Без экю

      Почему, почему Жеан? И так сердце колотится, как ненормальное. Недостаточно было покарать его именем обожаемой женщины, извалянным в самовлюблённых солдатских устах. Богу нужно было втравить в эту омерзительнейшую историю ещё и его брата. Как же он грешен…       Клод кусает забывшие благословенья губы через дорогу от кабака. Уже без свечей в его окне на улице ничего не разобрать, уже от нестерпимого ожидания всё тело, завёрнутое в латанный плащ, перетрясло не счесть сколько раз, а Феб с Жеаном всё не выходят. А если даже выйдут, что он будет делать? Неужели он, духовное лицо, прямо посреди улицы спросит офицера о женщине, неужели разоблачит себя перед братом ради того, что, возможно, существует лишь в его голове? И о чём он только думал, оборвав на полуслове разговор с королевским прокурором и последовав за магически ненавистным именем Феб? Безумие. Ад.       Он не сводит глодающих глаз с двери кабака целый час и, как это всегда случается, отвлекается, именно когда те, кого он поджидал, выходят. Клод должен был себе представлять вусмерть пьяного брата каждый раз, когда читал на него жалобы. Но он ни разу не позволил своему неистовому воображению закончить такой рисунок. Жеан ступает шаг, его сразу заносит в сторону, но лихая песня льётся из его уст с силой всей весны и юности. Брань в его бессвязной речи чередуется с безупречными латинскими спряжениями, и Клод даже не знает, от чего больней. Феб заметно напряжён:       — Жеан, вы же знаете, что у меня свидание! Знаете, что мне надо платить за комнату. Неужели мы пропили все поповские деньги? Неужели у нас не осталось ни одного су? Проклятый школяр!       Жеан не слышит. Он оползает, едва не ухватившись за резко одёрнутую ногу капитана, и остаётся лежать на дурно мощёной улице. Феб шипит ругательства, не оттого что в этом квартале его бы услышали приличные люди, а от кипящей через край досады. Сердце Клода месится, когда капитан оставляет его брата посреди парижской грязи. Сердце Клода сажается в печь, когда он, судорожно вздохнув, сам бросает под непрогретым небом своё белокурое дитя. Но он должен, должен идти. Ему необходимо лично удостовериться, что весь кошмар — лишь жестокая шутка обстоятельств. Ведь, в конце концов, не может быть в таком большом городе только один Феб. Да и Смеральда — вполне возможно, отдельное имя…       Клод бредёт поодаль, расширенными от ночи и отчаяния зрачками держит никогда ничем не обеспокоенного офицера на привязи. Вот, допустим, за поворотом на Сент-Андре-Дезарк он сократит расстояние, остановит Феба, застанет его врасплох. Что он ему скажет? В висках стучит. Вихрь в голове. Клод нервно теребит край одежды, щупает выпуклости пуговиц, запускает руки в карманы… Да, вот оно, отлично! Он выуживает тяжёлое, тихо серебрящееся даже без луны экю. Он скажет капитану: «Я знаю, что вам срочно нужны деньги. Уплатите вот этим. Но взамен — правда.»       Феб спешит, надеясь по дороге достаточно протрезветь. И чем тише становится вокруг, тем сильнее он чувствует, что его не отпускает чей-то взгляд. Он оборачивается вскользь, едва различает бредущую на расстоянии фигуру и успокаивается, сжав в руке знакомый эфес. Он ускоряет шаг, оборачивается снова у одного из редких освещающих улицу факелов — фигура ближе. Теперь он может различить длинные полы… Слухи про монаха-привидение ошпаривают память — и Феба продирает суеверным страхом до самых корней волос. И за поворотом на Сент-Андре-Дезарк, когда фигура делает несколько резких шагов, капитан бросается бежать со всей прыти молодых ног и в один миг пропадает во тьме.       Сердце опешившего Клода вновь рвётся из горла: как, как? Он же обязан узнать, не этому ли человеку обещала свидание и, быть может, бесценный дар своей любви Эсмеральда. Священник бросается в переулок вслед за Фебом, но нескольких потерянных секунд такой безлунной ночью достаточно, чтобы укрыть любого беглеца. Клод бесится, рыскает по кварталу с яростью, сводящей челюсть, не замечая, что рыдает от бессилия. Но угол Сент-Андре-Дезарк близ Отенского коллежа перед ним уже в десятый раз, а Феба и след простыл. Где теперь его искать? Успеет ли он ещё на свидание?.. В голове Клода впервые за вечер внезапно становится светлей: даже если успеет, им никто не сдаст комнату.       Затаившаяся в ночи зима возвращает его, остановившего бег, к действительности. Глаза Клода распахиваются от ужаса осознания. Он же остался лежать на земле! Клод вновь бежит. Очень быстро. И когда склоняется над сопящим на горе кочерыжек Жеаном, не может не выдохнуть с облегчением: не ледяной.       — Бра… Братец Клод? Что за чертовщина? — Жеан вскидывается, когда трясущий его за плечо действительно, не в пьяном сне, оказывается архидьяконом. — Как вы… Это…       Старший брат со всегда ненужно суровым лицом улыбается, помогает встать и заматывает в странный, будто из корзины старьёвщика, плащ:       — Потом. Сначала отогрейся.              В нескольких кварталах, у моста Сен-Мишель, вот уже час дрожит на мартовском ветру девушка. Ей бы стоило надеть овчинную безрукавку, но она не могла прийти на свидание некрасивой. Её возлюбленный, её рыцарь, целый её мир так и не явился. И она плачет. И от проклятых слёз ещё холодней.              Эсмеральду больше не видели на площадях. Привыкшие к её солнечной улыбке парижане только грустно разводили руками.              Я встретил её снова четыре года спустя, совершенно случайно, когда спешился, завидев в поле табор, по дороге на Тур. Узнал и не узнал. Она была так же хороша, но от всей её сущности теперь исходила не хрупкая мечтательность, а спокойная сила. Она была удивительно рада мне, хотя той весной исчезла, не сказав ни слова на прощанье. Она поведала мне, что, обманутая Фебом, не находила больше радости в пении и танцах, что сам Париж стал для неё нестерпим. Услышав, что кто-то из подданных Матиаса снова собирается в путь, сорвалась с ними. И вновь нашла покой. И его. Говорит, что он никогда не заставляет её ждать. Не как Феб.       Отец Клод Фролло больше не расспрашивал меня об Эсмеральде, зато познакомил со своим младшим братом. (Невероятно: он за десять лет о нём даже не упоминал.)       Мне мало что известно наверняка, но моему философскому уму никогда не надоест строить карточные домики из гипотез. И я вот что хочу сказать: мне кажется, исчезновение моей языческой жены всем пошло на пользу. Как там говорят кумушки? С глаз долой — из сердца вон?