Белизна

Они договорились, что «церемония» состоится ровно в полдень. Их комната была маленькой вселенной, где время текло иначе. Два стула у окна, два зубных стакана в подставке, две подушки на широкой кровати. Это всё общее. Это имущество обеих. По утрам Энили чаще всего просыпалась первой. Она любила час тишины, когда свет только начинал теплеть, а тени ещё лежали плотными полотнами на полу. Она лежала и слушала ровное дыхание Миры. Её нравилось ощущать как её спина прижата к её боку. Так было и в то утро. Энили проснулась до рассвета, как обычно. Но что-то пошло не так. Может, тишина напрягала. Или само воздух будто сгустился, словно чего-то ожидал. Она повернулась и в тусклом свете разглядела Миру. Она поняла, что наблюдает за изменениями уже несколько недель. Сначала Мира просто поправилась — мягко, равномерно, и Энили даже радовалась, что её худая подруга наконец-то набрала вес. Но потом живот начал расти с аномальной скоростью. Не как жировая прослойка, а как нечто твёрдое. Мира шутила, что просто слишком много ест, но при этом почти не прикасалась к еде. Утро Энили началось с запаха воска. Она крепко взялась за уборку. Натирала пол в комнате до блеска, пока мышцы на руках не заныли. На лбу блестели капли пота. Две кровати, два стула, комод с потертостями: Каждый предмет был вычищен с почти религиозным усердием. Последним штрихом стали полевые цветы в банке из-под консервов. Жёлтые, без запаха, но это всё, что она могла найти… хрупкий символ нормальности в мире, который рушился. Бесконтрольно. Неподвластно. Мира проспала до одиннадцати, и Энили решила не будила её. В последние недели Мира только спала, а просыпалась с таким видом, будто не отдыхала, а сражалась с кошмарами. Энили варила ей овсянку — ту самую, которую Мира когда-то любила. Теперь она молча выливала еду в раковину, а чтоб не палиться, приглушала звук водой. Раньше она хоть притворялась, что ест. Раньше она отодвигала тарелку со словами «Спасибо, было вкусно». Теперь даже на такую маленькую ложь не оставалось сил. Без четверти двенадцать Мира надела платье. Белая ткань висела на плечах, как на вешалке. Но ниже груди платье обтянуло круглый живот. Оно не скрывало ничего. Швы по бокам напряглись. Сквозь белую ткань проступал контур. Странный нездоровый рост стал одной из нормалей. Она стояла прямо. Не пыталась прикрыться. — Пора? — спросила Энили, отрывая взгляд от начищенных туфель. Она вытирала руки о фартук. Пальцы всё ещё были липкими от воска. Мира стояла у окна и кивала. Солнце освещало лицо, покрытое тонким слоем пота. — Меня так распирает, — выдохнула она, положив ладонь на тугой шар живота. — Как будто я проглотила солнце целиком. Энили смотрела на этот живот, и в голове мелькнула мысль. Ребёнок? Это объясняло бы многое: тошноту по утрам в последние месяцы и отказ от еды. Но это же невозможно. Или… Мира отдалилась от неё на две недели в больнице, сказав, что это «плановое обследование». Энили отогнала догадку, но семя надежды и страха уже проросло. Они стояли лицом к лицу. Наступила тишина, которую они сами назначили для такого момента. Энили первой протянула руку. В пальцах она держала кольцо. Простое, из нержавейки. Такое же, как и то, что сжимала Мира. Это их выбор. Обряд, придуманный ими двумя. Никаких документов, никаких свидетелей. Только обмен одинаковыми кольцами в тихой комнате. Энили надела кольцо на палец Миры. Кожа под ободком была сухой и горячей. Теперь очередь Миры. Её рука дёргалась, когда она взяла руку Энили. Пальцы обожгли холодом металла. Они не произносили клятв. Они просто смотрели друг на друга. Энили чувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От понимания, что это навсегда. Каким бы коротким оно ни оказалось. Рука Миры в её руке продолжала гореть. — Мне так жарко, — голос Миры дрожал, словно натянутая струна. — Я плавлюсь изнутри. Прямо сейчас. Она сделала шаг, и её ноги подкосились. Энили успела подхватить её. Тело Миры было неестественно тяжёлым, налитым болью. — Держи меня, — прошептала Мира, впиваясь пальцами в руку Энили. — Крепче. Пока не стало поздно. Энили почувствовала, как страх сдавил ей горло. Она смотрела на неестественный выступ под белой тканью. — Дай посмотреть, — тихо сказала она. Мира покачала головой и сделала шаг назад. — Не надо. — Я должна видеть, — голос Энили звучал неуверенно. Она протянула руку, но не коснулась. — Я не могу больше просто смотреть. Мирина рука сжала подол платья. Костяшки покраснели. — Тебе не понравится. — Мне уже не нравится, — Энили снова сглотнула. — Всё равно покажи. Они стояли друг перед другом так, словно это была настоящая тихая борьба. Пальцы Миры разжались. Медленно, будто против своей воли. Она взялась за подол обеими руками и подняла его. Сначала на несколько сантиметров. Потом выше. До колен. Ещё выше. Она смотрела куда-то в сторону, словно не могла выдержать взгляд Энили. Ткань поползла вверх, открывая то, что скрывала. Сначала показала бледную кожу бедер. Потом раскрылось начало того, что больше походило на болезнь. Живот был не таким, как у беременных. Он был идеально круглым, твёрдым и симметричным. Кожа сияла и переливалась синим оттенком, словно её покрыли тонкой плёнкой. Он выглядел как шар. Как ядро. Энили осторожно прикоснулась ладонью. Кожа была обжигающе горячей и неподвижной, не как живая плоть. Как оболочка. И тогда она услышала. Под пальцами она чувствовала тугое сопротивление, будто прикасалась к натянутой резине или переполненному мешку. Тихий звук исходил из самых глубин. Напоминал трение. Такое, какое возникает, когда надувают уже туго натянутый шарик, и тонкая резина начинает поскрипывать под давлением. Сухой, постепенно нарастающий шелест, словно внутри что-то с силой растягивали, и материал едва выдерживал. — Ты себя как чувствуешь? — прошептала Энили, отдергивая руку, — Выглядишь ужасно. Мира покачала головой. Её глаза были пустыми, но в них не было страха. Вместо страха есть сосредоточенное ожидание. — Скоро, — тихо сказала она, и её губы дрогнули в подобии улыбки. — Скоро будет салют. «Салют?» — промелькнуло в голове у Энили. Слово повисло в воздухе и не нашло смысла. Может, она говорит о фейерверках? Или это какая-то тупая шутка? Но голос Миры был ровным и безрадостным, отчего стало холодно внутри. И тут же, как озарение… мысль, от которой перехватило дыхание. А что, если этот «салют»… здесь? Внутри? Она посмотрела на живот Миры, на туго натянутую кожу, и всё стало ясно с ужасающей очевидностью. Энили замерла. Её тело стало тяжёлым и неподвижным. Она наблюдала. — Какой салют? — её голос прозвучал неестественно громко. — Здесь нет никаких фейерверков. Мира не ответила. Её грудь вздымалась медленно и глубоко. С каждым вдохом живот под платьем становился чуть больше. Ткань натягивалась сильнее. — Это абсурд, — прошептала Энили. — Никакого салюта не может быть. Но Мира лишь закрыла глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри. Её пальцы слегка постукивали по натянутой коже живота. Как отсчитывая секунды. — Ты слышишь? — тихо спросила Мира, не открывая глаз. — Уже совсем скоро. Энили хотела крикнуть, что не слышит ничего. Но звук был… тот самый сухой шелест, теперь стал громче. И под её ладонью кожа продолжала натягиваться, становясь всё более твёрдой и горячей. — Нет, — сказала Энили. — Сядь. Сейчас же сядь. Она взяла Миру за плечи, пытаясь отвести её к дивану. Тело Миры оказалось неподатливым, словно корни проросли в пол. — Ложись, вот сюда, — голос Энили дрожал. — Всё пройдёт, слышишь? Просто нужно успокоиться. Мира позволила усадить себя на диван, но её спина оставалась прямой. Глаза были прикованы к окну, будто она ждала сигнала. — Видишь? — Энили гладила её по спине, пытаясь убаюкать, успокоить. — Ты не можешь просто… Ты не можешь. Но даже сквозь ткань платья она чувствовала, как спина Миры напрягается. Как каждая часть тела готовится к чему-то неизбежному. — Дыши глубже, — шептала Энили, уже почти не веря своим словам. Мира покачала головой. Её руки легли на живот, будто поддерживая его. Энили оторвалась от своего места и быстро направилась к кухне. Она не оглядывалась назад. Она была занята срочным делом. А именно помощь. — Я принесу воды. Всё пройдёт, — ответила она, уже отодвигая занавеску в дверном проёме. Как только её шаги затихли в соседней комнате, Мира перестала сдерживаться. Её тело резко согнулось вперед. Её шея покрылась красным цветом, который быстро распространился на щёки и лоб. Густая, насыщенная краснота, болезненно отражавшаяся на коже. Лицо и шея покрылись капельками пота. Из горла вырвался сдавленный стон. Потом ещё раз, но громче. Эни сразу бросилась обратно. Стакан упал в раковину с глухим стуком. Мира вцепилась пальцами в диван. Вся кожа лица и шеи покраснела и стала багрового цвета. Её тело напряглось в неестественной позе. Спина выгнулась. Глаза закатились. Из горла вырывались хриплые звуки. Звуки похожи на стоны с огромным усилием. Стон оборвался на самой высокой ноте. Резко оборвался как обрыв провода. Наступила тишина. На одну секунду. Потом она чихнула. И тогда раздался хлопок. Ткань платья превратилась в клочья. Комнату заполнил туман из мелких капель. Всё вокруг стало красным. Перекрасились стены, пол и потолок. Диван утратил прежний цвет. Энили стояла неподвижно. Её волосы стали мокрыми. Лицо покрылось розовыми пятнами. В воздухе плавали лёгкие частички. Они медленно оседали. Комната приобрела новый цвет. Белые простыни стали алыми. Цветы в банке покраснели. Тишина длилась несколько секунд. Потом послышался звук капель, падающих с потолка. За окном смеялись дети. Они беззаботно гоняли мяч. Обычный день. Мир шумел и жил. А в комнате, где пахло воском и медью, стало тихо, и только муха билась о стекло, пытаясь выйти наружу.