часто ласкали меня. Даже в том сне его очи сверкали ярче звёзд. 30 ноября Ужасный день. Стоя возле той же стены, где в начале месяца проходили наши rendez-vous, ожидала мужчину. Холодный ветер обвил все мои части тела, после чего стал словно сжимать всё, ломая кости. Сложно описать. Вскоре позади послышались негромкие, но такие знакомые шаги. — Алекс.. — шёпот пришёлся прямиком в ухо, однако не вызвал абсолютно ничего, никаких эмоций. — Саша, — повернувшись, совсем потеряла дар речи. Не могла сказать ни слова. Вновь поцелуи. Да, они всё так же сладостны и даже приятны, однако весьма странны. Звучный выдох генерала взбудоражил мой ум и душу, однако не со стороны страсти. Корю себя за это. — Как вы? — вымолвил Александр, пред этим ласково дотронувшись губами до линии моей челюсти. — В порядке.. — уткнувшись носом в воротник мундира, прерывисто выдохнула и чуть ли не всхлипнула. — Вы так исхудали.. Тот прижался ближе и аккуратно, не позволяя себе лишнего, обвил руками мою спину, спускаясь ладонями ниже. Слегка откинув голову, оголила от шали шею, позволяя устам Бенкендорфа пройтись и по ней, оставляя влажные следы. Взъерошив перстами его волосы, оттянула их, на что послышалось приглушённое мычание. Я старалась отдаться вожделению, любви, нежности, однако не могла: я воображала эти чувства. И вроде вижу их, но словно через слёзы: смутно. Уже было странно непривычно, даже дурно (в плане душевного состояния) принимать все ласки. Генерал словно почувствовал моё волнение. Прильнув головой к плечу мужчины, вдохнула недышащим носом, издавая свойственное шмыганье на что тот встрепенулся и, отстранившись, промолвил: — В чём.. в чём дело, mon cher? Вас что-то тревожит? Я взглянула стеклянными глазами на лицо Александра, — Я.. я больше не могу. — беспокойство возникла в очах его. — Мне больно! Больно оттого, что я не имею возможности ответить вам ныне взаимностью! Я не знаю что произошло.. Мне очень тягостно, ведь я знаю, что ваша необъятная любовь ко мне расцветает с каждым днём. Но я больше не испытываю те чувства, что переживала ранее, однако во мне всё ещё живёт та привязанность к вам, нежность и уважение. Я благодарна вам за то, что вы умилостивили своё ледяное сердце ко мне. Будто зимний, чуть сырой ветер залез под одежду, потому невольно содрогнулись плечи, а следом по ланитам полились жгучие, словно неиссякаемые слёзы. — Перестала ли я вам симпатизировать и восхищаться вами? Нет. Вы не изменились и не изменилась я. Изменилось одно: моя болевая сосредоточенность на вас. Вы не перестали существовать для меня, однако мой час с вами кончен. Слишком радикальные слова. Мужчина потух. Его лицо стало нечитаемым.       Во мне всё рушилось: все принципы, все воспоминания, всё мировоззрение и понимание. Я слаба перед ним, уязвима, как перевёрнутая на спину извивающаяся змея, как только-только родившийся слепой котёнок. — Будь у меня несколько жизней, — разрывая звенящую, ледяную тишину, произнёс генерал. — я бы всё равно выбрал бы ту, где есть вы. Даже при таком.. раскладе. Ненавижу себя. Ужасно. Необъяснимо. Немыслимо. Чудовищно. Кинжал холодного молчания его ударил в мою грудь. Слёзы лились и лились. — Вы ещё любите меня? — подняв опухшие, покрасневшие от рыдания глаза, спросила я. — Конечно, — тихий, совсем безжизненный голос прогремел, словно гром, по этой широкой, но будто с сужающимися стенами улице. Как никогда яркие, глубокие, карие очи генерала давно уже не отражали никаких чувств или эмоций. Они стали такими, какими были в нашу первую-первую встречу — холодными. — Зря. — пролив последнее, такое горькое для нас обоих, мучительное слово, я медленно развернулась и в миг скрылась за углом. 13 декабря Я осталась совсем без чувств. Опустошённая и больная. Мертвенная бледность на лице ещё больше подчеркивалась белым, недавно выпавшим снегом, а круги под глазами контрастировали с нею. Был парад, посвященный приближающемуся рождеству. Я видела его там. Выслеживала взглядом, не отводя его ни на секунду и надеясь, что он тоже взглянет, ведь чувствовала, что заметил. Не знаю чем я руководствовалась, когда начинала метать взоры. Был миг, когда зраки всё-таки пересекнулись. Однако это ещё больше меня ввело в печаль, горе и отчаяние, — глаза Бенкендорфа были полны равнодушия, суровости и холодности. 20 декабря Уезжаем в Пятигорск. Число никакое. Месяца не помню. Утром я с ужасом осознала то, что до сих пор не могла принять: мне стало ясно сколь многое я утратила. И я осознала, что стою на краю пропасти. Дневник веду я уже более двух лет, но прошлыми месяцами занята лишь четверть тетради. Самое большое место выделено под сентябрь, октябрь и ноябрь нынешнего года. Я сожгу его к чёртовой матери.