Кленовый сироп

Утро началось не с лучей солнца, а с тяжелой, теплой руки на его животе. Джулс проснулся от того, что все его тело было прижато к горячей спине Тобиаса. Он попытался отодвинуться, но железная рука на его бедре сжалась, не пуская. — Не двигайся, — хриплый, сонный голос Тобиаса прозвучал как приказ, но в нем была какая-то новая, непривычная интимность. Джулс замер, чувствуя, как по его коже бегут мурашки. Он чувствовал каждую мышцу спины, прижатой к его груди, каждое дыхание. А потом он почувствовал нечто иное — твердый, горячий нарост у себя в основании спины, безошибочно давящий на него. Тобиас был возбужден. С самого утра. И это не было просьбой. Это было заявлением. Они встали молча, но напряжение между ними было густым, как мед. На кухне Джулс потянулся к верхней полке за чашками, и в этот момент Тобиас оказался прямо за ним. Он не обнял его. Он просто прижался к нему всем телом, его руки уперлись в столешницу по обе стороны от Джулса, заточая его. Горячее дыхание обожгло его шею. — Тобиас... — имя сорвалось с губ Джулса прерывистым шепотом. Тот в ответ лишь провел носом по его коже, от макушки до шеи, заставляя Джулса вздрогнуть. Это было не лаской. Это было изучением. Помечением. Джулс резко развернулся, оказавшись в ловушке между его телом и кухонной столешницей. Их взгляды встретились — в глазах Джулса вызов, в глазах Тобиаса — та самая темная, невысказанная ярость желания, что довела его до этой квартиры. Они дышали в унисон, грудь к груди. Их поцелуй не начался. Он случился. Как взрыв. Один момент — они смотрели друг на друга, заряженные, как провода под напряжением. Следующий — их губы столкнулись в жестоком, голодном столкновении. В этом поцелуе не было вопросов. В нем был только голод. Голод, который не утолила ночь. Руки Тобиаса впились в его голые бедра, с силой приподнимая его и усаживая на холодную столешницу. Джулс вскрикнул от неожиданности и тут же впился зубами в его нижнюю губу, требуя больше. Его ноги сами обвили бедра Тобиаса, притягивая его еще ближе, в немыслимую, тесную близость. Они были готовы забыть про кофе, про завтрак, про все на свете, как вдруг... Два отрывистых стука. Щелчок замка. Дверь распахнулась. — Джулс, дорогой, я привезла тебе... Голос матери превратился в застывший вопль. Они замерли в сюрреалистичной картине: Джулс, сидящий на столешнице, его ноги обвиты вокруг бедер Тобиаса. Тобиас, вставший между его разведенных ног, его руки все еще сжимали его голые бедра. Их губы были распухшими, груди вздымались, а тела были слиты в одной точке, скрытой лишь случайным углом обзора. — МАМА! — закричал Джулс, инстинктивно пытаясь соскочить со столешницы и прикрыться руками, но Тобиас с силой удержал его на месте, не давая отступить, его взгляд был прикован к лицу его матери, и в его глазах читалась не паника, а холодная, безжалостная ярость за нарушенную границу. Чашка с кофе, которую она держала, разбилась о пол. Звон стекла ничего не изменил. Ее лицо побелело. Ее взгляд, полный ужаса и оскорбления, скользнул с ее полуобнаженного сына на могучее, голое торс Тобиаса, который стоял перед ним, как щит. — Ты... — ее голос был беззвучным шепотом, полным леденящего отвращения. Она смотрела прямо на Тобиаса, как будто Джулса и не существовало. — ТОБИАС ХЕНДРИКС? И в звенящей тишине, пахнущей кофе и сексом, это имя прозвучало не как вопрос, а как объявление войны. *** Повисла тяжелая, звенящая тишина, разрываемая лишь прерывистым дыханием Джулса. Его мать, Аннет, стояла как вкопанная, ее безупречный макияж не мог скрыть мертвенной бледности. Но это был не крик истерички. Это был ледяной, безмолвный шок, куда более страшный. Она медленно, как в замедленной съемке, провела рукой по идеально уложенным волосам. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул с полуобнаженного Джулса на Тобиаса, который уже отступил на шаг, его лицо застыло в привычной каменной маске. — Аннет, — ровно произнес Тобиас, первым нарушив молчание. Он не извинился. Не оправдывался. Его тон был вежливым, но в нем не было ни капли подобострастия. Она проигнорировала его, словно он был пустым местом. Ее глаза, полные горького разочарования, были прикованы к сыну. — Джулс, — ее голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Я... я не знаю, что сказать. Я ожидала от тебя многих вещей. Легкомыслия, ошибок... Но этого? — Мама... — попытался начать он, чувствуя, как жар стыда заливает его с головой. — Нет, — она резко подняла руку. — Молчи. Просто... молчи. — Она снова посмотрела на Тобиаса, и в ее взгляде читалось не просто неодобрение, а глубокое, личное отвращение. — Ты. В доме моего сына. Доктор Хендрикс. Его начальник. Она выдохнула это слово с таким леденящим презрением, что Джулс почувствовал, как сжимается его желудок. Тобиас молча взял со стула свои брюки и начал одеваться с той же неспешной, безразличной точностью, с какой делал все. Он не смотрел на них, его внимание было сосредоточено на застежке. — Я прошу вас выйти, Аннет, — сказал он, не поднимая глаз. — Это неуместно. — Неуместно? — она коротко и безрадостно рассмеялась. — О, вы ошибаетесь, доктор. Это как раз самое что ни на есть уместное. Наконец-то все встало на свои места. — Она повернулась к Джулсу, и ее лицо смягчилось на мгновение, в нем мелькнула настоящая боль. — Я надеялась, что ты вырастешь, Джулс. Что ты перестанешь искать одобрения у тех, кто смотрит на тебя свысока. А ты... ты просто переспал со своим начальником. С этими словами она развернулась и, не оглядываясь, вышла из квартиры. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В наступившей тишине Джулс стоял, опустив голову, сжимая в руках мятый край футболки. Слова матери висели в воздухе, ядовитые и неоспоримые. Он услышал, как Тобиас застегнул ремень. Затем шаги. Тобиас подошел к нему, остановившись в шаге. Он не прикасался к нему. — Джулс, — его голос был низким и, как ни странно, лишенным привычной твердости. Джулс поднял на него глаза. Он ждал гнева, оправданий, чего угодно. — Она права, — тихо сказал Джулс. — Не так ли? Тобиас смотрел на него, и в его глазах бушевала война. Он провел рукой по лицу. — Я должен идти, — произнес он наконец, и это прозвучало как самое большое предательство из всех. — У нас смена. Он повернулся и направился к двери, оставив Джулса одного в центре кухни, с разбитой чашкой на полу и с разбитым сердцем, которое только что получило двойной удар — от матери, которая его осуждала, и от мужчины, который просто ушел. *** Джулс ворвался в отделение неотложки с пятнадцатиминутным опозданием, чувствуя себя так, будто его переехал грузовик, а потом проехался еще раз, для верности. Голова гудела, веки наливались свинцом, а на душе было пусто и холодно. Единственным напоминанием о прошедшей ночи был едва уловимый, призрачный запах лосьона для бритья Тобиаса на его собственной коже, который он безуспешно пытался смыть в душе. И как по злому року судьбы, первое, что он увидел, войдя в ординаторскую, был он. Тобиас Хендрикс. Безупречный, выглаженный. Он стоял у доски с графиком дежурств и что-то объяснял группе интернов. Его голос был ровным, холодным и абсолютно безжизненным. Он не обернулся на скрип двери, но Джулс знал — он его слышал. Чувствовал. «Отлично, — язвительно подумал Джулс, пробираясь к своему шкафчику. — Он умеет не только уходить, не оглядываясь. Он еще и мастерски делает вид, что я для него — пустое место». Он потянулся за своим белым халатом, и его взгляд упал на крошечную, почти невидимую царапину на шее — след от рук Тобиаса. Вчера вечером это вызвало бы у него прилив стыдливого торжества. Сегодня — лишь горький ком в горле. Он резко натянул халат, словно пытаясь скрыть под ним не только тело, но и всю свою разбитую уязвимость. Планерка стала для Джулса изощренной пыткой. Он стоял в толпе врачей, чувствуя на себе тяжелый, невидящий взгляд Тобиаса, который скользил по нему, как по предмету мебели. Каждое сухое, лишенное эмоций слово заведующего отделения било по его нервам. — Доктор Малиновская, палаты с первого по пятый. Доктор Томпсон, — голос Тобиаса не дрогнул ни на йоту, когда он произнес его фамилию, — ваша зона — постинъекционные осложнения и снятие швов в шестом коридоре. Постарайтесь сосредоточиться на задаче. «Сосредоточься. Ага. После того как ты трахнул меня в моей же квартире, а на следующее утро моя мама устроила нам показательный разнос», — мысленно рявкнул он в ответ, глядя в пол. Вся его накопленная ярость, боль и унижение нашли выход в работе. Он был резок с медсестрами, раздражен с пациентами и до хрипоты спорил с фармацевтом по поводу дозировки антибиотиков. — Доктор Томпсон, вы в порядке? — осторожно поинтересовалась Сьюзи, когда он в третий раз за час выронил из рук карту пациента. — Абсолютно! — бодро, но фальшиво парировал он. — Просто день такой.  Он ловил на себе взгляды коллег. Быстрые, украдкой брошенные. Шепотки за спиной, которые затихали, когда он приближался. Слухи в больнице расползались быстрее внутрибольничной инфекции. Фраза «переспал со своим начальником», должно быть, уже красовалась на стене позора в самом отдаленном уголке их общего сознания. Или это только Джулсу так казалось? Именно тогда по громкой связи объявили код «синий» в третьей операционной. Множественная травма после ДТП. Врачей — всех, кто был свободен. Джулс влетел в операционную вторым, сразу после Тобиаса. Тот уже был в маске и перчатках, его движения быстрые и выверенные. Он даже не посмотрел в его сторону. — Давление падает! Готовьте кристаллоиды! Томпсон, наложите пневматическую шину на открытый перелом бедра! — его голос резал воздух, холодный и четкий. Они работали, как два отлаженных механизма, вынужденные взаимодействовать. Их общение состояло из коротких, рубленых фраз. — Зажим. — Скальпель. — Тампонируйте. — Гемостаз. Джулс, потный и сконцентрированный, потянулся за инструментом, но его рука встретилась с рукой Тобиаса, протягивающей ему нужный зажим. Их пальцы в перчатках соприкоснулись на долю секунды. И Джулс увидел это. Рука Тобиаса, всегда такая твердая и уверенная, едва заметно дрогнула. Почти неосязаемо. Микроскопическое предательство его безупречного контроля. Это было ничто. Но для Джулса, стоящего в эпицентре этого ледяного ада, это стало крошечным проблеском. Доказательством, что Тобиас не был бесчувственной статуей. Что под этой маской из гранита что-то было. Что-то живое, уязвимое и, возможно, так же израненное, как и он сам. Он взял зажим, и их взгляды встретились на секунду над маской пациента. Никаких слов. Никаких кивков. Только мгновенная, шокирующая синхронность. А потом Тобиас снова отвернулся, с головой уходя в работу, оставив Джулса с этим крошечным, опасным семенем надежды, которое грозило прорасти сквозь асфальт его отчаяния. *** Смена закончилась. Джулс, чувствуя себя выжатым и эмоционально опустошенным, медленно собирал вещи в ординаторской. Он мечтал только об одном — добраться до дома, забаррикадироваться там и ни с кем не разговаривать. Но вселенная, казалось, решила иначе. — Джулс, мой мальчик! Прекрасные новости! Сладкий, маслянистый голос заставил его вздрогнуть. В дверях, сияя своей самой дежурной улыбкой, стоял директор Олдридж. Он был в своем фирменном стиле — дорогой костюм, слишком белые зубы и взгляд, который казался одновременно заинтересованным и абсолютно пустым. — Дейл, — коротко кивнул Джулс, продолжая собираться. У него не было сил на светские беседы. — Я только что говорил с твоей очаровательной матерью, — продолжил Олдридж, делая паузу для драматического эффекта. Он вошел в комнату и прикрыл дверь, понизив голос до доверительного, заговорщицкого тона. — Она... э-э... поделилась своими тревогами. Касательно некой... щекотливой ситуации, возникшей между тобой и доктором Хендриксом. Джулс замер, сжимая в руке стетоскоп. Внутри него что-то взорвалось. Горячая, ядовитая волна ярости поднялась от самого желудка к горлу. Его мать. Его собственная мать побежала жаловаться на его личную жизнь его боссу. Унижение было настолько острым, что на секунду у него потемнело в глазах. — Я не хочу это обсуждать, — сквозь зубы выдавил он, поворачиваясь к нему спиной. — О, я понимаю, понимаю! — Олдридж подошел ближе, и Джулс почувствовал на своем плече его тяжелую, влажную ладонь. — Это должно быть ужасно. Абсолютно непрофессионально со стороны Хендрикса. Злоупотребить своим положением таким образом... Давить на молодого, перспективного врача... Джулс резко дернулся, сбрасывая его руку. Он повернулся, и его глаза, налитые кровью от бессонницы и гнева, встретились с фальшивым сочувствием во взгляде Олдриджа. — Он ничего не делал против моей воли, — прошипел Джулс. — И это никого не касается. — Но это касается репутации больницы, мой мальчик! — Олдридж сделал вид, что огорчен. — И, конечно же, твоего благополучия. Хендрикс — токсичная фигура. Его методы, его хамство... Я давно за ним наблюдаю. И такой инцидент... — он покачал головой с видом скорбящего судьи. — Комитет по этике будет на моей стороне. Одно твое официальное заявление... и мы сможем наконец-то избавить отделение от этого сноба. Сделать его... безопаснее. Для всех. Ловушка была выставлена так откровенно, что это было почти оскорбительно. Олдридж предлагал ему месть. Легкую, изящную месть. Достаточно было кивнуть, подписать бумагу — и Тобиас, его Тобиас, который утром просто ушел, был бы уничтожен. Карьера, репутация — все. Джулс посмотрел на сияющее, самодовольное лицо Олдриджа. Он вспомнил утреннюю дрожь в руке Тобиаса. Его молчаливую боль. И свою собственную ярость, которая, как он теперь понимал, была оборотной стороной чего-то гораздо более глубокого. Он выпрямился во весь рост. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но стальным. В нем не осталось и тени неуверенности. — Выслушайте меня внимательно, Дейл, — сказал он, и использование имени, а не титула, заставило улыбку на лице директора померкнуть. — То, что происходит или не происходит между мной и доктором Хендриксом, — это наше личное дело. Я не буду участвовать в ваших грязных больничных интригах. Я не буду вашим оружием против него. Олдридж попытался что-то сказать, но Джулс резко поднял руку, останавливая его. — И передайте моей матери, — его голос дрогнул от сдерживаемой обиды, но не сломался, — что в следующий раз, когда она захочет обсудить мою личную жизнь, она может сделать это со мной лично. А не бежать с доносом к моему работодателю. Наш разговор окончен. Он развернулся, бросил стетоскоп в сумку и направился к выходу, оставив Олдриджа стоять посреди ординаторской с открытым ртом и потухшей улыбкой. Джулс не чувствовал триумфа. Он чувствовал лишь ледяное, ясное спокойствие. Он только что провел черту. И по одну ее сторону остались интриги, манипуляции и предательство. А по другую... был он. И, возможно, Тобиас. *** Дверь в кабинет Тобиаса была закрыта. Джулс постучал один раз, коротко и резко, и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь. Тобиас сидел за своим столом, уткнувшись в экран компьютера. Он не поднял глаз. — Дверь была заперта, Томпсон. — Олдридж предлагал мне «избавить отделение от токсичной фигуры», — выпалил Джулс, захлопывая дверь с такой силой, что задребезжали стеклянные панели в шкафу. Тобиас медленно поднял на него взгляд. Его лицо было уставшим, но непроницаемым. В кабинете царила та же стерильная, холодная атмосфера, что и в его квартире. — Я в курсе, — ответил он ровно. — Он оставил мне три голосовых сообщения с намеками на «необходимость обсудить вопросы управления персоналом». В любом случае, что ты ему ответил? Джулс подошел к столу и уперся в него ладонями, наклонясь вперед. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций.  — А что я должен был ответить, Тобиас? Ты ушел. Ты просто... ушел утром. После всего этого цирка с моей матерью. Оставил меня одного разбираться с этим дерьмом! Наконец-то каменная маска дрогнула. Тобиас откинулся на спинку кресла, провел рукой по лицу. В его глазах читалась не просто усталость, а тяжесть, которую он обычно тщательно скрывал. — А что я должен был сделать, Джулс? — его голос был тихим, но в нем впервые зазвучала неподдельная эмоция — раздражение, смешанное с отчаянием. — Остаться? Обнимать тебя и пить кофе, пока твоя мать читает нам лекцию? Ты видел, как она на меня смотрела. Для нее я не просто неудачный выбор. Я — угроза. И мое присутствие там, в тот момент, только усугубило бы ситуацию для тебя. — Усугубило? — Джулс фыркнул с горьким смешком. — Тобиас, она уже побежала жаловаться на нас Олдриджу! Ситуация уже максимально усугублена! Ты думал, сбежав, ты ее улучшишь? Ты просто показал и ей, и мне, что тебе на все наплевать! — Неправда, — резко парировал Тобиас. Он встал, его тень накрыла Джулса. — Я думал о твоей карьере. О том, что связь с тобой... — он запнулся, подбирая слова, — ...ставит под удар все, чего ты добился. Олдридж и так ищет повод меня уволить. Я стал для тебя уязвимостью, Джулс. Джулс закатил глаза, но его гнев уже начал таять, сменяясь изнурительным пониманием. Эта искаженная, кривая логика была... типично тобиасовской. Попытка контролировать, защитить, отрезав самое ценное. Он тяжело вздохнул и, наконец, опустился в кресло для посетителей напротив стола. Вся ярость вышла из него, оставив после себя лишь глухую, ноющую усталость. — Черт возьми, Тобиас, — он прошептал, уставившись в пол. — Я не знаю, что делать… В комнате повисло молчание. Затем Джулс услышал шаги. Тобиас обошел стол и остановился позади его кресла. Джулс замер, ожидая чего угодно — прикосновения, слов, чего-то. Но Тобиас просто молча положил свои руки ему на плечи. Пальцы были сначала просто тяжелыми, затем они начали двигаться. Медленно. С невероятной, почти хирургической точностью. Они находили зажимы, узлы напряжения, оставшиеся после смены, после скандала, после всего этого кошмарного дня. Сильные, уверенные пальцы впивались в его мышцы, разминая их, заставляя боль отступать. Джулс невольно издал тихий, сдавленный стон и тут же закусил губу, пытаясь сдержаться. Но это было бесполезно. Каждое прикосновение было шоком. Это не была ласка. Это был... разговор. Признание. Это был способ Тобиаса сказать то, что он не мог произнести вслух: «Я здесь. Я вижу твою боль. Позволь мне ее унести». Его голова сама собой откинулась назад, глаза закрылись. Напряжение медленно, сантиметр за сантиметром, покидало его тело под настойчивым напором этих рук. Он чувствовал тепло, расходящееся от его плеч по всей спине, смывая ледяную скорлупу, в которую он заключил себя с утра. Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Пять? Массаж закончился. Руки Тобиаса все еще лежали на его плечах, тяжелые и теплые. Напряжение в мышцах Джулса ушло, сменившись другим, более глубоким и трепещущим ожиданием. Томпсон медленно повернулся в кресле. Воздух в кабинете стал густым и сладким, как мед. — Спасибо, — тихо сказал он. Их взгляды встретились. Глаза Тобиаса казались темными, почти черными из-за освещения, а его обычно безупречный галстук был слегка сдвинут, разболтан после долгого дня. Не отрывая взгляда, Джулс поднял руку и коснулся галстука Тобиаса. Его пальцы скользнули по дорогой ткани, ощущая ее гладкость. — Ты знаешь, — прошептал Джулс, медленно наматывая галстук на свою руку, укорачивая расстояние между ними, — этот узел меня всегда так раздражал. Тобиас не сопротивлялся. Он позволял ему эту делать, его грудь тяжело вздымалась. — И что? — его голос был низким и хриплым. — А то, — Джулс потянул галстук на себя, заставляя Тобиаса сделать вынужденный шаг вперед, — что мне дико хочется его развязать. Он начал медленно, с почти болезненной неторопливостью, распутывать его. Петля за петлей. Тобиас замер, его дыхание стало глубже. Он наблюдал, как его защита, его ежедневная маска, растворяется под пальцами Джулса. Когда узел окончательно поддался и галстук свободно повис, Джулс взял оба его конца, мягко, но неумолимо, подтянул лицо Хендрикса к своему. — Видишь? Так гораздо лучше. Их губы встретились в медленном, глубоком, исследующем поцелуе. Они целовались неспешно, но горячо. Тобиас отвечал с той же сокрушительной нежностью. Его руки поднялись, чтобы обнять Джулса, но тот остановил его, все ещё держа за концы галстука. — Нет, — тихо сказал Томпсон. — Сегодня руковожу я. Используя галстук как поводок, он мягко потянул Тобиаса за собой кожаному дивану. Заведующий позволил ему это сделать. В его глазах читалось не подчинение, а глубочайшее доверие. Джулс усадил его на диван и опустился перед ним на колени. Пальцы Тобиаса очертили линию его челюсти, заставляя смотреть только на него. — Мы будем бороться, — вдруг сказал Джулс. — Но вместе. Понял? Тобиас не смог ответить словами. Он мог только кивнуть, его взгляд полон такого оголенного обожания, что у Джулса перехватило дыхание. Джулс поднял руки, скользнул ими по животу Тобиаса, заставляя его мышцы напрячься. Пальцы Томпсона медленно расстегнули пряжку ремня, затем пуговицу на брюках. Каждое движение было намеренно медленным, растянутым, заставляющим ждать. — Знаешь, — он перевёл взгляд на лицо Тобиаса, нашел его руку своей, — я тут подумал… Ты всегда так любишь все контролировать. Каждый вдох, каждый шаг, — Джулс осторожно положил мужскую ладонь себе на голову. — Может, сегодняшний день не будет исключением? Джулс завел руки себе за спину, уверенно обернул галстук вокруг своих запястий. Взгляд его стал хищным, голодным.  Он видел, как сжимается горло Тобиаса, как учащается его дыхание. Мужчина тяжело выдохнул. В глубине его глаз вспыхнул тот самый опасный, одобрительный огонек, который сводил Джулса с ума. Уголок его рта дрогнул. — Ты… ты не понимаешь, что делаешь. — Я понимаю, — Томпсон невинно улыбнулся. Тобиас судорожно сглотнул.  — Джулс… ради всего святого… На лице Томпсона вновь проступила улыбка. Он многозначительно посмотрел на напряженную плоть мужчины, как бы намекая.  «Действуй же…» Этого было достаточно. Все его железное самообладание рухнуло в одно мгновение. Его пальцы впились в волосы Джулса не как просьба, а как требование. Первое прикосновение губ Джулса к его горячей, напряженной коже было подобно удару тока. Тобиас резко выдохнул, его голова откинулась на спинку дивана. — Медленнее, — его голос прозвучал низко и властно, заполняя тишину кабинета. Джулс послушно замедлил ритм, скользя губами по нежной коже с почти болезненной неторопливостью. Он чувствовал, как под его прикосновениями все тело Тобиаса напрягается, как струна. — Вот так, — прошипел Тобиас, его пальцы слегка потянули волосы Джулса, направляя его. — Не торопись. Он вел его, как опытный дирижер, отдавая безмолвные приказы напряжением мышц бедер, легким давлением ладони на затылок, прерывистым дыханием. Джулс стал его инструментом, полностью отдавшимся воле мастера. Каждое движение его языка, каждое скольжение губ управлялось Тобиасом. — Глубже, — раздался очередной тихий приказ, и Джулс, подавив рвотный рефлекс, послушно скользнул глубже, чувствуя, как его горло заполняется им. Руки Тобиаса не отпускали его голову, но теперь его прикосновение стало другим — не просто направляющим, а одобряющим. Его пальцы перебирали пряди волос Джулса, то сжимая их, то нежно поглаживая. — Да… именно так, — его голос дрогнул, выдавая нарастающее напряжение. Джулс чувствовал это напряжение всем своим существом — в учащенном пульсе под губами, в дрожи мощных бедер, в срывающемся дыхании над собой. Он ускорил ритм, следуя безмолвному требованию тела Тобиаса, и в ответ услышал сдавленный стон. Внезапно Тобиас с силой оттянул его голову назад, заставляя прерваться. Глаза их встретились — взгляд Тобиаса был мутным от наслаждения, но все еще полным контроля. — Руки, — он коротко кивнул на его все еще связанные запястья. — Дай. Джулс, тяжело дыша, послушно освободил руки от ткани галстука и поднял их. Тобиас взял его ладони в свои и прижал их к своему животу, к груди, позволяя ему чувствовать каждый мускул, каждое судорожное движение своего тела. — Теперь снова, — приказал он, и в его голосе прозвучала последняя, хриплая нота. — И не останавливайся. И Джулс не останавливался. Теперь, с руками, прижатыми к горячей коже Тобиаса, он чувствовал его еще острее. Каждое биение сердца, каждый вздох, каждое микроскопическое движение. Он вел его к краю, следуя каждому невысказанному желанию, и Тобиас наконец позволил себе сорваться. Его тело напряглось в мощной судороге, пальцы сжали руки Джулса с такой силой, что тому показалось, будто кости хрустят. Низкий, сдавленный стон вырвался из его груди, и он закрыл глаза, полностью опустошенный, его тело на мгновение обмякло, беззащитное и прекрасное в своей утрате контроля. Тишину кабинета нарушало лишь их тяжелое, прерывистое дыхание. Джулс, все еще стоя на коленях, сглотнул, его горло горело. Вкус Тобиаса, солоноватый и совершенно уникальный, все еще оставался с ним, и в этом была какая-то порочная, интимная завершенность. Внезапно сильная рука впилась в его подбородок, резко заставив его поднять голову. Тобиас впился в него глазами, все еще затемненными страстью, пристально изучавшими его лицо. Он провел большим пальцем по влажной нижней губе Джулса, стирая каплю, и его взгляд стал пристальным, почти одержимым. — Весь, — хрипло прошептал Тобиас, и в этом одном слове было и одобрение, и вопрос, и утверждение его власти. — Ты принял все. Джулс не смог бы солгать, даже если бы захотел. Он просто кивнул, его собственный взгляд был распахнут и полон безмолвного признания. Это, казалось, удовлетворило Тобиаса. Его хватка на подбородке смягчилась, превратившись в ласку. Он медленно, почти нежно, провел пальцем по его щеке, затем опустил руку. — Встань, — сказал он, и его голос снова обрел привычную твердость, но теперь в ней слышалась какая-то новая, глубокая нота — усталость, смешанная с удовлетворением. Джулс послушно поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат его колени. Он стоял перед ним, все еще немного ошеломленный, его запястья, на которых остались красные полосы от галстука, казались теперь не символом ограничения, а знаком некоего нового, странного посвящения. Тобиас тоже поднялся. Он поправил свою помятую рубашку, и этот простой, привычный жест казался невероятно интимным после только что случившегося. Он поднял с пола свой галстук, безучастно глядя на смятую ткань, и сунул его в карман. Он подошел к Джулсу, и на мгновение показалось, что он снова протянет руку, чтобы прикоснуться. Но вместо этого он просто остановился перед ним, и их взгляды встретились в безмолвном диалоге, более красноречивом, чем любые слова. — Иди домой, Джулс, — наконец сказал Тобиас, и его голос был тихим, но безоговорочным. — Завтра будет долгий день. Это не было отвержением. Это было признанием. Признанием того, что между ними что-то сломалось и перестроилось заново, и теперь им обоим нужно время, чтобы осмыслить это. Джулс кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он развернулся и вышел из кабинета, оставив дверь открытой. Он шел по пустынному коридору, и каждый его шаг отдавался эхом в тишине, смешиваясь с бешеным стуком его собственного сердца. Он чувствовал на своих губах его вкус, на своей коже — след его пальцев, а в душе — странное, щемящее спокойствие, смешанное с трепетом перед тем, что же будет дальше.