ничего не было

      Море шумело. Голоса вокруг шумели. Чайки кричали, как умалишенные. Друзья что-то обсуждали за столом, пока ждали десерт и пили вино. Говорили наперебой. Стекло звенело, террасная доска скрипела под множеством ног. Ветер иногда бил в лицо неприветливо, иногда нежно поглаживал.       Море. Море ласкало берег, пенилось, вздыхало, шептало что-то. Море шумело, а Юнги что? Юнги ничего не слышал, не замечал, пропадая в своих мыслях. Из этого темного омута его вытаскивал наружу только один яркий, звонкий смех, и взгляд сразу обращался на него — как он кривился, как падал на Тэхена, как закрывал лицо своей чудной мягкой ладонью с кольцами на трех пальцах. Звенел ими намеренно громко, когда брал бокал, но весь затихал, когда пил вино большими глотками.       Чимин сидел на фоне моря, Тэхен и Хоби тоже, но их Юнги не видел, только того, кто светился от счастья, улыбался и болтал без умолку. Его блестящий взгляд обводил каждого за столом, на каждом задерживался, кроме одного.       «Ты никогда мне в глаза не смотришь!» — сказал Чимин однажды, и вскоре перестал пытаться. Не хочешь — как хочешь. Юнги говорил причину не раз, даже во всеуслышание, но этого было недостаточно. Иногда он думал, может быть, не те слова? Может быть, нужно было сказать что-то еще, но он, тот, кто любое свое чувство мог облечь в тексты песен и саму музыку, все никак не находил нужных слов для одного единственного человека.       А теперь и вовсе поезд его давным-давно ушел. Юнги тоже перестал пытаться. Еще несколько лет назад. И едва ли это что-то изменило. Он в итоге все эти годы просто оставался рядом, просто что-то делал, выражая чувства по крохам, незаметным и незначительным на фоне яркой жизни, полной событий и других людей.       Юнги был рядом, и это было удобно. Чимину скучно — поговори со мной два часа по телефону посреди ночи — Юнги поговорит. У Чимина возникла проблема — помоги мне — Юнги поможет. Чимину одиноко — приезжай ко мне в три утра и сыграй на гитаре — Юнги приедет и сыграет все, что он захочет. Чимину грустно и он считает себя снова некрасивым — Юнги обязательно скажет ему, что он лучше всех на свете, и его короткая челка ему идет точно также, как та любимая длина и блонд, что были до армии. И взамен Юнги ничего не попросит, ему будет достаточно «спасибо, Шуга-хен».       Оно очень мягкое, это «спасибо», теплое и нежное, хоть и значит для них совершенно разное, а для Чимина порой и вовсе ничего.       Группа и общая работа связали их жизни накрепко, но все же у каждого она так и осталась своя. Одна, одинокая. У Юнги во всяком случае. Учитывая количество дел, загруженное расписание, которое стало таким снова после окончания службы, это не было проблемой. Время всегда утекало сквозь пальцы, его часто не хватало, чтобы подумать о своем сердце достаточно долго, чтобы увидеть, что с ним происходит.       И все-таки порой что-то случалось, и весь привычный порядок вещей ломался. Равновесие было очень хрупким, и будь Юнги жестче, смелее, он бы не позволил ему нарушаться.       Это плохо влияло на работу, это было рискованно, кто-то мог узнать, увидеть. Одно фото плохого качества, снятое на тапок в ночи, могло с легкостью разрушить все, что они семеро, что вся компания строили столько лет. Нельзя было, конечно. Но Юнги позволял этому случаться, потому что любил.       Хен должен был сказать «нет» тогда, в первый раз, чтобы раз и навсегда закрыть эту дверь, но хен оказался абсолютно бессилен перед пьяной улыбкой, перед румянцем на щеках, перед искорками в глазах. Чимин очаровал его задолго до того, как Юнги позволил себе встретиться с ним взглядом на долгие пять секунд, перечеркнувших всю его жизнь. А потом еще раз заново, когда Чимин всего лишь тихо вздохнул от прикосновения.       Хотя оно было другим, особенным и непозволительным. Они тогда готовились к релизу альбома, начиналась новая эра, и все были на нервах. Юнги из-за этого плохо спал, бесконечно пил кофе и ходил по кругу в своей студии, а Чимин напивался пивом и соджу каждый вечер и доставал всех вокруг, потому что от волнения ему всегда нужно было с кем-то говорить. К Юнги он тогда пришел всего один раз, в ночь перед релизом, и болтать не хотел. Ему нужно было другое — выпустить пар.       Чимин ввалился в студию, как к себе домой, взъерошенный, запыхавшийся от подъема по лестнице, с полупустой бутылкой соджу. От него несло за километр, его шатало в стороны, язык во рту еле ворочался, и все равно каким-то образом он был красивым в тот момент. И так вздыхал, чуть улыбаясь, хотя с пухлых губ срывались совершенно уродливые слова.       — Блять, опять лифт этот… сука, его починят… нормально, блять, или нет?!       Юнги пришлось придержать его, а потом заставить сесть на диван, чтобы он не сломал ничего ни себе, ни в комнате.       — Чимин, зачем ты приперся, если стоять не можешь?       — А мне к хену нельзя зайти? — пролепетал он и захихикал. — Тэхен-и меня выгнал, Шуга-хен тоже выгонит? За что?       — Вызову тебе такси…       И Юнги уже достал телефон, чтобы сделать это, потому что пьяный Чимин был безопасным для всех вокруг и для себя самого только дома в кровати. Но он вскочил, будто протрезвел за секунду, и выхватил телефон из рук.       — Нет! — выпалил упрямо и отскочил, впечатавшись в стену.       — Никаких нет, ты себя не контролируешь уже.       — Неправда!       Чимин спрятал телефон за спину и довольно улыбнулся, потому что Юнги не решился подходить слишком близко и отбирать его, наоборот сделал вид, что его вообще ничего не волнует и вернулся за стол.       — Как хочешь, сиди тут хоть до утра, только соджу на диван не разлей.       Хотел бы притвориться, что занят, работает, но уж больно подозрительно Чимин притих. А потом послышалось шуршание. Юнги игнорировал это, пока не услышал хитрый смех.       Чимин рылся в его тумбочке, разворошил все аккуратно сложенные провода, вытащил тетради и блокноты и из самых недр выудил то, что никто не должен был видеть.       — Оу, Шуга-хен! Это же то, о чем я думаю?! — все хихикал он, рассматривая этикетку на тюбике. — Да ну, ты шутишь! Еще и капучино?!       Он открыл, понюхал и от смеха упал на бок на диване. Юнги не мог ни двинуться, ни вдохнуть, чувствуя, как уши полыхают.       — Положи на место, — сказал холодно, строго, и голос не дрогнул, хотя внутри все обрушилось с грохотом под заливистый смех.       — А говорил, что никого не водишь сюда! Хен-врунишка!       — Не вожу, положи откуда взял, говорю!       Но Чимин поднялся и еще раз понюхал смазку с ароматом капучино с таким довольным лицом, что Юнги пожалел даже не о том, что на кой-то черт принес ее сюда, а что вообще родился на свет и встретил эту рыжую бестию. А Чимин все кидал на него хитрые взгляды и ехидно ухмылялся.       — Ждал кого-то, тогда? А, хен? Для кого подготовился?       Юнги наконец нашел в себе силы и решимость — встал и подошел к нему, чтобы отобрать злосчастный тюбик. Чимину стало только веселее от его попытки защитить свою гордость и личные границы, и для пьяного вдрызг он удивительно ловко выворачивался и отбивался. Юнги чуть не упал и не придавил его, но смог отобрать, пусть и ценой чистоты своей руки — пришлось сжать тюбик с силой, чтобы вырвать из рук Чимина, смазка выплеснулась и замарала все пальцы.       — Не лезь не в свое дело! — прошипел Юнги и нервно бросил на стол тюбик смазки. — Теперь я воняю капучино из-за тебя.       — Ну прости, хен, — протянул Чимин и состроил умоляющее о прощении лицо. — Давай я все исправлю!       Он схватил руку Юнги и поднес к губам, собираясь слизать смазку, но тот успел очухаться и одернуть руку.       — Эй! Хватит уже!       — Тебе не нравится?       Зря Юнги посмотрел ему в глаза в этот момент. Они потемнели, стали бездонным омутом, который затягивал все сильнее с каждой секундой, а на губах затеплилась коварная ухмылка.       — Меня ждал?       — Нет.       — Да ври! — Чимин усмехнулся и встал, оказавшись вплотную. — Думаешь, я не вижу ничего? Как ты на мою задницу смотришь, как сглатываешь. Часто представляешь меня, когда дрочешь?       — Прекрати все опошлять! — Юнги скривился и оттолкнул его.       Сильнее, чем стоило, и Чимин, запнувшись о свою ногу, упал обратно на диван. Но его это не расстроило — он рассмеялся. Юнги отвернулся и подошел к столу, не зная, куда деть себя, начал искать салфетки, чтобы вытереть руку.       Пьяный Чимин часто нес фигню, часто переходил всякие границы, но еще никогда это не было так грязно и неприятно. Так постыдно. Юнги сжал челюсть, рывком вытащил несколько салфеток из коробки и стал вытирать руку так, будто пытался снять с нее кожу. Знал ли Чимин в тот момент, что высмеял искренние чувства и причинил боль? Юнги сомневался, да и не мог, даже тогда, увидеть свою любовь жестокой и злой. Что бы Чимин ни вытворял.       А тогда он продолжил издеваться: нетвердой походкой, но удивительно быстро подошел и прижался к спине Юнги, крепко обнял его за талию и выдохнул на ухо. Тяжело, горячо.       — Шуга-хен, — прошептал он и скользнул рукой к паху. — Мне нравится капучино.       У Юнги внутри все сжалось и напряглось, по коже рассыпались мурашки. Чимин ласково провел по ширинке его джинсов, поцеловал в шею, а когда провел кончиком языка по коже и коснулся горячими губами мочки уха, Юнги сдался окончательно.       — Чимин, не надо, — это была слабая глухая попытка, и Чимин даже не обратил на нее внимания, продолжая наглаживать, и сам уже терся пахом, возбуждаясь.       — Уже был с парнем, хен?       — Да.       — Сверху или снизу?       — Хватит.       Юнги смог повернуться, чтобы встретиться с этим дьявольским взглядом, но на этом все.       — Понятно, — ухмыльнулся Чимин и прижался к нему всем телом. — Шуга-хен только строит из себя крутого парня, а на деле…       — Лучше уйди, Чимин. — Безвольный шепот. Юнги смотрел на его губы, и никогда в жизни не хотел чего-то так сильно, как прикоснуться к ним.       — А ты хочешь, чтобы я ушел? — Чимин облизнул их, специально, черт его побери. Они были так близко, почти касались дрожащих губ Юнги. — Или вошел в тебя?       Он прошептал это на томном выдохе. Юнги считал, что может удержаться на краю обрыва, оставить все как есть и жить дальше, но в это мгновение все было кончено. Он схватил Чимина за волосы на затылке, притянул и поцеловал. А тот не сопротивлялся.       Это было неправильно. Некрасиво и грязно. Чимин был грубым в их первый раз, и все равно Юнги не знал никого, кто отдавался бы близости с такой страстью. Все его шутки и колкие насмешки были ложью, маской, за которой прятался испуганный, растерянный мальчишка. Никто не мог так прикасаться, никто не мог так целовать. И кто бы стал плакать и прятать слезы в момент самого большого удовольствия?       Чимин был для Юнги лучшим, но лишь в ту ночь. На следующий день их новый альбом вышел в свет, и всех отпустило. Потом сразу снова работа, работа, шоу, фотосессии, трансляции и фансервис, подготовка к следующему камбэку.       Они о той ночи не поговорили ни спустя неделю, ни спустя месяц. И даже когда Чимин снова пришел пьяным, они сделали вид, что это в первый и последний раз. А потом это случилось еще раз. И еще.       Их ночи повторялись все чаще и становились все нежнее, искренние, чистые, открытые чувства как на ладони. Поначалу Юнги казалось, что он не выдержит, не сможет притворяться, будто ничего не происходит, не сможет скрывать свои чувства, но он смотрел, как легко это делает Чимин, и все получалось само по себе. Спустя два года они все еще не поговорили о том, что происходит между ними, и порой Юнги начинал думать, что Чимин вовсе не помнит ни одного раза, потому что приходил всегда после бог знает скольких бутылок соджу.       Так время и шло, и на самом деле работы было так много, всегда, даже если отпуск, даже если выходной, что эти ночи просто терялись. Никуда не девались только чувства Юнги, но он научился с ними жить. Научился просто смотреть на Чимина и быть довольным, что может хотя бы это. В глаза только старался не смотреть лишний раз, чтобы не пропадать в воспоминаниях всех тех ночей, когда позволял себе тонуть и влюбляться заново все сильнее с каждым разом.       Даже на последние недели перед уходом Чимина в армию не питал надежд, будто из-за этого что-то изменится. Будто он придет и скажет о своих чувствах честно, пусть бы и пьяный. Конечно, этого не случилось, ведь Юнги был лишь добрым, заботливым, родным хеном. А потом уже будучи в армии звонил, болтал о всяких мелочах, расспрашивал, как дела и все такое. Совсем немного что-то слышалось тогда в его голосе, в том, как иногда он дрожал, затихал, и в привычном «я скучаю» вроде бы было что-то другое. Но к тому моменту Юнги уже не искал в его словах никаких намеков и скрытых признаний, потому что попросту перестал верить, что Чимин может чувствовать к нему нечто большее, чем банальное желание близости по пьяни.       И вот он сидел напротив него за общим столом, смеялся, постоянно падал на Тэхена и лез к нему обниматься, потому что ужасно соскучился за время службы и никак не мог восполнить время разлуки. Хлестал вино как в последний раз, по нему тоже скучал. А Юнги досталось лишь несколько долгих разговоров по телефону и «приезжай ко мне, так петь хочется!», после чего он бросил все дела и поехал. И был совершенно этому рад.       Это была привычка. Жить в коконе, чтобы не раниться об одно и то же по сотню раз на дню. Только стенки этого кокона были мутными, и он не видел всего, что было снаружи.       Так что даже не сразу удивился, не сразу понял, что происходит что-то не то, когда после того ужина, уже ночью Чимин постучался в дверь его комнаты.       — Не спишь? — спросил он, по привычке заглядывая за спину.       Там в темноте горел экран ноутбука, как всегда, потому что Юнги продолжал работать над музыкой, когда все уже давно отдыхали.       — Нет, заходи, — ответил он.       Пригляделся — Чимин трезвый как стеклышко, значит просто скучно или чуточку одиноко, вот и пришел поболтать. Может быть, все остальные от него устали, а ложиться спать рано он быстро заново разучился.       — Опять работаешь? — Чимин усмехнулся, проходя к столу. — Я кстати, насчет той песни, которую ты давал нам послушать пару дней назад. Все думал о ней.       Юнги поставил к столу второй стул и сам же на него сел, потому что Чимин по-свойски плюхнулся в его кресло.       — И что надумал?       — Может, бридж немного по-другому сделать?       Юнги не нужно было много, чтобы проглотить наживку в виде темы работы, так что он дотянулся до мышки и открыл файл с той песней, о которой Чимин продолжал говорить:       — Не знаю, может хуже будет, но я так подумал, а если чуть дольше паузу и тот нарастающий звук еще ниже опустить?       — Давай попробуем.       И они сделали это вместе. Чимин не разбирался в программе и термины путал, поэтому объяснял как мог простыми словами, а Юнги прекрасно понимал его. В итоге мелодия стала лучше, теперь бридж не просто нагнетал напряжение, он вызывал мурашки по коже, и это заставило Юнги улыбаться.       — Да, гораздо лучше, — довольно протянул он и включил этот кусок еще раз, чтобы убедиться в этом. Он настукивал ритм по коленям и качал головой, чувствуя, как Чимин на него смотрит, но намеренно не обращал внимания.       — Все-таки твой голос бы лучше подошел здесь.       — Да перестань, — цыкнул Чимин и усмехнулся смущенно. — Ты каждый раз так говоришь.       — Ничего не могу с собой поделать, ты знаешь мое мнение насчет твоего голоса.       Бридж закончился, и Чимин сам щелкнул на пробел, останавливая воспроизведение. А потом похлопал Юнги по руке.       — Знаю…       Мягкие пальчики задержались, провели по тыльной стороне ладони и сжали ее. Юнги не возражал, даже почти не заметил в этом прикосновении что-нибудь особенное, ведь Чимин не раз делал это просто так.       — Хен, — вдруг сказал он тихо и робко, — я понимаю, я сейчас не пьяный, как обычно, но ты… можешь посмотреть мне в глаза?       Юнги вздохнул, и все его тело вмиг отяжелело. Он с трудом повернул голову, машинально хмурясь и не понимая, что это на Чимина нашло. Заставил себя удержать взгляд на пару секунд, пока не стало поздно, пока не утонул и не влюбился снова.       — Доволен? — пробормотал Юнги и, убрав руку, встал, будто ему что-то нужно было сделать, хотя попросту пытался сбежать от неизбежного.       — Почему это так сложно, хен? — спросил Чимин. В голосе проскользнула обида.       — Ты знаешь.       Бежать было некуда, разве что из собственной комнаты идти слоняться по дому или во дворе, выставляя себя самым трусливым идиотом на свете. Чимин поймал его, когда он уже сделал шаг к двери, и осторожно развернул к себе лицом, взяв за запястье и не отпустив.       — Я думал, когда люди влюбляются, они наоборот хотят смотреть в глаза своей любви. Ты врешь или стыдишься своих чувств столько лет?       — Не вру.       Он снова избегал взгляда, а Чимин знал его вдоль и поперек, поэтому специально приблизился так, чтобы смотреть осталось только на губы.       — Тогда стыдишься? Серьезно?       — Не в этом дело.       Юнги попытался отвернутся, но Чимин мягко коснулся ладонью его щеки и не позволил.       — А в чем? Посмотри на меня и скажи, какого черта ты смотришь мне в глаза, только если я пьян?       Юнги вздохнул и все-таки посмотрел. Это было также больно, как в первый раз, когда эти глаза смеялись над его чувствами и все равно забрали их себе без права вернуть обратно. Больно, но впервые он вдруг увидел в них нечто настолько большое и трепетное, что не смог ничего сказать.       — Видимо, это все так и закончится, да? — с тихой горечью сказал Чимин и отпустил его, отступая. — Ладно, я понял. Зайду к тебе, когда опять нажрусь в говно, переспим, как обычно и забудем.       Он обошел его и пошел на выход, а Юнги застыл на месте, пока пропасть в его душе превращалась в черную дыру без начала и конца.       — Мне казалось, тебя все устраивало, — бросил он задумчиво.       Не хотел ранить, но похоже, что ранил и очень сильно, потому что не успел Чимин открыть дверь как тут же ее захлопнул так громко, что стены вздрогнули вместе с Юнги. Он обернулся и сжался, потому что Чимин налетел на него ураганом, замахнувшись.       — Ну ты придурок, блять! — прошипел он. — Так хочу ударить тебя!       Но не ударил, замер, тяжело дыша. Юнги боялся пошевелиться, хотя осмелился сказать:       — Ты ничего не говорил…       — И ты тоже! — крикнул Чимин и вдруг — то ли рассмеялся, то ли заплакал.       Он уронил руку Юнги на плечо и прижался к нему, дрожа. Ткнулся носом ему в шею и выдохнул со стоном.              — Чимин-и, я думал…       — Да замолчи уже, без разницы, что ты думал.       Юнги прикусил язык и просто обнял его. Чимин дрожал, тяжело дышал ему в шею и прижимался так, будто мир собирался вот-вот отнять их друг у друга. Долго они так стояли, пытаясь принять, что все эти годы оказались потеряны из-за самой простой, обычной ошибки. Привычки молчать. Привычки принимать все, как есть, от страха, что если изменить что-то — станет только хуже.       Люди всегда попадались в эту ловушку, и вот они — тоже.       — Хен, — вздохнул Чимин, успокоившись, и отстранился, чтобы посмотреть в глаза. Они у обоих были полны слез по упущенному времени. — Прости меня.       — За что?       — За то, что я любил тебя… и не сказал об этом.       — Прости меня, — словно эхом отозвался Юнги. Он погладил Чимина по щеке, смотря в глаза и пропадая.       Знал, что когда они выйдут из этой комнаты, все снова вернется на свои места, все будет как прежде, и годы, ушедшие безвозвратно, повторятся заново все те же. И они будут не больше, чем близкими друзьями.       Но все равно, Юнги поцеловал его и не отпустил, когда Чимин прижался теснее, когда забрался теплыми руками ему под футболку, когда поцеловал в шею. Дело было не в том, что они занимались любовью, только когда один из них был пьян. Они забывали об этом не поэтому. А потому что умели только так. Их любовь всегда оставалась на этой грани, и неважно, говорили они или нет, что их связывает что-то большее, она всегда на ней останется.              Но у них хотя бы все равно будут эти ночи, полные горячих прикосновений, глубоких поцелуев и сдержанных стонов. Полные нежности, любви и тех самых признаний раз за разом. Безмолвных, но честных. В каждом касании губ, и в каждом взгляде в глаза, в которых оба — тонули, но возвращались обратно, чтобы жить дальше.       Словно ничего не было.