Теплый вкус памяти

Он не спал всю ночь, баюкая Гарри, который без остановки хныкал и цеплялся за ворот потрепанной пижамы Сириуса, словно прося о помощи или наоборот — неумело пытаясь помочь Сириусу. Тоска в сердце не унималась месяцами, и даже приближающаяся весна не скрасила непроглядной скорби по ушедшим. Сириус крепче прижал маленького Гарри к себе, удобнее усаживаясь в кресле, пока Римус спал в их спальне, кутаясь в теплое одеяло. Кошмары преследовали Сириуса каждую ночь, и каждую ночь он обнимал Римуса в надежде, что хотя бы раз призраки прошлого перестанут душить. Не перестали. А потому он до последнего не закрывал глаз, как сейчас, скрывая страх и боль под видом заботы о Гарри. Римус на это лишь слабо кивал, целовал сначала Гарри, а после Сириуса и просил беречь, просил тихо, почти беззвучно, но умоляюще и с надеждой, потаенно желая скрыть их от всех проблем и боли. Глаза закрывались, его неумолимо клонило в сон. Голова опустилась, а руки невольно ослабили хватку. Гарри захныкал чуть громче и настойчивее, и Сириус в страхе распахнул глаза. Перед ним стоял встревоженный Римус, готовый забрать Гарри. — Спи, все в порядке, — шепнул Римус, нежно погладив Сириуса по щеке. — Давай съездим сегодня, — машинально попросил Сириус, закрыв глаза и отдав посапывающего Гарри в надежные сильные руки Римуса. Могилу Джеймса и Лили они не посещали с Нового года. Слишком долго, чтобы это перестало быть случайностью. Слишком мало, чтобы можно было назвать забвением. Сириус медленно вдохнул в надежде, что тревога в груди рассеется хоть ненадолго, но между ребрами наоборот потяжелело. Римус не ответил сразу. Только крепче прижал Гарри к себе, осторожно покачивая его, пока тот сонно сжимал ворот рубашки. — Хорошо, — сказал он наконец. Этого было достаточно. Они научились понимать друг друга без лишних слов, особенно если теребили незаживающую рану. Сириус открыл глаза и посмотрел на Римуса, неумытого после сна, с тенями под глазами и ребёнком на руках. Он выглядел таким же измученным, как и сам Сириус, только научился прятать это лучше. — Сейчас, — хрипло произнес Сириус, отведя взгляд. — Пока я не передумал, — тише добавил он, стыдясь собственных мыслей. Уголок рта Римуса дрогнул в грустной полуулыбке: — Ты не передумаешь. Захотелось съязвить, так же, как он язвил всякий раз, стоило Римусу, Джеймсу или Питеру выразить сомнения в сторону Сириуса или Лили заметить его оплошность или недоделку. Но сил на язвительные комментарии не нашлось. Вместо этого Сириус медленно поднялся с кресла и на мгновение прижался лбом к плечу Римуса, коротко, почти случайно, как будто сам не заметил ни движения, ни порыва стиснуть Римуса в объятиях и разрыдаться, уткнувшись ему в плечо как маленький Гарри. Римус замер всего на мгновение, а после осторожно коснулся губами его виска. Ни один не сказал, что боится поездки больше, чем готов признать. Со смерти Поттеров и до Нового года у них не было времени прийти в себя: похороны, опека над Гарри, допросы в министерстве… Слишком многое навалилось, чтобы позволить себе горевать. А когда все затихло, осталась лишь тишина. И с наступлением января они погрузились в молчаливую скорбь. Были вещи, которые проще переживать без слов.

***

Через час они шли по узкой заснеженной дорожке между потемневшими от сырости надгробиями. Холод цеплялся за землю, голые ветви деревьев и края пальто, пробираясь под ткань так, словно знал, куда именно нужно добраться. Сириус чувствовал холод даже сквозь перчатки, сжимая в руке букет белых лилий и веточек розмарина, которые утром долго выбирал, сам не понимая почему. Сейчас подмерзающие цветы выглядели глупо, и Сириус стиснул их в руке с такой силой, что стебельки хрустнули. Дремлющий на руках у Римуса Гарри вздрогнул, уткнувшись носом в теплый шарф, и что-то пробубнил сквозь сон. Губы Сириуса нервно дрогнули. Может, не стоило приезжать в Годрикову впадину в такой холод? Гарри мог заболеть… Руки у Сириуса задрожали. Римус придерживал Гарри одной рукой, другой поправил сползающее одеяло, а плечом порой касался Сириуса, напоминая о собственном присутствии и забирая часть переживаний себе. Им было чуть больше двадцати, и они должны были жить лучшую жизнь, веселиться, отмечать праздники, любить… а не идти на могилу друзей вместе с их сыном, который едва ли понимал происходящее. Они почти не говорили. Сириус несколько раз открывал рот, чтобы сказать что-нибудь — что угодно, — но слова оставались в горле, тяжёлые и ненужные. Римус тоже молчал. Только тихо спросил, когда они уже приближались: — Ты в порядке? Хриплый голос заставил Сириуса стиснуть кулаки и зубы. Не глядя, он коротко кивнул, несмотря на то что понимал бессмысленность жеста. Могилу он увидел раньше, чем успел подготовиться. Светло-серый камень выделялся среди остальных: слишком новый и чистый по сравнению с другими надгробиями. Сириус остановился резко: Римус лишь пару шагов спустя заметил это и тоже притормозил, обернувшись, но не торопил. Несколько секунд Сириус молча смотрел на имена, даты и короткую строчку под ними. А потом медленно опустился перед плитой, не чувствуя, как холодная влажная земля промочила колени. Осторожно положил цветы у подножия и задержал пальцы на камне дольше, чем собирался. Он не знал, что сказать. «Прости». «Я должен был быть там». «Я подвёл тебя». «Я скучаю». Ничего не звучало правильно. Рядом тихо вздохнул Гарри. Сириус поднял голову, увидев, как маленькая ладонь неуверенно потянулась к камню. Что-то внутри болезненно оборвалось. Сириус резко отвернулся, прижав ладонь ко рту, будто это могло удержать звук, который всё равно вырвался наружу. Плечи дрогнули прежде, чем он успел взять себя в руки, и слёзы, горячие и злые, обожгли холодную кожу. Он ненавидел, что это произошло здесь. Перед ними. Перед Гарри. Перед Римусом. Но остановиться уже не мог. Рыдания вырвались продолговатым хриплым стоном, Сириус пригнулся к земле: из горла сквозь слезы вырвалось тихое и надломленное: — Простите… И родная ладонь Римуса в тот же миг легла ему между лопаток. Римус медленно провёл рукой вдоль спины, как делал всегда, когда Сириус рассыпался на части. Несколько секунд он гладил Сириуса по дрожащей спине, шепча что-то неразборчивое, но успокаивающее. А после Римус опустился рядом и молча притянул его к себе. Сириус не сопротивлялся. Только судорожно вдохнул и уткнулся лбом в теплое плечо, сжимая пальцами ткань пальто так, будто действительно мог разбиться на осколки и больше никогда не собраться вновь. — Ты не виноват, — тихо произнес Римус, крепче обнимая его, и коснулся губами вспотевшего виска. — Ты не знал. Ты ничего не мог сделать. Тебе не за что просить прощения… Громкий всхлип сорвался с губ. Сириус сильнее вцепился в пальто Римуса, сглотнув слезы. Он повторял про себя заученные фразы, стараясь поверить в них, но с каждым «Ты не виноват» чувство вины удваивалось, и он умолял: — Простите… Простите… Простите… В замораживающей тишине это слово резало сильнее любого заклинания. И на каждое «простите» Римус отвечал: — Ты не виноват. Ты не виноват. Ты не виноват. Они ушли не сразу. Когда Сириус наконец смог выпрямиться, пальцы по-прежнему подрагивали, а дышалось через раз, будто воздуха не хватало. Он не смотрел на камень: больше не мог. Не сегодня, не сейчас, когда от слез горизонт плыл. Римус помог ему подняться, не отпустив и тревожась, что тот не удержится на ногах. Гарри тихо сопел, ни о чем не подозревая. Пройдут годы прежде, чем Сириус и Римус расскажут ему, кем были его родители и что с ними случилось. Обратно они шли медленнее. Сириус больше не пытался говорить. Только время от времени поправлял перчатки, сжимал пальцы, словно проверяя, что они всё ещё слушаются. Холод уже не чувствовался так остро. Или уступил место чему-то другому: теплому и тяжелому одновременно. Шедший рядом Римус нарочно задевал его плечом.

***

— Пойдём, — тихо позвал Римус, когда они оказались на пороге дома. Внутри оказалось теплее и тише, чем Сириус ожидал. Он снял перчатки, бросив их на стол, и провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остатки ветра, снега и слез. В горле пересохло, в груди разверзлось пустое облегчение. Гарри завозился, и Римус осторожно передал его Сириусу. Тот прижал ребёнка к груди почти рефлекторно, уткнувшись носом в его волосы и вдохнув живое, настоящее тепло. На сердце вновь потяжелело: с потаенной грустью Сириус наблюдал, как Римус скинул пальто и прошел на кухню, оглядываясь. Как они собирались провести этот день, пока Сириуса не поглотила вина, а слезы не задушили до такой степени, что справляться он больше не смог? Кажется, Римус предлагал испечь пирог. Или найти новую книгу для Гарри? Послушать пластинки и потанцевать?.. Нормальная жизнь теперь была слишком далекой. Сириус прошел следом, и его взгляд скользнул по столу: пустая форма для выпечки, которую Римус успел вытащить утром, лежала на том же месте, а рядом стояла пиала с красными сочными яблоками. Такие яблоки обычно покупала Лили, а Джеймс вечно таскал их с кухни, пока Лили занималась тестом для пирога. Сириус замер. Аккуратно сложенный листок лежал под пиалой, один уголок загнулся, а другой порвался. Взгляд приковался к видневшимся черным чернилам и почерку Лили.  Сириус поднял глаза, посмотрев на Римуса с вновь рвущейся наружу болью. Лучше бы они достали пластинки. Или детские книжки. Что угодно, кроме красных яблок и рецепта, написанного ее рукой. — Мы не обязаны, — шепнул Римус, заметив взгляд Сириуса и подойдя к нему. Сириус молчал. Он медленно пересадил Гарри на детское кресло и потянулся к яблокам, но рука повисла в воздухе. От наступившей тишины загудело в висках. Уличный холод постепенно отступал: замерзшее тело отогревалось, как и отогревалось сердце. Сириус порывисто обнял Римуса, стиснув в крепких объятиях. Тяжело дыша, он прижался щекой к лицу Римуса, поцеловал в висок раз, другой. Остановился, рассматривая приоткрытые потрескавшиеся губы, которые рассекал шрам, и приблизился. Поцелуи казались неуместными, но Сириус отчаянно нуждался в капле нежности. Римус осторожно обнял Сириуса в ответ, погладил по спине и сам поцеловал, нежно, аккуратно и долго. Уже согревшаяся ладонь коснулась щеки Сириуса. Римус провел от виска к подбородку, поднял руку и вновь погладил, будто проверяя, плакал ли Сириус вновь. За первым поцелуем последовал еще один, такой же медленный и нежный, а после Римус, слегка сжав лицо Сириуса, покрыл поцелуями одну щеку, вторую, лоб, виски, подбородок. Он целовал как в первый или последний раз. Целовал, желая отдать Сириусу всего себя, лишь бы уменьшить его боль, лишь бы больше никогда не слышать сдавленного плача по ночам и надрывного на кладбище. — Она бы сказала, что нам всем нужно поесть, — глухо произнёс Сириус, вынудив Римуса остановится и слабо улыбнуться. — Она бы заставила, — поправил Римус. — Да, — согласился Сириус. — Заставила. Он взял нож и одно яблоко. Первое движение вышло неловким. Лезвие скользнуло по кожуре, оставив тонкую царапину. Сириус стиснул зубы, вдохнул глубже и попробовал снова. На этот раз получилось. Кожура отошла тонкой спиралью, упав на стол. С каждым новым движением получалось лучше. Не спрашивая, Римус вытащил оставшиеся ингредиенты и взял второе яблоко, потянувшись за ножом. Его отвлек Гарри: он недовольно завозился в кресле, постучал ладонями по столу и потянулся к миске с мукой. — Нет, — тихо, но нестрого сказал Римус, перехватив его руку. Гарри посмотрел на него, нахмурился, но тут же расплылся в улыбке, забыв, что хотел обидеться. Сириус замер, услышав тихий детский смех. В нем таилось что-то до боли знакомое. И Сириус опустил взгляд на разрезанное яблоко, стараясь не думать об этом слишком долго. — Он похож на него, — хрипло произнес Сириус. — Да, — ответил Римус, не уточнив. Некоторое время они резали яблоки в тишине. Ножи стучали о деревянные доски. Кожура скапливалась на краю стола. Мука оседала на пальцах, рукавах и краях посуды и просыпалась на стол от неосторожных движений Сириуса. Гарри всё-таки дотянулся до муки и с серьёзным видом размазал её по столу. Выглядел он довольным. Крохотная ладошка вновь окунулась в муку, и Гарри радостно подбросил ее вверх. На белом столе отпечатались детские руки, а яблочная кожура соскользнула на пол. Сириус выдохнул. Губы дрогнули в улыбке, и он тихо рассмеялся со словами: — Лили бы нас убила. — Сначала отобрала бы нож, — подхватил Римус, уже не пытаясь остановить Гарри, то разбрасывающего остатки муки, то рисующего на белом полотне неровные узоры. — Потом заставила бы переделывать, — добавил Сириус, нарисовав сердечко. — И убираться, — закончил Римус. Он потянулся за тестом и медленно выровнял его в форме, позволив Гарри с Сириусом развлекаться. Когда пирог отправился в духовку, кухня наполнилась тёплым, медленным ожиданием. Сириус сел, притянул Гарри к себе и устроил его на коленях. Тот уткнулся носом в его свитер и почти сразу затих. Римус накрыл их обоих пледом. Поцеловал в макушку сначала Гарри, потом Сириуса и обнял его за плечи. — Он должен знать, — прошептал Сириус, когда Римус достал тряпку и начал неторопливо протирать стол. — Знать что? — спросил Римус, глянув на Сириуса. — Что его любили. — Сириус провёл ладонью по тёмным волосам Гарри. — Что его любят. Римус кивнул и, опустившись рядом, ответил так же тихо: — Он уже знает.