Маленькая змея

У Шэнь Цинцю имелся действительно большой опыт с искажениями ци и их побочными эффектами, но ничего более унизительного ему испытывать не доводилось прежде никогда. — Вы только посмотрите, он даже дуется совершенно очаровательно! — сюсюкающая Ци Цинци выглядела и звучала омерзительно. — Ты же не против, если я буду звать тебя Сяо-шиди, не так ли? — Категорически против! — тут же ощерился Шэнь Цинцю, но она проигнорировала его ответ, как игнорировала всё, что он говорил с тех пор, как стал ребёнком, и вместо этого умильно залопотала: — Ах, ты становишься только ещё прелестнее, когда пытаешься быть грозным! Явиться в подобном виде на собрание владык было огромной ошибкой. Тем временем окончательно потерявшая всякий стыд Ци Цинци схватила его под мышки, посадила себе на колени и принялась гладить по голове. Не будь она женщиной, он уже вонзил бы ей в глаз напитанную духовной энергией шпильку, настолько это было унизительно. Кроме того, Шэнь Цинцю с давних пор терпеть не мог, когда его принуждали к тому, чего он не хотел. — Пусти! Ци Цинци захихикала и удвоила свои усилия. Нервно оглядевшись, Шэнь Цинцю с ужасом понял, что в зале царила совершенно беззаботная атмосфера, будто бы ничего особенного не происходило вовсе, а над одним из владык не издевались самым непочтительным образом. Даже вечно серьёзный Вэй Цинвэй казался благодушным и в кои-то веки расслабленным, а Му Цинфан так вообще лучился снисходительным довольством, словно ему происходящее доставляло не меньшее удовольствие, чем Ци Цинци. Во взгляде Юэ Цинъюаня просвечивала жадность, точно он хотел оказаться на её месте и мучить Шэнь Цинцю лично, аж весь подёргивался от сдерживаемого нетерпения. Только Шан Цинхуа выглядел бледным и испуганным, как будто всё же что-то понимал, но ждать от него каких-то действий было ещё наивнее, чем приходить сюда сегодня. Шэнь Цинцю гадал, что хуже: либо они все такие прискорбно поверхностные, и взрослые поголовно относятся к детям как мудаки, либо эти ублюдки просто использовали возможность отомстить ему за все годы, когда он открыто говорил им всё, что о них думал. В любом случае владыки пиков вели себя куда хуже учеников. Затем Ци Цинци ущипнула его за щёку. Он уже потянулся было к заветной шпильке, как вдруг услышал раздражённый голос: — Отпусти его, — помощь пришла внезапно и оттуда, откуда Шэнь Цинцю не думал её ждать и в самых страшных своих кошмарах: голос принадлежал Лю Цингэ. — Даже если сейчас он так выглядит, это не изменило его сути. Не видишь, что ли, ему не нравится. — А, он привыкнет, — Ци Цинци легкомысленно махнула рукой, — дети любят покапризничать, — тот факт, что на самом деле он отнюдь не ребёнок, она по-прежнему игнорировала. Шокировало, что именно недалёкий байчжаньский варвар оказался не только самым адекватным из присутствующих, но и действительно попытался ему помочь. Впервые в жизни Шэнь Цинцю не имел ничего против его очередного благородного порыва. — Помнится, примерно то же самое твоя матушка говорила о браке, но всё же ты здесь, а не в гареме. Похоже, они знали друг друга ещё до ордена, и Лю Цингэ не погнушался этим воспользоваться для восстановления справедливости, как он её видел. Ци Цинци после его слов напряжённо застыла, и Шэнь Цинцю не стал терять предоставленную возможность: соскользнув с колен, метнулся к двери. — Это другое! — донеслось ему вслед, и он замер, обернувшись через плечо, искренне заинтересованный тем, каким будет ответ. Шэнь Цинцю совсем не ожидал увидеть спину Лю Цингэ, вставшего между ним и остальными владыками. Это было бы нелепо и чрезмерно… если бы Ци Цинци и Юэ Цинъюань не успели уже вскочить со своих мест, явно намереваясь преследовать сбегающую жертву. По хребту Шэнь Цинцю пробежали почти забытые мурашки времён поместья Цю, а тело внезапно охватила слабость, точно он вдруг и правда вернулся к той беспомощной и жалкой версии себя. Однако ужасное наваждение почти в тот же момент рассеял звонкий и уверенный голос Лю Цингэ: — Не вижу разницы. Зал собраний они покинули вдвоём, так как Лю Цингэ ультимативно «предложил» лично сопроводить Шэнь Цинцю и не принял возражений даже от чжанмэнь-шисюна, однако по дороге, вопреки всем ожиданиям, не отпустил ни единого язвительного комментария и просто молчал до самой бамбуковой хижины. — Спасибо, — выдавил из себя Шэнь Цинцю, когда стало ясно, что иначе Лю Цингэ просто развернулся бы и ушёл, тоже молча. Даже если это слово пыталось встать ему поперёк горла и задушить его, в отличие от некоторых, он неблагодарной скотиной не был и мог заставить себя при необходимости отдать должное даже заклятому врагу и сопернику. — Не трудись, — ответил тот в своей привычной (и ужасно раздражающей!) высокомерно-пренебрежительной манере. — Я старался вовсе не ради тебя. — Какой неожиданный поворот, — скривился Шэнь Цинцю, но на самом деле его накрыло облегчением: мир не сошёл с ума окончательно. — Если бы так продолжилось, ты ведь их всех убил бы прямо там. Он никогда не видел смысла отрицать подобное — не стал и теперь; тем более что в кои-то веки подозрения в его адрес оказались не такими уж беспочвенными. Конечно, не обязательно насмерть, и, вероятно не всех, но... Однако кое-что принципиальное Шэнь Цинцю не уточнить не смог: — Ты больше не сомневаешься в моих способностях? Сколько раз Лю Цингэ высмеивал его за угрозы смертью в свой адрес — не сосчитать. А сейчас вдруг начал опасаться? — Они не я, — бесхитростно пояснил тот. — И они бы не ждали подвоха от кого-то, кто так выглядит. Глупо. — Идиоты, — Шэнь Цинцю не смог с ним не согласиться — впервые за всё время знакомства. Кроме того, приятно было узнать, что Лю Цингэ не сомневался в способностях Шэнь Цинцю, несмотря на его вид. — Удивительно. — Что. — Ты последний человек в ордене, от которого я ждал бы такого рода проницательности. — Маленькие змеи обычно самые ядовитые. Нехарактерно остроумный ответ (вместо закономерной и ожидаемой попытки начать драку!) заставил Шэнь Цинцю искренне рассмеяться. На секунду даже показалось, будто у них была самая настоящая дружеская пикировка, но это быстро прошло, кольнув напоследок привычным уже сожалением. Зато шокированное выражение лица Лю Цингэ смотрелось до того нелепо и уморительно, что заставило его смеяться вновь, теперь уже с куда более уместным язвительным злорадством.