Изнанка добродетели

1792 год В не самом процветающем городке Дюгмон, затерянном во французской глубинке, лекарь Чимин Паке был явлением чуждым, а спустя несколько лет после своего прибытия — ещё и нежеланным. Его лечебница стояла в стороне от главной площади с белоснежной церковью — так же, как и сам он старался держаться на расстоянии от местного падре. Чимин старался мирно существовать в этой атмосфере удушающего благочестия, пропитанного суевериями. Он всего лишь мечтал жить тихой, спокойной жизнью и помогать людям. Он любил запах весенней травы, когда мир кругом пробуждался после долгой зимы. Любил перезвон церковных колоколов и пироги с ревенем. А ещё — смотреть, как снегопад укрывает бархатные холмы. Крамольные, привезённые издалека книги, острый ум и жажда знаний заставляли его искать истинные причины недугов, а не списывать их на божью кару или происки дьявола. Он помогал всем, ищущим утешения и страдающим от хворей, не делая различий между богатыми и нищими. Чимин был добр. Именно эта неразборчивая, бескорыстная доброта, стала его проклятием. Жители городка — те самые, кому он готовил снадобья, чьих детей спасал от лихорадки, — не могли — а скорее, не желали — поверить в его чистосердечие. Злоба и зависть, как ржавчина, разъели их души. По городу поползли слухи, сперва медленно: до чего успешен молодой лекарь, не иначе как сам дьявол ему помощник; а девицами, между тем, совсем не интересуется, как пить дать, мужеложец! Вскоре шепотки сменились мерзкими окриками, старухи плевали ему под ноги, а дети, завидев его, спешно переходили на другую сторону улицы. Стражники пришли за мсье Паке в самом конце октября. Промозглые дожди оплакивали ушедшие огненно-дымчатые пейзажи. Урожай был собран. Вместо удушливо-сладкого благоухания яблок, груш, тыкв и прочих даров земли в воздухе запахло сыростью, гниющей травой и отчаянием. Северные ветра уже сорвали со старых дубов и клёнов большую часть листвы, и она жухлым ковром устилала дорогу к угрюмому серому строению городской тюрьмы. В углублениях неровной каменной кладки пролегли склизкие дорожки клочковатого мха, крыша покосилась, а меж прутьев оконных решёток тоскливо подвывал ветер. Обвинение было громким, приговор — быстрым: чернокнижник и мужеложец должен пройти по «улице позора» и сгинуть в тёмном лесу. Напрасно Чимин пытался взывать к справедливости и объяснять, что за этими книгами будущее. — Будущее — ненаписанная глава. Кто дерзает читать по белой странице, обрекает себя на погибель, — назидательно погрозил ему пальцем святой отец, успешно исполнивший в этот раз роли и инквизитора, и судьи. — Жаль, что Святая церковь больше не практикует очищение огнём, я бы со всем рвением молился за твою бессмертную душу, пока твоё тело пожирал костёр. Чимин провёл ночь в маленькой, холодной и сырой тюремной камере, насквозь пропитанной запахами мочи, плесени и безнадежности. Ему не спалось. Маленькая чаша ржавого подсвечника была полна воска. Стекая по кособокой свече, он застывал, принимая уродливые формы, напоминавшие мягкие струпья, которые покрывают поверхность гниющих ран. Пелена иллюзий исчезла, как и не бывало, когда забрезжил серый рассвет. Низкие облака медленно откатывались в сторону, открывая тут и там ярко-голубые просветы, в которые устремлялись солнечные лучи. Наступал канун Самайна. Последний день для Чимина. Непролитые слёзы лежали на сердце камнем. Может, если дать им пролиться, вместе с ними уйдёт печаль? Но глаза Чимина оставались сухими. Он не злился — он ощущал ледяное, всепоглощающее презрение к тем, кто пользовался его трудами, а затем отвернулся. И впервые почувствовал не боль, а пустоту, которая жаждала быть заполненной… чем-то, названия чему Чимин определить не мог.

***

Хэллоуин в Дюгмоне всегда сопровождался буйством, масками и, что важнее, возможностью легально выпустить на волю всю скопившуюся желчь. А в этот раз для горожан было подготовлено особое, незабываемое развлечение. Ближе к закату Чимина вытащили из тюрьмы. Раздели до набедренной повязки, а на голову, вместо капюшона, который мог бы даровать ему хоть какую-то иллюзию убежища от жадных взглядов, надели ярко-алый бархатный берет — символ публичного осуждения и клеймо позора. В руки впихнули плетёную корзину: Чимин знал, что там лежит — ножи с зазубренными лезвиями, остро заточенные стамески, наверняка найдётся и долото. Падре проявил милость, позволив грешнику «освободиться» с помощью одного из этих орудий — плевать, что самоубийство считается смертным грехом, тут, в Дюгмоне, церковник был и за Бога, и за закон… Шествие началось. Дрожащего от холода Чимина под аккомпанемент колоколов, звонящих в честь праздника, и дикого воя толпы погнали по улицам. Камни, комья грязи, плевки и оскорбления сыпались на него, как град — город не знал жадности в унижении. Те, кому он спас жён и детей, теперь кидали в него самые гадкие проклятия. Он не сопротивлялся, не уворачивался. Просто шёл, ощущая, как физическая боль пробивается сквозь толстый слой его новообретённого, холодного презрения. Изредка ловил взгляды людей, искаженные радостной ненавистью, и впитывал их. На окраине города, там, где лес подступал к последним лачугам, шествие остановилось. Толпа, получив своё развлечение, повернула обратно, возбуждённо гомоня. Остались лишь пятеро стражников, вооруженных копьями. Чимин закрыл глаза и на секунду представил, как встаёт в утренней дымке солнце над пшеничным полем, как дрожит капля росы на тонкой паутинке, как… — Эй, чего застыл, двигай дальше! Болезненный тычок копьём в плечо вернул Чимина в реальность. Пронзительный холодный ветер пригнал чернильные тучи, грозившиеся разразиться ливнем. Реальностью была осень, облетающие дубы, грязная дорога, полуразрушенные каменные ограды, заболоченный луг в низине и густой лес. Его укололи копьём снова, на этот раз нажав посильнее и пустив кровь. Чимин вздрогнул, а стражники сально загоготали. — Какая чувствительная мадмуазель! — Шевелись, отродье, не заставляй волков ждать! Они погнали его дальше, размахивая факелами и улюлюкая, наслаждаясь его слабостью и своей властью над ним. Чимин чувствовал, как его тело начинает сдавать. В какой-то момент он споткнулся и упал. Стражники заржали. — Поднимайся, содомит! Или ты желаешь, чтобы моё копьё поближе познакомилось с твоей дыркой? Последовал новый взрыв веселья. Чимин, истекая кровью от многочисленных ран, стиснув зубы, попытался встать. Он опёрся на ствол старой, поросшей мхом осины и почувствовал, как его смешанная с грязью и потом кровь с тихим шипением впитывается в морщинистую кору. Кровь, наполненная не просто физической болью, но и чистой, холодной яростью, стала ключом — Чимин смутно припоминал, что читал подобное в какой-то старинной книге, которая попала ему в руки совершенно случайно и так и не заинтересовала по-настоящему. Не такой ли ключ нужен главе Ордена Геша? Факелы потухли, словно невидимые большие пальцы задушили пламя. Стражники разом заткнулись. А потом небо над ними начало медленно рваться. С тихим, шелестящим звуком ослепительная точка в зените превратилась в вертикальную трещину, протянувшуюся до самой земли. Ткань мира не лопнула, но разошлась причудливым разломом, источающим мертвенно-голубой свет. В клубах полупрозрачного сизого тумана виднелась фигура. Она словно не двигалась, но — возникала. Отозванный от своих экспериментов по достижению наивысшего наслаждения, в мир дождя и разочарований пришёл не обычный сенобит — глава Ордена, особа из адского пантеона. Сам Намджун Иглоголовый. Подол багровых одежд мёл землю. Участки освежёванной плоти открывали усеянные алой капелью мускулы, кожа сенобита и покровы его облачений плотно переплетались. Чёрные глаза смотрели из серых впадин; инструменты, свисавшие с пояса — ампутационная пила, трепан, небольшое зубило — были мокрыми от крови. Очевидно, призыв помешал его собственноручному погружению в физические аспекты агонии. В его лице не виделось ничего человеческого: лишь голод, от которого буквально кишки выворачивало наизнанку у того, кто осмелился взглянуть в чёрные глаза. И всё же Чимин не мог оторвать взгляд от этого лица. Его покрывали борозды, горизонтальные и вертикальные, создававшие строгий узор, подобный шахматному и болезненно-красивый, а на пересечении шрамов щетинились тонкие длинные гвозди. Возможно, когда-то они сверкали новизной, однако бесконечные годы лишили их блеска. Но это не имело значения, ведь гвозди были по-своему изысканны, и это подчёркивалось тем, как Намджун держал голову — он смотрел на мир с чувством усталой снисходительности. Ещё бы, ведь по сравнению с его знаниями о боли и её механизмах Святая инквизиция оказалась бы сборищем школьных задир… Возле его ног, вздрагивая и постанывая, устроилось существо, похожее на адского пса. Люди с болезненным отвращением всматривались в его черты, пока, наконец, не поняли, что это человек. Вернее, то, что некогда было человеком. Тело его было разорвано на куски, а затем снова слеплено, да так, что некоторых частей не хватало, другие же были перекручены и соединены чёрти как. И там был глаз, горящий глаз, смотревший прямо перед собой, и кусок позвоночника, лишённый мышц, и какие-то плохо узнаваемые фрагменты плоти. То, что такое существо могло жить, было крайне сомнительно, и тем не менее оно жило. Глаз, коренившийся в гнили, глядел пристально… Стражники рухнули на колени, в безмолвном ужасе закрывая лица руками. Их страх был так банален. Как и призывы глупцов, вообразивших себя выше этого мира. Все их желания сводятся к погоне за удовольствиями, похоти и жадности, а в конце концов перерождаются в страх — жалкий, простой и скучный. Но в этот раз призыв был иным… Намджун окинул взглядом людей. Чёрные глаза смотрели на всех разом и на каждого в отдельности. Долгие годы Намджун исследовал крайние границы ощущений. Сенобиты давно превзошли банальные понятия греха и праведности, удовольствия и боли. Для Ордена Геша, служителей Левиафана, реальность была всего лишь набором сенсорных опытов, а боль — просто одной из дверей, ведущих к высшему пониманию. Высший Мастер Боли, Намджун ощущал её предвкусие, однако люди находились слишком близко друг к другу, чтобы сразу определить, кому принадлежал призыв. Он медленно, почти с вежливым любопытством, обратился к ним. — Кто среди вас является истинным искателем? — его голос обладал стеклянной суровостью, завёрнутой в звон тысяч стальных цепей. Стражники, дрожа и размазывая по лицу слёзы и сопли, залепетали, заскулили на все лады: «Не мы! Это его кровь! Забери его!». Намджун склонил голову к плечу, словно большая багровая птица, и с интересом посмотрел на Чимина. Кровавые узоры на обнажённом теле, алый берет, испачканная кровью корзина, а в глазах — ответный холодный интерес. Начальная эстетика Муки, ах, какой материал, сколько бы он мог сделать с этим мальчишкой! — Твоя кровь открыла дверь. Готов ли ты следовать за нами? В зрачках Чимина заплясал мертвенно-голубоватый свет. — Прежде чем идти, я хотел бы отблагодарить их, — произнес он, и этот голос был человеческим только наполовину. — За то, что вывернули моё сердце наизнанку, пока я мечтал помогать людям. Научи меня. Внутри Намджуна что-то сдвинулось. Он почувствовал нечто, похожее на восторг. Этот человек не молил о спасении или пощаде, он просил о знании. Инстинктивно понял, что боль — инструмент, а не наказание. Он уже был почти готов. — Человеческие мечты… такая благодатная почва для семян мучений. Но я вижу, что с мечтами покончено, — произнёс Иглоголовый с каким-то новым интересом. — Что же ты предпочитаешь, боль или наслаждение? — Я бы выбрал наслаждение болью, — Чимин глубоко вздохнул, словно изготовившись перед прыжком. — Прекрасно, дитя! — Намджун ухмыльнулся. — Ну что ж, тогда начнём? Он кивнул, позволяя Чимину действовать. Сенобит с давно забытым волнением ожидал художественного представления. Один из стражников вскочил и уже собрался бежать, когда Чимин ударил его сзади, вонзил нож под лопатку. Человек взвыл, а Чимин выдернул нож из раны и вонзил в него ещё раз. Потом ещё и ещё. А потом счёт ранам потерялся. Чимин не просто резал — он препарировал, извлекая не жизнь, а крик, самую чистую форму эмоции. Он делал то, что умел лучше всего — работал с телом. Стражник, шатаясь, прошёл несколько шагов, завывая и всхлипывая. Лоскуты одежды и кожи свисали с исполосованного туловища причудливой алой бахромой, кровь стекала по ногам. Наконец, через, казалось, целую вечность этих метаний и воя он споткнулся и рухнул лицом вниз. — Господи… — начал причитать второй, когда Чимин повернулся в его сторону, но не успел закончить фразу. — Разве он похож на того, кого волнует мнение Бога? — безразлично изрёк Намджун. Чимин уже полоснул мужчину по шее, точно заправский мясник. Кровь так и хлынула из раны, толстой густой струёй ударив в холодный воздух. Мужчина жалобно застонал низким глухим голосом. Рука его поднялась к горлу, видимо, он намеревался зажать рану, но Чимин снова поднял нож и полоснул его по руке, затем — по лицу. Тот испустил не то стон, не то рыдание, упал в лужу своей крови и забился в агонии. Трое оставшихся стражников наблюдали за этой бойней широко раскрытыми безумными глазами. У одного не выдержало сердце; взгляд его потускнел, он грузно осел на землю и испустил дух. Двое других, словно придя в себя, рванули прочь от места расправы, но было слишком поздно. Что-то блестящее и змеистое ринулось из-за спины Намджуна и поймало одного за затылок. Через секунду появились ещё три цепи, оканчивающиеся крюками. Цепи обмотались вокруг шеи, груди и талии завопившего от боли человека. Сенобит прислушался к звуку, как истинный ценитель. — Визгливо и дёшево. Цепи рванули в три разные стороны, вмиг разрубив человека на части. Он замер на миг с ошарашенным видом, затем его голова скатилась с шеи и с омерзительным шлепком ударилась о землю. Через мгновение за ней последовало тело, и по земле рассыпались внутренности. Намджун щёлкнул пальцами, и цепи впились в руки, ноги и лицо застывшего в параличе ужаса оставшегося мужчины. Тот словно завис в воздухе, удерживаемый цепями. Он надрывал глотку в захлёбывающемся натужном крике, а зазубренные крючья с мягким чмокающим звуком всё глубже впивались в плоть. — Немного лучше, — кивнул Намджун, и крик смолк, точно его отсекли острым ножом, а ошмётки тела вперемешку с кровавыми брызгами рассыпались по голым кустам бузины. Цепи зазмеились к ногам хозяина, устроились слева и подняли крюкастые головы, как готовые ринуться в бой кобры. — Ничто не сплачивает так крепко, как пролитая вместе кровь, — наставительно сказал Намджун разукрашенному с ног до головы своей и чужой кровью Чимину. — На это раз крови было даже больше, чем слёз. Намного больше, — сенобит воззрился на лекаря с выражением, похожим на любопытство. — Сладостны ли были их страдания? Чимин угрюмо покачал головой: — Но они так быстро умерли. Я не успел понять… Гримаса, отдалённо похожая на улыбку, исказила губы Иглоголового. — Ты понял всё, что нужно. Смерть — это финал. А боль — это бесконечность. Левиафан не ищет смерти, он ищет ощущений, — он коснулся щеки Чимина холодными пальцами. — Закрой глаза и смотри широко. Чимин повиновался и смотрел… Он увидел сумрачные горы, состоящие сплошь из лестниц, по которым нужно подниматься, чтобы спуститься. Лестницы сменялись багровыми пустошами до горизонта, по потрескавшейся земле которых двигались фигуры в багровых балахонах с капюшонами. Пустоши таяли, уступая место бескрайнему тёмному морю, и в его глубинах угадывались очертания городов, затонувших задолго до того, как первая обезьяна взяла в руки камень. От всех видений веяло мучительной тайной — такой, которую хочешь разгадать и боишься, потому что понимаешь: есть такое знание, которое уничтожит и душу, и разум… Чимин открыл глаза и облизал губы. О, как возжаждал Намджун прикоснуться к нежной гладкости чужого рта! Оставить свою печать, заклеймить. Что ж, у них впереди столько времени, боли и наслаждения: он вылепит себе демоническую пару. Он протянул руку. — То, что люди считают болью, лишь тень. У боли есть лицо. Позволь мне показать его тебе, — Намджун протянул руку Чимину. — За этим порогом наслаждение есть боль, и наоборот. Ты познаешь и то, и другое сполна. Присоединяйся к Ордену. Приди и исследуй с нами все, что лежит за границами твоего жалкого мира. Чимин без колебаний вложил свою окровавленную ладонь в чужую и твёрдо произнёс: — Да будет так!

***

2017 год Хэллоуинская ночь в этом году выдалась на удивление тёплой. Уже порядком пьяная компания из пяти молодых мужчин сидела вокруг ярко пылающего костра, смеясь и дурачась. Воздух пах сосной и дымом, ветер тихо гудел в верхушках деревьев. — Ладно, последняя байка, — сказал Хортон, отхлебывая пиво. — Говорят, если найти в лесу старую осину… — О, это старье! — отмахнулся Юджин. — Типа, если на осине оставить кровь в полнолуние, придет чувак с гвоздями и… и заберет твою душу в ад? — Не в ад, а в лабиринт. Они вроде не наказывают, а дают высшее знание и ни с чем не сравнимое удовольствие, — с пьяной важностью поправил Джек, который всегда любил подчеркнуть свою начитанность. — И надо, чтобы это была осина, потому что… — …потому что на ней типа повесился Иуда, вот и открывается портал, — снова перебил Юджин, закатывая глаза. — Ну что, кто хочет почилить с демоном? Смех вспыхнул с новой силой. Всё это казалось невероятно забавной и весёлой идеей. Они встали, шатаясь, и, вооружившись фонариками, нашли подходящее дерево. — Это точно осина? — глупо захихикал Генри. — Точно не баобаб, — усмехнулся Юджин и вынул из кармана перочинный нож. — Давайте руки. Джастин, самый трезвый из них и самый тихий, попятился назад. — Парни, мне это не нравится, давайте без меня. — Эй, сцыкло, будь мужиком! А то так и помрёшь девственником! — загототали друзья, хватая его за руки. — Попросишь у демона парочку тёлочек с большими сиськами! Под хихиканье и пьяную браваду Юджин надрезал пальцы, и они размазали свою кровь по шершавой коре. В шёпоте ветра сами собой возникли слова на чужом пугающем языке. Воздух словно пошёл рябью. Веселье умерло. Ствол осины зализали языки холодной голубизны, которая через несколько секунд раскрылась мертвенно-бледным порталом. Оттуда вышли двое в багровых облегающих комбинезонах — один высокий, крупный, с утыканной гвоздями головой; другой пониже, с корзинкой в руках. — Вы исполнили призыв, — Намджун обвёл взглядом людей, наслаждаясь тем, как ужас — чистый, животный — заполняет их лёгкие. — И сколько бы веков не прошло, главная ошибка всегда в наивной вере в то, что человеческое понимание наслаждений совпадает с пониманием сенобитов. Намджун, не отводя чёрных глаз от застывших как изваяния мужчин, обратился к своему спутнику. Его голос был спокоен, нежен и ужасен. — Они молоды, наивны и полны праздности. Они ищут ощущения, которые их мир не может дать. Намджун сделал паузу, его гвозди отражали тусклый свет. — Приступай, любовь моя. Чимин медленно шагнул вперед и церемонно поклонился. Он не выглядел ни злым, ни мстительным. На его лице играла ласковая, почти отеческая улыбка. — Господа, — начал он, делая шаг, и голос его тёк подобно мёду. Он поднял корзину, демонстрируя содержимое: микротом, лазерные зажимы, хирургические скальпели, ранорасширители. — Я… есть… боль…