Лишь полное подчинение...

Перо смотрела, как Джон надрезает свою ладонь — глубоко, без колебаний. Алая струйка крови, яркая на фоне бледной кожи, стекала в мерную чашу. Он был готов отдать хоть всю кровь ради спасения возлюбленной, и в его глазах, обычно холодных и отстранённых, читалась дикая, отчаянная решимость. Потом к нему присоединился Джек, его младший, верный соратник, с тем же желанием помочь, но с менее радикальным, более обдуманным подходом. Он сжимал руку, готовясь к боли, но его взгляд был тверд. А на мониторе, встроенном в старинную стену, разворачивался их кошмар. Дженни, некогда свет в этом доме, чья поддержка поддерживала дух многих, сейчас медленно угасала. Прикованная к креслу, с тонкой иглой, вонзенной в вену, она беззвучно стонала, а каждая капля её крови, медленно падающая на пол, отсчитывала мгновения её жизни. Это было невыносимо. По сравнению с Джоном, чьи мотивы, хоть и жестокие, имели хотя бы искаженное подобие смысла, Мэтт был беспощадным ублюдком. Внутри Перо что-то вспыхнуло — обжигающая, яростная ненависть, которая затмила усталость. Своим наглым приходом к власти он обнулил всё её усердие, все её кропотливые усилия по раскрытию тайн и поиску надежды. Он перечеркнул весь её прогресс, её борьбу за искупление Джона, за обретение подлинной свободы. А теперь, помимо психологических пыток, он угрожал и её друзьям, её близким. Перо сжала кулаки до побелевших костяшек, безмолвно обещая Мэтту, что после того как они спасут Дженни, она самолично сделает всё, чтобы достать этого гадёныша и уничтожить. Она бегала по комнатам, словно загнанный зверь, выжимая из себя кровь, не давая ранам затянуться. Каждый порез ныл, каждая ссадина открывалась вновь, а мир вокруг расплывался. За ней, как тень, следовал насмешливый голос Мэтта, льющийся из каждого динамика, из каждой трещины в стенах: — Ну что, Перо, уже поделила тридцать пять литров на жителей дома? Не забудь двоих вычесть. Примерно по три литра на человека, верно? Проверишь, сколько сможешь отдать до того, как умрешь? — Его тон был полон игривой жестокости, каждый звук — острый нож, который он втыкал прямо в ее мозг. — Ха-ха-ха! Голова Перо пульсировала, кровь стучала в ушах, заглушая даже биение ее собственного сердца. Все имеет свой предел, и её предел наступил. Всё чаще перед глазами стояла черная пелена, липкая и тягучая, пока она наконец-то не рухнула на холодный ковер в зимней комнате, раскинув руки, словно сломанная кукла. Помощи ждать было неоткуда, и над угасающим сознанием, искаженным пульсирующей болью, послышался последний, полный сарказма голос Мэтта: — Герой, сдал норму. Не хочешь лично заполнить все тридцать пять литров? Держите её, она сейчас потеряет сознание! Какая жалость, что доктора нет рядом, верно? А потом пришла тишина, окутывающая ее приятной тьмой. В это же время, в одной из потаенных комнат, за рядами мерцающих мониторов, Трикстер Мэтт с удобством откинулся в кресле. На каждом экране отображались лица выживших, их страх, их отчаяние, их попытки сопротивляться его играм. Он с наслаждением наблюдал за хаосом, который посеял. Для него это был величайший спектакль, где он — единственный режиссер. Его взгляд скользнул по мониторам, задерживаясь на фигуре Перо, лежащей на ковре. Бывшая фаворитка Джона. Та, кого тот провозгласил «символом свободы», его «козырем». Мэтт усмехнулся, покачивая головой. Глупый Джон. Он не понимал, что свобода — это лишь иллюзия, а любой символ можно осквернить, сломать, или, что еще интереснее, переделать под себя. В Перо и вправду было что-то необъяснимо притягательное, что-то, что вызывало в Мэтте не просто интерес, а жадный, хищный голод. Не красота в обычном смысле — в этом доме мало кто мог похвастаться чистотой и ухоженностью. Но в её глазах, мерцал несломленный дух. Её решимость, её интеллект, её способность противостоять, даже когда тело отказывало — это было восхитительно. Это было то, что Джон ценил. И то, что Мэтт хотел попробовать на вкус. Не как очередную жертву, а как достойного оппонента, которого можно подчинить, превратить в свою собственную, самую изысканную игрушку. «Какая жалость», — подумал он, его мысли лишены сарказма, но полон болезненной притягательности. — «Такой потенциал… а ты все еще цепляешься за призраков прошлого.» Он потянулся к кнопке интеркома, его пальцы слегка дрогнули от предвкушения. «Но ничего. У меня есть много времени, чтобы показать тебе настоящую игру, Перо. И тогда ты узнаешь, что значит быть… моей свободой.» Мэтт сам пришёл за своей жертвой. Сердце его колотилось от предвкушения. Наконец-то настал его черёд! Поднимая её хрупкое тело, он не испытывал ни капли жалости, лишь холодное удовлетворение. Её израненные руки, перебинтованные и уже пропитавшиеся кровью, лишь напоминали ему о его собственной борьбе, о его унижениях в этом проклятом особняке. И теперь, этот самый момент, его власти, которую он начал жаждать ещё будучи пленником. Власть — вот что важно, вот что имеет значение! Он нёс её, словно трофей, в одну из пустующих комнат, расположенных поближе к его логову. В логове Джона, как и следовало ожидать, хранились ключи от всех помещений в особняке. Эта, казалось бы, незначительная деталь, развязывала ему и Алисе руки, позволяя не только незаметно перемещаться по дому, но и выбрать для себя комнаты и обустроить их по своему вкусу, подальше от любопытных глаз. Так он и поступил. Мэтт раздобыл ключи и от ее комнаты. Да и долго возиться с замками тоже не в его стиле. Перо он принёс в свою, наспех обставленную, комнату. Запах тлена, сырости и страха въелся в стены. Девушка была мертвенно бледна, почти прозрачна. Эта бледность, в сочетании с тёмными кругами под глазами и окровавленными бинтами, придавала ей вид мученицы, но и это не вызывало в Мэтте сочувствия. Это было его право, его отмщение. Он чувствовал себя вершителем правосудия, а не чудовищем. Аккуратно, словно боясь сломать хрупкую куклу, он опустил её на узкую кровать, застеленную грубым, серым сукном. А вот остаться и дождаться ее пробуждения было бы крайне неразумно. Он не любил терять время попусту, когда еще ему есть чем занять людей. И знал, когда он решит вернуться, она уже должна будет очнуться. Ему нужна была гарантия, что его жертва не сбежит и не сможет позвать на помощь. Без лишних колебаний он достал из ящика тумбочки заранее приготовленные кожаные ремни и без церемоний зафиксировал ими её запястья и лодыжки на жёстком каркасе кровати, растягивая её тело в мучительном подобии распятия. Убедившись, что Перо надёжно обездвижена, Мэтт в последний раз окинул её взглядом, отмечая про себя, как сильно она истощена, как измучено её лицо. Он чувствовал себя охотником, который загнал зверя в угол. Улыбнувшись собственной изобретательности, он потушил тусклую лампу, погружая комнату в полумрак, и тихо вышел, оставив её в одиночестве. Он знал, что когда он вернётся, Перо будет в сознании. И тогда начнётся самое интересное. Мир кружился вокруг нее, и это отвратительное ощущение доводило до тошноты. Перо пришла в себя медленно, как после долгого, тяжелого падения. Она открыла глаза, силясь понять, где находится. Головокружение, словно пьянящий туман, обволакивало реальность, не давая расставить всё по своим местам. Странная, давящая обстановка комнаты не поддавалась опознанию. Попытки подняться были напрасны. Боль, тупая и ноющая, пронзила тело, но она не сразу осознала, что именно мешает ей встать. Удивление сменилось ужасом, когда она подняла взгляд на руку. Её не удавалось отвести, несмотря на все усилия. Запястья были привязаны к кровати. Такая же участь постигла и ноги. Что произошло? Неужели она всё-таки оказалась в психушке? Но стиль этой комнаты был слишком далек от стерильных, безликих палат. Тогда как, как она тут оказалась? Кожа под грубыми кожаными ремнями покалывала, в пальцах ощущался неприятный, мертвенный холод. Каждый неосторожный рывок, каждая попытка вырваться вызывали новую волну головокружения и тошноты, словно тело отказывалось подчиняться, сопротивляясь собственному желанию освободиться. Пришёл запоздалый, леденящий страх, а вслед за ним — слезы, жгучие и беспомощные. Но разве они когда-нибудь помогали в этом доме? Прошло, казалось, целое мгновение, или, возможно, вечность. Мрак в комнате сгустился, лишь тусклый свет, пробивающийся сквозь щели в шторах, рисовал неясные тени. Перо, обессиленная, но всё ещё с бьющимся от ярости сердцем, чувствовала, как её последние силы иссякают. Она дернула рукой, пытаясь хоть как-то изменить положение, но ремень лишь врезался в кожу. Именно в этот момент, когда её сопротивление стало отчаянным, но тщетным, дверь тихонько открылась. Он не ворвался, не кричал. Он вошёл медленно, бесшумно, словно призрак, и остановился в тени, позволяя Перо почувствовать его присутствие прежде, чем увидеть. Мэтт стоял неподвижно, наблюдая. Его взгляд, острый и внимательный, скользил по её телу, фиксируя каждое дрожание, каждый непроизвольный спазм. Он видел, как она бьется, как стискивает зубы, как её тело напрягается в тщетной борьбе. На его губах играла еле заметная, хищная улыбка. Это было именно то, что он хотел увидеть: первая стадия сломленной воли, первый страх, который он посеял. Для него это было не просто наблюдение, а своего рода ритуал. Он «пробовал на вкус» её отчаяние, её ненависть, её страх, наслаждаясь каждым оттенком, который они ему предоставляли. — Ты ждала этой встречи, Перо? — его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости таилась сталь, неприкрытая, опасная. Он сделал шаг вперед, выходя из тени. Перо смотрела на мужчину, на его лицо, которое казалось ей отталкивающим. Мэтт. Конечно же, Мэтт. Очередная ловушка, очередное испытание, которое станет проверкой для нее и для всех остальных. Скользя взглядом по его лицу, она пыталась ухватить хоть что-то знакомое, хоть какой-то след того «слабака», которого они с Райаном поймали. Либо он носил очень хорошую маску, либо власть действительно меняла человека до неузнаваемости. Тогда, когда они схватили «Обезьяну», он выглядел так… жалко. Загнанный в угол, испуганный, его речь была неуверенной, манеры — резкими, будто он вот-вот рассыпется от страха. Глаза его тогда горели лишь отчаявшимся безумием. Он не пугал. Он вызывал скорее жалость. Но сейчас… Сейчас он пугал. Его движения, плавные, грациозные, почти гипнотические, контрастировали с его прошлым. Голос, который раньше был резким и дрожащим, теперь звучал вкрадчиво, словно шипение змей, вызывая нервную дрожь, пробегающую по спине. И глаза… его глаза были наполнены холодным, всепроникающим интересом, от которого Перо билась в ремнях сильнее, чем когда-либо. Это был взгляд хищника, изучающего свою добычу, хищника, который знает, что поймал её в свою ловушку. В них не было прежнего безумия, только ледяное, расчетливое наблюдение, от которого становилось не по себе. Он подошёл ближе, остановившись у края кровати. Его глаза, внимательные и изучающие, задержались на ремнях, затем скользнули по её лицу, по открытым ранам, которые кровоточили, словно говоря о её слабости. — Ты помнишь, как мы встретились? — продолжил Мэтт, словно читая её мысли, или, скорее, наслаждаясь её замешательством. — Ты тогда была так уверена в своей правоте. Такая… до тошноты правильная. А я? Я был всего лишь «обезьяной», которую вы загнали в угол. Вы думали, что поймали меня. Но дали мне такой ключ к власти, что я и представить себе не мог, ускорив мое восхождение. Хотя за удар электричеством ты ещё ответишь, как и Райан. О, мой план мести ему безупречен, ты сама убедишься в этом… Потом. А теперь… Он наклонился, его лицо оказалось в опасной близости от её. Перо почувствовала запах чего-то затхлого, смешанного с резким, терпким ароматом, который теперь ассоциировался у нее с ужасом. Внутри неё что-то сжалось, и она, поддавшись импульсу, плюнула ему в лицо, желая сделать и больше, но в этом ей мешали ремни. Мэтт резко отшатнулся, отер лицо тыльной стороной ладони. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление, но оно тут же сменилось вспышкой гнева. Он схватил её за челюсть, сильно надавливая, настолько, что Перо почувствовала, болезненное онемение под его пальцами. — Ненавидишь меня? — спросил он, и в его глазах мелькнул тот самый ледяной, всепроникающий интерес, который она уже чувствовала. — Хорошо. Ненависть — это сильное чувство. А ты, Перо, ты очень сильная. Ты мне нравишься. Джон, конечно, ценил в тебе… свободу. Но я вижу в тебе другое. Вижу потенциал. И я хочу посмотреть, насколько ты можешь быть моей? Ты станешь моим символом. Символом полного подчинения. Его хватка на челюсти была жестокой, но не настолько, чтобы сломать. Он хотел, чтобы она чувствовала боль, но не теряла сознание. Он хотел, чтобы она слышала его, видела его, чувствовала его власть. В этот момент, в этом плену, он был абсолютным хозяином её судьбы. Эта мысль, этот холодный, расчетливый взгляд, этот смрадный запах — всё это смешивалось в её сознании, рождая новый виток отчаяния, смешанный с жгучей, неистребимой ненавистью, которая лишь разгоралась, несмотря на физическое истощение. — Я не буду твоим символом! — выплюнула Перо сквозь стиснутые зубы, её голос дрожал от гнева и боли. — Я не вещь, ублюдок! И никто — ни Джон, ни тем более ты — не сделаете меня вещью! Мэтт рассмеялся, и этот звук был подобен скрежету металла. Он ослабил хватку на её челюсти, но лишь для того, чтобы его пальцы начали скользить по её телу, изучая, ощущая, владея. Его прикосновения были легкими, но оттого ещё более отвратительными, словно он касался её, но не её. — О, какие сильные слова от ученицы Джона, — прошипел он, — Не ты ли смотришь теперь на него с обожанием, вслушиваясь в его сладкие речи? Не ты ли та, кто рада ему помогать в любом деле? Так в чем же дело, Перо? Может, я тоже хочу твоей помощи? С каждым его словом, с каждым его прикосновением, страх Перо усиливался. Она пыталась отдернуть тело, но ремни держали её крепко. — Ты забыл, что я до этого была в подполье! — ответила Перо, её голос хрипел, но был полон решимости. — И что я не изменилась в своей борьбе. А вот Джон — да. Им движет желание измениться и помочь нам выйти. Поэтому я ему помогаю. А что движет тобой? Желание власти? Упиваться нашей болью и бессилием? Она выдохнула, собирая последние силы: — Пошел ты к черту! Его пальцы продолжали скользить — по предплечью, по ключице, под её одеждой. Это было не сексуальное влечение в его обычном понимании, а извращённое желание обладать, демонстрировать свою власть, унижать. Он не просто прикасался, он ощупывал её, словно изучая трофей, который он только что заполучил, изучая уязвимости, которые сможет использовать. — Власть? — повторил Мэтт, его глаза заблестели холодным, голодным огнём. — Власть — это всё, Перо. А боль… Боль — это лишь средство. Средство, чтобы открыть истинную сущность. Твоя ненависть сейчас — прекрасна. Но она будет ещё прекраснее, когда ты поймёшь, что от меня не сбежать. И что твоё тело… оно тоже принадлежит мне. Он присел на край кровати, слишком близко, нарушая все границы, его колени почти касались её бёдер, вызывая непроизвольную дрожь. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от её, и теперь Перо отчётливо видела в его глазах не только расчетливый интерес, но и тень какого-то странного, болезненного голода, словно он был одержим не просто ею, а её сломленностью, её агонией. — Ты думаешь, Джон хотел дать тебе свободу? — его голос вдруг стал тише, почти доверительным, что делало его ещё более жутким, словно ласковый шёпот змеи перед смертельным укусом. — Он хотел контролировать, Перо. Как и я. Но я делаю это честнее. Я не играю в благородство, не лицемерю. Я просто беру то, что хочу. А ты… ты очень желанна, — его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на её стиснутых губах, в которых ещё теплилась отчаянная воля. Он провёл пальцем по её израненной руке, медленно, словно изучая её хрупкость, его прикосновение оставляло ощущение ледяного огня, обжигая кожу, но не согревая, усиливая контраст между его холодом и её болью. — Посмотри на себя, Перо. Ты измождена, ты ранена, ты в моей власти, — он обвёл взглядом комнату, словно подчёркивая её беспомощность, — И ты будешь моей. Символом. Игрушкой. Чем угодно, что я решу. А когда я закончу с тобой… возможно, я покажу Джону, как сильно он ошибся, доверяя тебе. Его губы скривились в извращённой ухмылке, когда он произнёс: — Разве тебе не интересно будет посмотреть на его лицо, когда он увидит тебя в моей власти? Не интересно узнать, вправду ли он может испытывать чувства, или это лишь игра на публику? Что он скажет, если найдёт тебя оплетённую лесками словно куклу, голую и сломленную, в его комнате? Он не дал ей отвернуться, грубо перехватывая подбородок, удерживая её лицо напротив своего, словно желая видеть её страх, её ненависть, её бессилие. — Молчишь? Разучилась говорить? — спросил он, приближаясь ещё ближе, его дыхание обжигало её кожу, ее губы. — Не бойся, Перо, скоро ты научишься новым словам. Ты будешь звать меня по имени, будешь умолять меня, будешь благодарить меня… Заметив в её глазах вспыхнувший гнев, который лишь подпитывал его собственное возбуждение, Мэтт самодовольно улыбнулся. Этот огонек несломленности был для него словно награда, стимул. Он наклонился вплотную к её уху, его дыхание обжигало её кожу. — А самое главное… Он не сумеет тебя спасти. Ты застрянешь тут надолго… Он провёл по её шее, спускаясь ниже и задевая воротник блузки. Одним точным, отточенным движением его пальцы расстегнули верхнюю пуговицу на её блузке, и его пальцы коснулись её кожи. Перо вздрогнула всем телом от этого отвратительного прикосновения, чувствуя лишь холод и омерзение. Её глаза, до этого полные ненависти, наполнились ужасом от его действий и своего бессилия. Все её чувства, на которые она делала упор — гнев, решимость — растворились, сейчас осталось только понимание скорой безысходности, холодной и неотвратимой. — Не смей, — выдохнула Перо, пытаясь вырваться из его взгляда и его плена. — Не трогай меня. Не смей… — её хриплый голос сорвался на отчаянный крик, но Джон слишком хорошо позаботился об этих комнатах, чтобы их могли услышать. Но Мэтт, словно оглохнув, с садистским удовольствием проигнорировал её слова. Не обращая внимания на её попытки сопротивления, он медленно расстегивал пуговицы на её блузке одну за другой, словно смакуя каждый момент, наблюдая, как она извивается в попытке освободиться. Он раскрывал её тело, словно даря его себе, словно это было его законное право. — Смирись, Перо, — прошептал он, наклоняясь к ней ещё ближе, и его голос, ещё недавно звучавший ласково, теперь был полон зловещего предвкушения. — Твои слова здесь ничего не значат. И как бы ты ни старалась, ты уже не сможешь мне помешать. Я буду делать с тобой всё, что захочу, и ты ничего не сможешь с этим поделать… Его рука, задрала её юбку, обнажая её бледные ноги. Обнаружив под ней тонкую ткань хлопковых трусиков, он не стал церемониться, не стал играть в долгие прелюдии, а просто разорвал их с обоих сторон по шву, словно дикий зверь, раздирающий свою добычу, лишая её последней защиты. Она, задыхаясь от ненависти и отчаяния, попыталась сдвинуть бёдра, сжать колени, но фиксация ремней надёжно держала её ноги разведёнными, словно выставляя её на всеобщее обозрение, делая её максимально уязвимой. Когда он легко прошелся пальцами по ее нежным складкам между ног, она прошептала глядя ему прямо в глаза, пытаясь скрыть страх. — Клянусь, я выдержу. И когда я выберусь отсюда, я заставлю тебя заплатить за каждое твоё прикосновение! Я сотру тебя в порошок… — …что даже не дашь мне шанса, как своему дорогому Джону? — перебил её Мэтт, самодовольно усмехнувшись, — А ведь это он превратил меня в такого… Она была слишком сухой. Он вдруг, словно теряя интерес, отстранился от неё и подняв свои пальцы, поднёс их к ее рту, нежно, но настойчиво заставляя её разжать губы. — Укусишь — и я сломаю тебе челюсть, Перо, а потом всё сделаю насухую, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, словно говоря нечто большее, чем просто угрозу, — Поэтому будь хорошей девочкой и для себя же добавь побольше слюны… Его губы растянулись в зловещей усмешке, полной извращённого торжества. Она почувствовала, как подступает тошнота, как всё внутри сжимается от отвращения. Словно забыв о ненависти, словно запамятовав о сопротивлении, она просто закрыла глаза, пытаясь отгородиться от него, от его голоса, от его запаха, от его присутствия, которое давило на неё, словно надгробная плита. Но этого оказалось недостаточно. Она по-прежнему чувствовала его дыхание на своем лице, чувствовала, как нарастает, как крепнет его власть, и понимала, что бессильна что-либо изменить. Мэтт, видя, что ее воля надломлена, с удовлетворением отметил, что лёд тронулся, и лениво провел кончиками пальцев по ее губам. Словно оценивая ее способность сопротивляться. — Ну же Перо — низким голосом проговорил Мэтт. — Не заставляй меня ждать. О его член не мог не отреагировать, на то как она послушно отрыла свой ротик принимая в себя его пальцы. Ее ротик был таким влажным, таким приветливым для него. Он невольно представил этот же юркий язычок на своем члене. Там где ему и было самое место. Но он бы не стал пока так рисковать, она слишком своенравна пока. Мэтт вытащил пальцы из ее рта и приставил ко входу во влагалище, медленно вторгаясь в нее, сильнее заводясь от того как она дёргается пытаясь избежать этого вторжения. Словно не чувствуя её сопротивления, наслаждаясь её беспомощностью, он медленно проник внутрь, растягивая её, и сильнее заводясь от того, как её тело содрогается в тщетной попытке избежать этого осквернения. Он вошёл по самого основания пальцев, а затем, словно дразня, вытащил, и медленно снова проделал эти действия. Другой рукой грубо сжимая ее грудь, терзая ее набухший от холода сосок. Выбивая из нее болезненный стон, который он ждал с нетерпением. — Вот так, моя девочка, — произнес он, и в его голосе зазвучало удовлетворение. — Стони для меня… В тот самый момент, когда он, словно торжествуя, говорил эти слова, Перо, вопреки всему, что происходило с её телом, вопреки страху, отчаянию и омерзению, вдруг почувствовала, как в глубине её души, словно из пепла, вновь прорастает ненависть. Эта ненависть была настолько сильной, настолько всепоглощающей, что затмила собой всё остальное, словно давая ей силы сопротивляться. Её разум, до этого скованный ужасом, вдруг прояснился, и она, презрев боль и унижение, собрав все свои силы, напрягла мышцы, отчаянно пытаясь вытолкнуть его пальцы из себя, словно изгоняя из своего тела чужеродное зло. Это было тяжело, это было больно, но её ненависть была сильнее. Мэтт, не ожидавший от неё такой внезапной, яростной контратаки, тут же вздрогнул от неожиданности и на мгновение потерял контроль, ослабив хватку на её груди и перестав двигаться. Почувствовав эту секундную заминку, Перо тут же воспользовалась возможностью. Она не могла освободиться от ремней, но она могла причинить ему боль. И она это сделала. Собрав всю свою силу, она дёрнулась всем телом и с силой ударила его головой, которая теперь была так близко, прямо в переносицу. Он взвыл от боли и, не удержавшись, отшатнулся от неё, закрывая лицо руками, словно пытаясь остановить кровь, хлынувшую из разбитого носа. А Перо, воспользовавшись его замешательством, со злостью выплюнула в его сторону всё то презрение, всю ту ненависть, что накопилась в ней за долгое время. — Пошёл к чёрту, ублюдок! — с яростью прорычала она, — Ты никогда не сломаешь меня! Мэтт, оторвав руки от окровавленного лица, с трудом сфокусировал взгляд на её непокорном лице. Его глаза, ещё секунду назад горевшие холодной яростью, теперь переливались смесью боли и чего-то иного — похоти. Ярость породила в нём ещё большую жажду власти. Ему нравилось, что она не сдаётся, что в ней ещё жив этот огонь. Это лишь подогревало желание сломать её ещё сильнее, окончательно утолить этот странный, извращённый голод. — Значит, обойдёмся без прелюдий, — прохрипел он, в его голосе больше не было и следа прежней игры. Глаза его потемнели, стали вязкими, как смола. Он снова навис над ней, но теперь в его движениях не было грации — только первобытная, животная сила. Его пальцы сомкнулись на её горле, не чтобы задушить, а чтобы контролировать, заставить её смотреть на него, почувствовать его силу. Он вовлёк её в поцелуй, грубый, насильственный, впечатывая её лицо в кровать, заставляя почувствовать металлический, горький вкус его собственной крови, смешанный с её страхом. Это был не поцелуй, а акт доминирования, акт полного подчинения, акт, который должен был стереть последние следы её воли. Его губы оторвались от её губ, спускаясь ниже, к её шее, к её ключицам, оставляя болезненные, кровоточащие укусы и тёмные, багровые пятна, словно ставя печать, словно заявляя на неё свои права. О, как же она была хороша, именно в этот момент сопротивления, какой огонь и ненависть таились в её глазах, разжигая в нём неистовое пламя желания. Её тело, извивалось, трепетало и отчаянно пыталось уйти от его прикосновений, но эти хаотичные движения лишь сильнее задевали его член, настойчиво требовавший свободы и жаждавший заявить на неё свои права. Мужчина отстранился, расстегнул ширинку, грубо стянул с себя брюки вместе с нижним бельём. Между ними не осталось никаких стен, никакой защиты, ничего, что могло бы её спасти. Он словно предстал перед ней во всей своей наготе, во всей своей власти. Нависнув над ней, он взял свой член в руку и, словно дразня, медленно провёл им по её складкам, по её влажному, трепещущему клитору, оставляя на них след предэякулята, словно подготавливая почву для предстоящей пытки. Девушка под ним затихла, замерла, боясь даже вздохнуть, лишь судорожно сглотнула, стараясь скрыть подступивший к горлу ком, сдержать крик ужаса, сохранить хоть какое-то достоинство. Вот он — этот долгожданный момент. Момент абсолютной власти, момент полного подчинения. Понимание неотвратимости происходящего отразилось в её глазах, и Мэтт увидел, как она, словно загнанный зверь, прикусывает губу, едва сдерживая слёзы. Но здесь, с ним, этого можно было не делать. Наоборот, он хотел их видеть, насладиться её унижением. — Смотри на меня, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза, и в его голосе прозвучало не просьба, а требование. Приставив головку члена ко входу во влагалище, он замер, ожидая её реакции. Она, обессилев, попыталась закрыть глаза, спрятаться от него, спрятаться от самой себя, но это оказалось невозможным. Его сине-зелёные глаза горели неистовым пламенем, словно проникая в её душу, прожигая её насквозь. Но она не собиралась ему потакать, пусть идет к черту. — Не стоит, дорогая моя, этого делать, — произнес он, нежно проводя костяшками пальцев по её щеке, — Тебе ведь не понравится результат, — закончил он, и его губы растянулись в зловещей ухмылке, — Будет больно. Гораздо больнее, чем сейчас. Поэтому будь хорошей девочкой и смотри на меня в этот момент. Она с ненавистью взирала на него, впиваясь взглядом в его холодные, пустые глаза, понимая, что это лишь самое начало её нового ада. Ей пришлось смотреть, как он, не отрывая от неё взгляда, медленно погружался внутрь, ощущая, как его член, уже полностью взбудораженный, плотно обхватывает её нежное и влажное, но теперь чуждое, тело. — Теперь… — в его голосе сквозило торжество, — Ты полностью моя. — Нет! — отчаянно вырвалось у неё, но это было лишь слабым отголоском её прежней воли. — Да, — прорычал он ей на ухо, обжигая её кожу своим горячим дыханием. Он с силой вдавил её бёдра в кровать, выходя из неё почти до конца, а затем, сделав резкий, выбивающий дух толчок, вошёл в неё снова, выбивающий из неё болезненный, захлёбывающийся стон, и, наконец, слёзы. Этот стон, эти слёзы — были для него музыкой, были знаком его победы. Он наслаждался её отчаянием, её сопротивлением мышц, каждым её вздохом, каждым её проявлением жизни, которое, как ему казалось, лишь подчёркивало его власть. Она была идеально создана для него. Его идеальная новая игрушка, его трофей, его символ победы. Начиная неторопливо, почти лениво, он постепенно наращивал темп, чувствуя, как она, израненная и сломленная, начинает расслабляться под ним, словно покоряясь неизбежному, словно подчиняясь его воле. Мэтт, вливал в её уши сладкий яд, слова его, которые должны были сломить её окончательно. Он говорил ей, какой он хотел её видеть: покорной, послушной, нежной, ласковой, обхватывающей его своим телом, пока он будет испытывать её друзей на прочность, пока будет мучить и унижать их всех, одного за другим, заставляя её смотреть и страдать. Её сбивчивое дыхание, пересохшее от слёз горло, смешивались с его тяжелым, хриплым дыханием создавая единый, тревожный ритм, ритм их падения. И когда он, наконец, почувствовал приближение разрядки, он сделал последний, самый сильный толчок, вонзаясь в неё до упора, выплёскивая в неё своё семя, словно провозглашая о своей победе. Перо была такой тихой, такой покорной, такой безжизненной, что Мэтту вдруг не захотелось покидать её тело, словно он боялся, что, оставив её одну, он тут же потеряет над ней свою власть, что её сломленная воля вновь обретет былую силу. Он прижался к её губам, сжимая их в долгом, терзающем ее губы поцелуе, в котором не было ни капли любви, ни нежности, а лишь жажда утвердить свою власть. Мэтт вышел из девушки, уже после того, как его член обмяк, и, с холодным, отстранённым интересом, словно ученый, наблюдающий за своим экспериментом, смотрел, как его семя покидает её тело. С каким-то болезненным удовлетворением он окунул указательный палец в эту влажную, липкую массу, а затем, словно глумясь, поднёс пальцы к губам девушки и медленно, тщательно размазал семя по ее губам, смешивая его с запекшейся кровью от укуса, словно нанося последний штрих, словно ставя точку в их извращённой близости. — Теперь, даже если ты умудришься вырваться из моих рук, Перо, — прошептал он ей прямо на ухо, обжигая её кожу своим дыханием, — Тебе всё равно не вытравить меня из своих воспоминаний. Я теперь — часть тебя. Навсегда. В его голосе прозвучала не просто угроза, а зловещее обещание, от которого кровь застыла в её жилах. — А теперь, — добавил он, слегка отстраняясь, и окинув её взглядом сверху донизу, словно оценивая работу, — Тебя, наверное, стоит вернуть друзьям, не так ли? Не волнуйся, Перо, мы с тобой теперь будем часто пересекаться. Это я тебе обещаю. Ты будешь моей музой. В ответ на его слова он увидел, как девушка, словно от удара, дёрнулась, а её ладони, до вдруг превратились в кулаки, выдавая всю ту ярость, что кипела в ней. Но глаза её оставались отстранёнными и пустыми, словно она уже покинула своё тело, оставив его на растерзание чудовищу. Мэтт удовлетворённо усмехнулся. Даже в этом безжизненном состоянии в ней всё ещё горело сопротивление, её дух был ещё жив. И это, как ни странно, лишь разжигало его интерес. Это была не просто жертва, а достойный трофей, который ещё предстояло завоевать. Он подобрал свои брюки с пола и снова облёкся в свою одежду. И, достав из кармана небольшой платок, заранее пропитанный хлороформом, Мэтт, не говоря ни слова, медленно наклонился к ней, нависая над ней, словно тень, и, с садистским удовольствием наблюдая за ее состоянием, прижал его к её лицу, дожидаясь пока она снова провалится в спасительное, но такое обманчивое забытье. Когда её тело обмякло, лишившись сопротивления, Мэтт легко отстегнул кожаные ремни. А потом, неожиданно проявив неуместную заботу, аккуратно взял её израненные запястья в свои руки и медленно, почти нежно, начал растирать их, пытаясь вернуть в онемевшие пальцы жизнь, восстанавливая кровоток. В его действиях не было раскаяния. А только жажда сохранить ее в целости до момента призентации его триумфа. Пожалуй, теперь, когда все приготовления были закончены, стоило создать его шедевр, его личное послание его бывшему учителю. Как и обещал, он оставил её в комнате Джона. Обнажённую, словно выброшенную куклу, подвешенную на тонких верёвках так, чтобы её бесчувственное тело создавало… красивую картину, словно она была марионеткой в театре. Он намеренно выставил её именно так, чтобы подчеркнуть её сломленность. Он с холодной, почти отстранённой улыбкой наблюдал через камеры, как Джон, наконец, находит её. Он знал, что хоть его учитель никогда в этом не признается, но эта провокационная, соблазнительная и одновременно отталкивающая картина, ещё надолго засядет в его подсознании, отравляя его существование, преследуя в снах. Девушка была аккуратно снята с верёвок и бережно, словно хрупкий цветок, закутана в белую простыню, прежде чем Джон, с искажённым от ярости лицом, отнёс её к Джиму. Они оба, склонившись над ней, с ужасом и бессилием смотрели на последствия действий Мэтта, понимая, какой монстр оказался по ту сторону камер, какую власть он приобрёл над их жизнями. А когда девушка, наконец, пришла в себя, словно возвращаясь из кошмарного сна, она уже не была прежней Перо. Что-то в ней сломалось, что-то безвозвратно изменилось. Боль, стыд, ужас — всё это теперь было выжжено на её душе, словно клеймо. Он с упоением слушал как она говорила о произошедшем со страхом, с отвращением, с попытками отгородиться, словно желая вычеркнуть этот эпизод из своей жизни, и, с мольбой в голосе умоляла мужчин дать обещание, что никто и никогда не узнает о случившемся, что это останется лишь между ними, погребённое под толстым слоем молчания. Мэтт, расположившись в своем логове, нежно провел пальцем по монитору экрана на котором отображалось потерянное лицо девушки. — Моя глупая, Перо, — прозвучал его голос в пустоту, — Неужели ты всё ещё надеешься, что произошедшее останется в прошлом?