Наш Уголок

От лица Лололошки

Мы шли в звенящем молчании, разбитом лишь хрустом битого стекла под подошвами. Внезапно воздух разрезал пронзительный, многослойный вой, от которого закладывало уши и по спине бежали мурашки. Я поднял голову. Высоко в сиренево-зелёном мареве неба парила «Сирена» — мутировавшая чайка с размахом крыльев метра в три. Её оперение было грязно-белым, но клюв и когти отливали синевой хитина, а за головой тянулся шлейф из перьев, похожих на расщеплённые провода. Её вой был не просто звуком — он входил прямо в мозг, вызывая тошноту и дезориентацию. Рядом со мной Лисичка съёжилась, зажав уши ладонями. Я почувствовал, как её маленькая рука на секунду вцепилась в край моего худи, а потом отшатнулась. Её доверие не было подарком. Его нужно было заслужить. Промзона, пахнущая окисленным металлом и гарью, медленно сменялась районами панельных пятиэтажек-коробок, похожих на каменные ульи с выбитыми сотами окон. Ржавые балконы кренились под весом «дрожащих берёз» — их стволы покрылись странной дрожащей плёнкой, а низкочастотный гул, исходивший от них, сводил скулы. Мы двигались на северо-восток, просто уходя подальше от порта. Без карты, без плана. Только инстинкт. Пустота под рёбрами, холодная и тягучая, напоминала о себе ноющей тяжестью. Щит, гасивший фон Зоны, истончался. Нужна была заправка. Я свернул во двор, где на искорёженной ракете-качалке пульсировал «Блуждающий Фонарь» — сгусток слепящего белого света, плывущий в воздухе и оставляющий за собой шлейф озона. — Стой здесь, — коротко бросил я, обнажая меч. Лезвие, матово-серое, жадно потянулось к аномалии.

От лица Лисички

Он поднёс клинок к светящемуся шару. Раздался негромкий хлопок, будто лопнул пузырь, и свет будто втянуло в сталь, оставив в воздухе лишь лёгкую дымку. От него потянуло холодом, как из открытого морозильника, а на моих зубах заскрежетало, будто я грызла фольгу. Я смотрела, затаив дыхание, вжимаясь спиной в шершавую стену. Он... питался этим? Поглощал аномалии? Кто он такой? Пока он стоял, впитывая энергию, ко мне вернулась смелость. Я метнулась в подъезд ближайшей девятиэтажки, пахнущий мочой и плесенью. Не как в укрытие, а как на охоту. В почтовых ящиках, покрытых ржавыми узорами, ничего не было, кроме трухи и мёртвых насекомых. Но в одном, с сорванной дверцей, мои пальцы нащупали гладкий пластик. Я вытащила свёрток — обычный целлофановый пакет, туго набитый. Когда я вышла, он стоял на том же месте, но казался... плотнее. Твёрже, будто невидимый панцирь, что он носил на себе, снова обрёл прочность. — Держи, — я протянула ему свёрток, сама отойдя на шаг назад, на всякий случай. Внутри была карта. Обычная, туристическая, «Керчь и окрестности», чуть потрёпанная на сгибах. Он развернул её. Мы оба смотрели на зелёное пятно полуострова, испещрённое линиями дорог и усеянное названиями, которые уже ничего не значили. Его палец, в чёрной, протёртой на костяшках перчатке, медленно провёл от нашего района на северо-восток, к цепочке маленьких посёлков у Азовского побережья. Он остановился на самом отдалённом, вдавив его в бумагу. — Курортное, — произнёс он, и это прозвучало не как надежда, а как приговор. Или как обет.

От лица Лололошки

Карта меняла всё. Теперь блуждание обретало цель. Курортное. Далеко от группировок, у моря, на краю карты. Идеально. — Нужна машина, — сказал я, глядя на неё поверх карты. Она кивнула, настороженно. Не «да», а «понимаю». В её взгляде читался холодный, не по-детски трезвый расчёт. Дорогу к гаражному кооперативу нам преградила стая «Крысолаков» — гибридов крысы и шакала размером с собаку, с голой розовой кожей, покрытой клочьями шерсти, и длинными желтыми клыками. Они высыпали из-за угла, рыча. Я выхватил меч, но Лисичка опередила меня. — Не трать силы! — крикнула она, хватая с земли горсть щебня. Она кинула его в стену, и громкий звук заставил мутантов насторожиться. В следующее мгновение она бросила осколок стекла в противоположную сторону. Сбитые с толку, «Крысолаки» рыскнули туда-сюда, и мы просто быстро прошли мимо, пока они не решили, что делать. Я посмотрел на неё с новым уважением. Она знала повадки Зоны. Гаражный кооператив «Восход» был на самой окраине. Ряды ржавых роллетов, некоторые сорваны. Воздух дрожал от «Ржавой Железы» — невидимой дымки, под которой металл покрывался рыжими хлопьями и осыпался с шелестом. Я гасил её вспышками меча, пока мы пробирались внутрь. В первом же гараже, пахнущем бензином и остывшим металлом, стоял УАЗ-469. Зелёный, пыльный, с провалившимся сиденьем, но на удивление целый. Колёс, конечно, не было. Пока я осматривал двигатель, она, словно тень, металась между соседними гаражами. Через десять минут её голос донёсся из-за угла, сдавленный от возбуждения: —Иди сюда! Она стояла у открытого гаража. В углу, под грудами тряпья, был люк в полу. Внизу, в бетонной яме, — настоящая кладовая сталкера. Две канистры с бензином. Ящик армейской тушёнки. Аптечка. И на самодельной полке — массивный револьвер «Бульдог» и две коробки патронов. Она смотрела на оружие, потом на меня. В её глазах читалась тяжёлая мысль: «Он мог бы просто забрать всё и уйти.» Я взял «Бульдог», почувствовав приятную тяжесть в руке. Проверил — чистый, ухоженный. Положил его обратно. — Это твоё, — сказал я. — Ты его нашла. Учись стрелять. Она не ответила. Резко кивнула и принялась вытаскивать тушёнку. Но в её движениях уже не было готовности к удару в спину. Была сосредоточенность. Ремонт занял остаток дня. Я искал запчасти, она носила инструменты. Мы почти не разговаривали. Но молчание стало другим — не натянутым, а деловым. Когда я в последний раз замкнул провода, двигатель УАЗа взревел, выплюнув облако сизого дыма. Грохот мотора оглушительно прорвался в звенящую тишину Зоны. Мы сидели в кабине. Я посмотрел на неё. Она сжимала в руке свою пчелку, уставившись на дорогу, уходящую в сумеречную степь. В её позе было не детское доверие, а суровое, взрослое решение: «Ладно. Попробую.» Этого было достаточно. Я включил первую передачу. Мы ехали не в пустоту. Мы ехали домой.