Not alone in the dark

      Блэйд изначально не был уверен в том, что это хорошая идея — но он доверял Дань Хэну, а потому не противился, когда чёрная повязка из плотной ткани ложилась ему на глаза, мягко обнимала окружность головы и закреплялась на затылке для надёжности. Тогда поцелуи становились острее и глубже, ощущались каждым изгибом измученных лаской губ, а касание ладоней растекалось по коже причудливым узором, оставляя след из крошечных мурашек увлечения.       Дань Хэн знал проблему, знал и корень её. Едва он пытался приблизиться к Блэйду чуть больше или чуть ниже по траектории его тела, как оно деревенело, зажималось и превращалось в твердую, упрямую палку, несговорчивую к прикосновениям. О возбуждении речи не шло в принципе, оно не проявлялось желанной твердостью в самом низу живота, и тогда Блэйд отводил взгляд, обречённо и раздражённо поджимая обескровленные губы. «Оставь это, не изматывай себя», — ронял он закостеневшие слова и отирался подбородком о собственное плечо. Он знал, что Дань Хэн будет любить его и без возможности разделить постель, пусть это и было… удручающе.       Тот тихо хмыкал и мягким жестом застёгивал ширинку брюк. А позже — принёс полоску черной ткани. Блэйд долго артачился из чувства мужской позорной бессильности и убеждения, что все старания пойдут прахом, сколько их таких было. Дань Хэн не давил, он просто оставался собой, с внимательным и проницательным взглядом, аккуратными уговорами и тем уровнем напористости, что сопротивляться в конечном итоге было совершенно невозможно. Блэйд доверял ему, и если Дань Хэн хотел попробовать воскресить в нём мёртвую физическую составляющую, едва ладони сползали вниз на бёдра, а дыхание согревало шею, то пусть хотя бы попытается и убедится, что ничего не получится. Пусть Блэйд действительно его хотел, он не мог приказать собственному телу сквозь весь сковывающий страх, мгновенно сдавливающий мышцы и разбивающий остатки зарождающегося возбуждения, слушаться и делать.       Каково же было удивление Блэйда, когда спустя долгое время рукам и губам Дань Хэна его несговорчивое тело всё-таки начало поддаваться. Откликаться мелкой дрожью, тягостным узлом в низу живота, сбивающимся дыханием, согревающим воздух, когда ладонь ложилась на ещё умягчённый член и скользила привычным, таким знакомым движением, что внутри всё подбиралось, и собственная плоть, отрицающая саму суть сексуальности после случившегося в Альянсе, крепла, неохотно, но тяжело — возбуждение тяжёлым движением обливало жаром поджавшиеся косые мышцы живота. Это было почти незнакомым, таким далёким чувством человечности, и Блэйд не мог увидеть сквозь повязку лицо Дань Хэна, щекоча плотную ткань смаргивающими ресницами, но знал, что тонкие губы того расходятся улыбкой в этот самый момент, когда его собственные бёдра приподнимались и мягко толкались в сомкнутые вокруг ствола пальцы. Смотреть нельзя было не из-за того, что его любовник запрещал, а из соображений большей концентрации на ощущениях. Без полосок света и с оглушительным шелестом сбивчивого дыхания воспоминания о камере сенсорной депривации не посещали голову Блэйда, его в принципе ничего не посещало, кроме напряжения и несдержанного, дрожащего желания наконец-то кончить.       Это тоже не сразу приходило к телу. Дань Хэн проявлял фантастическое терпение, поистине безграничное, тратя свои часы на расхристанного, совершенно разбитого Блэйда, доводя его до исступления с методичностью палача, рисующего на коже кровавые узоры, пока тот не начинал упрашивать хриплым, торопливым шёпотом остановиться из-за чрезмерной сенсорной перегрузки.       Но позже они возвращались к этому, Дань Хэн просто выуживал чёрную ткань, привычным аккуратным жестом складывая её в несколько слоёв, а Блэйд уже начинал сглатывать слюну.       Он чувствовал себя собакой, которую приучили к наслаждению, пусть даже без логического завершения. Дань Хэн никогда с него ничего не требовал, не просил, не пытался взять в те моменты, когда Блэйду уже было всё равно на все обстоятельства, потому что в голове пульсировало беспокойное шипучее море, растекающееся от паха до груди, — он ждал.       — Сегодня попробуем немного по-другому, хорошо?       Блэйд привычно сглатывает, слишком шумно. Повязка немного давит на переносицу, позволяя сохранять робкую нить связи с реальностью. Он знает, что Дань Хэн не станет говорить «если что-то не понравится — скажи», одного короткого «нет» будет достаточно, чтобы тот остановился и прислушался к желаниям Блэйда. Заботливый, терпеливый и удивительно неумолимый, Дань Хэн был или божественным подарком, или самым лучшим истязателем, которого смог придумать этот расшатанный, прогнивающий мирок.       Кровать мягко продавливается в нескольких точках матраса, когда Дань Хэн оказывается рядом. Его едва уловимый привычный запах щекочет кончик носа, Блэйд хочет вцепиться в него всеми конечностями, но пока что нельзя. Они оба не знают, в какой момент что-то опять может сломаться, а откат никто получить не желает. Едва ладони ложатся на голые бёдра (Дань Хэн некоторое время потратил на то, чтобы научить его раздеваться и быть обнажённым перед ним), как возбуждение тугой стрелкой подскакивает куда-то под кадык, отстреливая от крепнущего члена.       — Как собаку приучил, — деланно ворчит Блэйд, удобнее устраиваясь лопатками на подушке. Он слышит тихий смешок Дань Хэна, практически ощущает кожей изгиб его губ. Тот часто полуулыбается или довольно ухмыляется, целуя его, когда мистер «у-меня-никогда-больше-не-встанет» начинает извиваться по постели и сбивать ногами простыни.       — Хороший мальчик, — позволяет себе скабрезность Дань Хэн, и его тепло отдаётся в костистое, обманчиво тонкое и жилистое тело, когда он нависает сверху, облюбовывает, привечает к себе.       Блэйд коротко рычит, скорее из желания продлить подначку, когда прямо под повязкой закрывает глаза и откидывается затылком, чтобы ощущать больше этого тепла, приносимого движением ладоней по обнажённой коже. Дань Хэн изучил его, как карту созвездий, как старый путевой атлас — чувствительный изгиб шеи с правой стороны, щекотливые рёбра, неожиданная эрогенная зона в нежной коже под коленом, короткие отрывистые стоны, если мелко и часто кусать немногим ниже впадины пупка. Блэйд о себе такого вовсе не знал никогда и теперь раскрывался с уязвимых, неожиданных сторон.       Пальцы привычно и гладко обхватывают крепко стоящий член, выбивая из лёгких воздух, скользят с ощутимым нажатием, трут подушечками под уздечкой — Блэйд давится воздухом, бездумно поджимая пальцы на ногах. Он млеет и растекается, как оплавленная раскалённая свеча, неумолимо теряя ершистость и изрядную долю здравого смысла. В висках мягко постукивает. Ему хочется приласкать Дань Хэна, но тот всегда говорит на все угловатые попытки — «сначала мы разберёмся с твоей временной проблемой». Неизменно подчёркивает, что временной. Возможно, Дань Хэн мог бы стать чертовски популярным предводителем какого-нибудь культа по сексуальному воспитанию, чёрт его знает. Даже если и нет, ноги перед ним разъезжаются удивительно быстро и желанно, порождая новый тихий смешок. Блэйд взял привычку кусать себя за косточку на запястье, чтобы не растекаться чрезмерно постыдными звуками. Гнётся поясница, подначивая давно известный и старый как мир ритм движения, в голове вязко плавится, когда тихо щёлкает крышка. Он не сразу понимает, что это такое, пока разгорячённые пальцы, увитые вязкой смазкой, не скользят между поджарых ягодиц. Блэйд мгновенно напрягается, теряя растёкшуюся в теле негу, но старания Дань Хэна делают своё дело — это происходит не до конца, не мгновенно.       — Чш-ш, — воркует Дань Хэн, убаюкивает взвившуюся тревожность собственным голосом, уложив другую руку, влажную от естественной смазки Блэйда, ему на живот. Тепло. — Не говори сразу «нет». Верь мне.       Блэйд сухо облизывает губы. Он верит, как никому в этой жизни, иначе бы не позволил никогда себя коснуться. Собственные волосы спутались и сбились, рассыпались по подушкам чёрными волнами, он чувствует это плечами, когда кивает.       Он готов Дань Хэну многое отдать, включая себя самого. Тот принимает безмолвное подношение, даром что изломанное, потасканное и болезненное, и любовно чинит то, что другие сломали, не позволяя себе ни одного уничижительного или ехидного комментария. Они могли время от времени препираться или покусывать друг друга словесными пикировками, но в этом ракурсе — никогда.       Рука властным, спокойным жестом возвращается на член, чуть опавший от одеревенения, и извлекает из него искры удовольствия, медленно и ощутимо оглаживая тонкие вены, внахлёст разбросанные под кожей, заставляя Блэйда зажимать зубы, когда изо рта пытается что-то вырваться. Дань Хэн мягко прожимает первым пальцем меж ягодицами, погружается внутрь, в горячую, судорожно сжимающуюся тесноту, и Блэйд не впервые ловит его измученный выдох со стороны — плохо сдерживаемое возбуждение, однако у его любовника хватка стальная, чтобы не позволять себе ничего лишнего. Это не уязвляет, но тревожит, судорога непринятия сковывает тело, когда он чувствует скольжение пальцев внутри. В голове дрожат опасные нити предвосхищения боли и насильственного вторжения, Блэйд резко выпрямляется, будто готовый к удару зверь, зажимает бёдрами руку меж своих ног, однако Дань Хэн лишь продолжает свои методичные движения, подобравшись — мягко поскрипывает кровать.       Долго. Возбуждение не спадает, копится внутри, даже несмотря на моральное сопротивление, и длинные ноги сами разъезжаются, позволяя двигаться свободнее. Пот скользит по вискам пряной солью, а Блэйд с удивлением осознаёт, что ему отчаянно хочется кончить. Всё ещё «да», чёрт возьми, даже когда, уловив момент, Дань Хэн погружает второй палец, скользко проникающий внутрь. Перед плотно сомкнутыми веками расплываются белые круги, лопаются как мыльные пузыри, движения рук на члене и внутри сливаются в какую-то единую пытку. Дань Хэн тихо хмыкает и мягко, так естественно разводит пальцы в стороны — Блэйду почти ничего не стоит представить его лицо сейчас.       А после — начинается что-то другое. Дань Хэн чуть изгибает пальцы и скользит ими в ищущем давлении, изучающем, с тем уровнем въедливости, с которым он раскапывает какую угодно информацию. Блэйд — его новенькие архивные данные взамен утраченным, его большая энциклопедия, ещё не зачитанная до потрескавшихся от истончения страниц. Он жмёт внутри, попутно сжимая в ладони основание члена, ударяет так чётко, что Блэйд роняет непонятный возглас. Острое, текучее удовольствие заставляет его бёдра уязвимо вздрогнуть. Голос полон непонимания вперемешку с желанием, он и сам не понимает, что это было, но Дань Хэн удовлетворённо хмыкает. Этот звук Блэйду тоже очень хорошо знаком.       — Значит, вот так, — почти мурлычет он. — Держись крепче. Будет хорошо.       Блэйда ломает. Он не знает, сколько времени проходит с того момента, как его начинает разбирать на составляющие, однако совершенно очевидно, что он сходит с ума. Собственное тело не слушается, проскальзывая между двумя точками удовольствия — он сам в полной мере не осознаёт, что насаживается на скользящие внутри пальцы, когда подбрасывает бёдра в ласкающую ладонь, и этого так много, что хочется заорать. Пальцы птичьими когтями вцепляются в изголовье кровати, сжимают до треска, голос ломается разными гранями удовольствия и ошарашенности. «Будет хорошо» — ещё одна правда, которой с ним поделился Дань Хэн, сейчас дышащий так тяжело, что даже сквозь собственную развязность Блэйд может услышать его частые вдохи и выдохи. Пульсация внутри усиливается, бьёт по нервным окончаниям как электрический ток, Блэйд бездумно перекатывает головой из стороны в сторону. Его запястье уже изъедено, и больше он не стремится скрыть собственное удовольствие, захваченный в петлю движения и неумолимого ритма, от которого внутри всё скручивается тугим узлом. Он течёт и достаточно откровенно, звук вязкий и хлюпающий, это должно быть стыдно, только стыд и смущение сейчас превратились в бестолковый атавизм.       Что-то зарождается внутри. Давно забытое, настолько, что уже почти незнакомо, скребётся по низу живота, тянет из Блэйда все жилы, заставляет содрогаться. Он раскрывает рот и пытается что-то сказать, но не может, и Дань Хэн совершенно неумолим перед ним. Повязка сбилась практически на лоб, едва прикрывая сомкнутые веки, узел тепла от подрагивающего члена разматывается как канатная верёвка, расплетённая по ниткам. Это почти плохо — так хорошо. Блэйд извивается и привычно взрывает стопами простыни, хрипит и пытается пробормотать, вытолкнуть из горла «остановись», когда у него перехватывает дыхание. Пальцы внутри бьют точно, с таким же уровнем самоотверженного самоконтроля Дань Хэн сражается, как действует сейчас, как берёт его, несговорчивого и неподатливого, пусть лишь руками.       «Ост-» так и остаётся невысказанным, замерев где-то в горле, потому что Блэйд издаёт практически крик, когда напряжение в нём взрывается и схлёстывается, заставляя длинно, долго содрогнуться. Его бьёт крупная дрожь, оргазм ощущается незнакомым и горячим, будто он ошпарил губы о кипяток, сунулся туда всем телом и позволил плоти отслоиться от костей. Дань Хэн поджимает пальцами головку и наверняка с неимоверным удовлетворением наблюдает из-под полуопущенных ресниц за тем, как с неё спадают вязкие капли, как судорога выкручивает Блэйду жилы и швыряет его обратно на постель, обессиленного и сдавшегося.       Слов нет. Он чувствует, что ресницы слиплись от выступивших слёз, сердце в груди стучит так громко, будто он совершенно точно живой. Остаточное удовольствие растекается под кожей свинцом, слюны во рту скопилось так много, что её хочется пустить по подбородку, максимально пошло и бессмысленно. Мягкое полотенце скользит по животу, Блэйд не сразу понимает, что почти скулит от лишних прикосновений к измученному лаской члену, а меж ягодиц пульсирует, пусть давления больше не ощущается. Дань Хэн наклоняется к нему, опирается ладонью на подушку подле свившихся кольцами волос, и лёгким движением сдирает повязку. Целует, вдруг тихо смеётся, когда понимает, какой у Блэйда влажный рот, стоит только толкнуться в это мокрое безобразие языком. Приходится разлепить глаза, немного сконцентрироваться на любимом лице. Красивом, будто мраморная статуя, но блеск потемневших глаз и нежная поволока розовизны делают Дань Хэна живым и вовлечённым. Оголённым бедром Блэйд чувствует его тугое возбуждение даже сквозь ткань брюк. Цепляется за его плечи ослабевшими пальцами, почти неохотно ворочая язык во рту.       Чувство благодарности и любви вдруг затопляет его так сильно, что дышать трудно. Безоговорочно, ярко, преданно как набившая оскомину серьёзность видьядхара по отношению к своим традициям. Хочется сделать Дань Хэну ответно хорошо. Блэйду уже всё равно, тот может его как угодно вертеть, в этом моменте он податливее теста в умелых руках.       — Позволь мне… — Собственный голос едва узнаваем, настолько хриплый и исступлённый.       Дань Хэн отрицательно качает головой с таким характерным «м-м», однако Блэйд хмурится, собирая брови чуть ближе к переносице, выглядит комично упрямо.       — Пожалуйста?       Дань Хэн смотрит на него пристально, словно препарирует, однако рывком откидывается на постель рядом и похлопывает ладонью себя по бедру. Жест совсем лёгкий, но Блэйд знает, что это значит. Тело слушается неохотно, расслабленное, умасленное удовольствием настолько, что тянет в каждой мышце истомой, стоит только попытаться сесть и перекатиться ближе к Дань Хэну. Совершенно бездумно Блэйд трётся щекой о его бедро, блаженно прикрывая глаза, и обманчиво тонкие пальцы вплетаются во взлохмаченные волосы, успокаивая и выражая в каждом движении привязанность.       Что ж. Дань Хэн так качественно вышиб из Блэйда всю дурь и отпечаток страха перед насилием, что ощущение члена на губах не отдаёт привкусом отторжения и плохо скрытого ужаса. Это непривычно, но стоит лишь вспомнить всё то, что Дань Хэн делал с ним, чтобы заново проложить путь к удовольствию, как каждое движение языка и губ становится любовным. Блэйд обхватывает головку губами и скользит ниже, слюны как раз много, чтобы всё происходило гладко, заполнило его как можно глубже, почти ткнулось в заднюю стенку горла. Рвотного рефлекса у него давно нет, кажется, особо никогда не было, а уж теперь и подавно. Он позволяет себе заминки для возможности привыкнуть, бросает на Дань Хэна взгляды из-под слепленных влагой ресниц — тот откидывает голову назад и уязвимо обнажает шею, от сглатывания кадык соблазнительно перекатывается под кожей. Такой красивый, что в груди щемит несколькими сжатиями сердечной мышцы, и Блэйд сосёт старательнее, даром что никогда этого не умел, он берёт энтузиазмом и примерным представлением, как сделать так, чтобы мужчине было хорошо. Сжать губы плотнее, позволить головке плавно перекатиться за внутреннюю сторону щеки, вобрать как можно больше, подобрать зубы, лишь изредка едва заметно касаясь ими ствола в акте поддразнивания. Рука в волосах чуть сильнее сжимает пряди, но не давит — Блэйд заводит руку себе за голову и накладывает свою ладонь поверх, понукая давить смелее, подсказывать ритм, который Дань Хэну бы понравился. Тот кажется слишком увлечённым, чтобы осекаться, и действительно давит лёгкими нажатиями. Вверх и вниз, мягко подталкиваясь бёдрами, и слюна Блэйда красиво блестит на его члене во время каждого поступательного движения. Видят Эоны, если бы он не был так измучен оргазмом, он бы возбудился второй раз от этого, от ощущения скольжения меж губ, тяжести члена на мягкости языка, от лица Дань Хэна с упрямо сведёнными бровями и этой нарочитой строгостью, с которой тот смотрит на мир.       Дыхания не хватает, Блэйд захлёбывается и судорожно вдыхает носом, у него нет выучки сохранять возможность дышать, но ему всё равно. После контейнера — всё равно дважды. Альянс хорошо воспитал его понимать пределы возможностей тела оставаться в сознании, однако Дань Хэн не делает ничего предосудительного или насильственного. Какой-то тупой, не отягчённой мыслью восторг затапливает внутри — потому что Дань Хэн взял то, что ему предложили, и получает от этого удовольствие, а свидетельство того скользит у Блэйда во рту, покладисто тычется в нёбо головкой, стремится дальше, пока он не захрипит коротко, подсказывая потянуть назад. В этом можно утонуть, в размеренном движении, и он сжимает пальцами бедро Дань Хэна, гладит прямо сквозь брючину, и смотрит так влюблённо, позволяя себя иметь в рот, что у любовника, кажется, очевидно мутится в рассудке. Член в плену губ несколько раз мелко вздрагивает, подсказывая, что разрядка близка. Мелкий страх сворачивается иголочками наружу внутри, что он кончит ему в горло, совсем как…       Однако Дань Хэн сильнее сжимает волосы и властным жестом отстраняет Блэйда, практически откидывает его, притягивает рывком к себе и находит его лоснящиеся от влаги губы. Этот поцелуй испорчен и порочен — он полон любви. Дань Хэн обхватывает собственный член пальцами, чтобы довести себя до разрядки, однако Блэйд накладывает сверху свою руку, и они сплетают пальцы туго и крепко. Всего несколько рывковых движений, Дань Хэн ощутимо вздрагивает, жарко, шумно голосом выдыхает прямо в губы Блэйда, радужки его глаз растекаются мягкостью и удовольствием, а капли опадают им на пальцы, завершая картину их удовольствия. Блэйд чувствует себя отчаянно счастливым, порывисто расцеловывая раскрасневшееся лицо, Дань Хэн кусает его за подбородок и скулы в перерывах между поцелуями лёгкими нажатиями зубов, пока они вновь не находят губы друг друга. Блэйд вдруг урчит каким-то странным, животным звуком, полным довольства и слишком уж плохо скрытого счастья, и Дань Хэн невольно тихо смеётся ему в губы.       Выглядит хорошо — взъерошенный, размягчённый удовольствием и удовлетворением от сделанного, расслабленный как ленивые волны нагретого солнцем океана. А Блэйд вдруг очень отчётливо понимает, что любит его. Больше всего, что можно найти в этом мире, в любых других мирах. Он любит Дань Хэна настолько, что это теряет здравый смысл — и он искренне счастлив от этого каждую грёбанную секунду своей новоявленной жизни. Потому что знает, что это взаимно.